Останемся Счастливы?

      День начался прекрасно: с любимого звонка ненавистного будильника и пары фраз надоедливой соседки. Но собственная квартира дышала тишиной, покоем, и, пожалуй, немного — корицей. —Какой ты неуклюжий! — И вновь с треклятой лестницы слышится шум. Но шум и гам такой привычный, что даже родной.       Очередные репетиции в театре. А я, сидя на углу кровати, дышу солнечным светом, который позволяет видеть блики на моих ресницах. Остаться бы здесь навечно… Навсегда. Собрать бы мне силы в кулак, и выйти из состояния блаженства. Маринка опять драму разведёт, если опоздаю. Я, между прочим, личность творческая — обижусь и настолько же трагично пойду стреляться. Из револьвера, между прочим, и не нужно напоминать мне, что это муляж. Но всё же, без каждой из деталей мозаики, из которых закладывалась моя жизнь, я не мог представить себе существование. А если и получалось — слишком пресно, никакой перчинки!       Выдох — и белые брюки опускаются на бёдра. Вдох — и кремовая рубашка оказывается на плечах. Пора возвращаться в зал, иначе с моими ролями я стану похож на трупа. Как верно подмечала соседка — она стала словно бабушкой всему нашему разношёрстному коллективу — с постоянными репетициями я перестал нормально питаться. И продолжал возмущённо отмахиваться от её заботливых рук, когда она подсовывала мне, кажется, что-то приличное. Самой, поди, нужно. А я не бедствую…       Велосипед, пакет с орехами и сухофруктами, латте в ближайшей кофейне — какой очаровательный бариста! — и я мчусь по дороге к зданию театра. Кажется, сегодня будет напряжённый денёк — или напротив, каким то чудом генеральная прогонка отменится.

Я покажу тебе всё через призму твоей реальности

      Ах, Петербург! Город мечтателей, алкоголиков, громких слов, невообразимой архитектуры, что дышит прошлым… и бездушных зданий. Центральный район, Невский Проспект, даже книга написана про тебя, местечко! Набережная рядом, адмиралтейство и множество, множество разных кафе, пестрящих своими громкими, необычными названиями и разнообразием оттенков. Удивительно, но лучшим своим боком это место показывалось утром — до десяти, или же ночью — с двенадцати.       В другое же время, здесь было попросту не пройти! Иногда я жалел. Да что уж, иногда — всегда. Выбираясь сюда с компанией, и не бронируя столик, найти место было уж крайне проблематично. На улице было слишком тепло даже для мая — всего то первые числа, а мне было так комфортно в подобном одеянии.       Театр Драмы имени Гоголя. Любимый, родной, вечный… Я оставляю велик на привычном месте… И что-то неуловимо меняется. Ты заявляешь, что всё будет, как было       Марина подходит ко мне с видом побитой собаки. Глаза не блестят злостью за опоздание — привычно. Смотрит мягко, слишком по-доброму… Наш администратор никогда так не взглянет. Сохранять спокойствие не получается, и я вопрошаю, глотая медленный дым её сигарет. Он, словно наркотик, успокаивает, но вызывает привыкание — хоть что то на своём неизменном месте.       И ответ бьёт больнее, чем можно представить живую пощёчину на глазах у тысяч людей. Агония — так ли ощущается потеря всего, что было когда либо? —Ты здесь больше не работаешь, Альберт. Мне жаль. — Стоп. Альберт? Но я же…       Сон вырывает противным, омерзительно липким, ледянящим кожу и кости потом. Я почти не дышу — а в глазах копится влага. В чьей жизни я так неудачно побывал, если через сон можно подобное видеть? Я ведь никогда и не слышал о подобном театре… Как жаль, что потерять сцену для меня означает потерять всё. И никаких серьёзных, генеральных сегодня определённо нет. Но и сходств так много, чересчур. Актёр, Питер, Невский… Я восторгался этим. Всю сознательную жизнь… Руки тянутся к экрану телефона, набирая в поисковик «Театр Драмы имени Гоголя». Ни одного результата, ничего даже близко похожего. Выдумка измученного прочими ролями разума. И нужно собираться — работа не ждёт. Задумайся, зачем живёшь?       Мой черный джетур, машина, ради которой приходилось впахивать, как чёрт проклятый — и вот он — Мариинский. Огромное здание, поражающее своими постановками людей. Набережная канала Грибоедова, Римского Корсакова, церковь с золотыми куполами… Какой ласковый, привычный вид! До Невского рукой подать. И столько красивых закатов я видел здесь. Ничего не меняется здесь день за днём: всё также актёр играет роли, по-прежнему радость мешается с цветами и букетами в бокалах игристого. И спустя столько лет, я знаю, что не зря убивал здесь свою юность… В наушниках, под песни, ставшие саундтреком этого времени — «Зачем топтать мою любовь», «мама, мы все тяжело больны, мама, я знаю, мы все сошли с ума» — и я до сих пор так ясно помню каждое слово. Кино… Цой. И отчетливо переносил слова на себя: через день будет поздно, через час будет поздно… Но я успел поймать этот момент мимолётного лунного счастья. Руки прочь, прочь от меня!       Я зашёл, проходя на сцену. Ну конечно, ничего не начинали — разгильдяи! Ох, черт, это я пришёл рано… Впрочем, это не отменяет их неукоснительной вины. Но на лице всё же прокалывалась улыбка, лишь краешком губ, самым закалённым отпечатком на мареновых устах. Глаза усталым прищуром смотрят из-под бледных, но длинных ресниц на освещённое лампами помещение. Никогда не замечали, что во дворцах Петергофа пахнет корицей? Мне всегда так казалось. Я смою грим, но я не стану другим… Я счастье и горе стёр…              Гримёрка, как всегда, наполнена запахом пудры и косметики, духов, крепкого кофе и мяты. Непривычно тихо, хотя я видел пару своих коллег. Пытались проснуться, лениво помешивая… Кажется, рядом стояла баночка Monarch с орехом. Неплохой выбор, мне нравился из той же линейки, но карамельный. Но больше бесило, когда мою кожу сравнивали с дымчатой розой. Хотя, на особых участках — я сравнивал! Мне казалось, что тосканский цвет весьма походит. Мне, может, самому моя смуглость не нравилась! Хотя, кому я так нагло вру: притягательной она была точно. Сомнений быть не могло. —Привет, ребят. Живы? —Роберт, привет, дорогой. Живы.       Бледность не пошла бы, хотя бы принимая во внимание мои волосы: черные, как смоль. Во всяком случае, я видел недостатки; но то, как создала природа, изменить не в силах. Да и не зачем. Я твоих фантазий — страждущий герой… —Серёж, завари мне, а? Буду премного благодарен. — Я позволил себе шутливо откланяться. —Наш южанин решил снизойти до орехов? Удивительно. Ренат! Эй, хрен ты телефонный, погляди!       Невольно я призадумался, насколько во мне видна досада и выглядывающее недовольство шутками нашего комедианта? Вопрос. Ну попросил я, хоть и сначала прямо в магазине громко разглагольствовал о том, что лучше брать карамель, ну, и? Виноват. Угрожал, мол, да я с вами больше никак и никуда! Хотя после сам оценил. Предположим, было. —Серёжа-а! Долбач. Бесишь меня, дай, сам, блин, всё сделаю. — Так и нужно было с самого начала, иначе этот тюлень и не пошевелится — собственно, трогаться с места тот и не собирался. — Молока в холодильнике не имеется?       Судя по всему, вопрос был воспринят как риторический, и я, грустно проходя на другой конец комнаты, обнаружил сливки. И вот какая вероятность, что они не просрочились? На запах и вид… Я бы отнёс к категории «прилично, но доверия не внушает». Кто не рискует, тот не пьёт вкусного кофейка, поэтому мысленно оставляя завещание — не себе, естественно, а своим рецепторам, если придётся пить с прокисшим, вылил их в кружку. Не свернулось — уже праздник. Голова сразу пришла в полное сознание с первым глотком. Обожаю кофе. Кстати, о кружке. Её мне подарил Ренат на год пребывания в театре. Забавный керамический лягушонок с множеством блёсток, объемного орнамента и отлично удерживающий тепло. Кажется, никогда… нам на планете этой не встретиться. —Доброе утречко, ребят. — В нашу пока что скромную, — из трех то парней, — впорхнула Алла. Нежная хрупкая девушка — ростом то всего метр с шестьюдесятью. Её и по другому, как девушкой, не назовёшь никак: среднего телосложения, больше к худобе, аккуратный пучок, нос с прикольной пимпкой, на которую было забавно тыкать, и глубокие, карие глаза. Чуть пухлое лицо — милая особенность. Ну кролик, не иначе! Бурундучок! Невозможно не любить. Ни рявкнуть, ни кричать не имеет возможности да и поводов: обидеть её — убить повальным выстрелом настроение половины коллектива. Ещё четверть сохранят нейтралитет… А оставшиеся сорванцы пойдут в атаку. Насколько давно к ней пытался хоть как-то подбить клинья стесняшка Ренат — известно никому не было. Возможно, пару лет, но вот его уверенность в сети, на сцене, с друзьями и прочим никак не вязалась с образом мямли в радиусе взора объекта обожания.       В итоге, уйдя в мысли, я ответил маханием руки и кивком, пока девушка щебетала что-то о новом спектакле, который будет готовиться на открытие осеннего сезона. Позже послушаю: слухи редко оказываются верными, кто бы их не распространял, даже — если это самый надёжный в мире собеседник. Ошибётся — и концы в воду. Рано ещё, рано тебе сдаваться…       Хоть на ромашках гадай — любит не любит, как говорится, — что на уме самого старшего и профессионального актёра из нас, в этой комнате… Да и вообще, в коллективе моих близких друзей и этом спектакле. Сергей — но проще звать Серёжей, мол, обидится ещё — по возрасту кличут полным именем. Сорок восемь лет человеку, а на такие детские нападки реагирует! Самым любимым занятием всех — от актёров, звукорежиссёров до гардеробщиц и буфетчиц было доказывать мужчине, что он совершенно на свой возраст не выглядит. Что, кстати, так и было — подтянут, спортивен, и лишь редкие морщинки выдают.       Подобное пресекалось множество раз, да и то в шутку: ну кому не понравится слушать о себе? Раньше смущался, а позже вольготно располагался на поверхности, на смеха устраивая целые представления с поистине незабываемыми, сценически достоверно выстроенными монологами.       Вот такая собиралась компания в первые минуты открытия театра. Много ещё ждать людей… Но из самых близких мне недоставало лишь одной — одной женщины. Инесса, Гликерия, Афина — всё то её золотые сценические имена. В реальности же эту — как в шутку называл её Серёжка — машину для убийств звали ангельским именем Серафима.       Она играла во многих постановках и была высокой, несколько тучной и со заковыристым, сложным характером. Настоящий алмаз режиссёров и постановщиков. Как в драме, так и в комедии, цены ей не было — и поэтому одно её слово, и менялись костюмы, заменялись люди и переносились репетиции. На премьерах ей всегда доставались восхищённые взгляды от робких зрителей, что смущенно протягивали ей конфеты и цветы. Всем, конечно, доставались почтенные лавры — мы не могли их сравнивать. Но Серафима! В второстепенной, главной, любой роли она играла как бог.       Обожаемый и признанный современниками. Иметь такого человека в группе друзей было мало того, что почётно, и воспринималось как-то, что вы под опекой. Но вот наше с ней знакомство прошло уж в очень необычных обстоятельствах… Ещё до моей карьеры в Мариинке. Точнее, в самом ещё начале пути.       Четыре в одном, паршивый и отдающий гадостным сухим молоком, сладкий кофе из пакетика, заваренный на половину кружки кипятка — проклятущая репетиция, и мудак тот, из-за которого перенесли её на час раньше. На автобус я мог успеть… но проблема в том, что он ехал проклятые тридцать минут! Для нормального, из банки, нужно было ждать, пока чайник закипит на полную — иначе не растворится. Я не успевал, и крыл трёхэтажном матом всё, что попадалось под горячую руку. Ни разу не повторился, что ж сказать. Актёр нашёлся… Емаё, тумбочка!       Как нужно было вылететь из квартиры, забыв её закрыть?! Ладно, хоть одет прилично. Первый месяц в спектакле, и если меня вышвырнут сейчас… Хоть и у меня пара монологов, это тоже важно! Так сказал постановщик. О боже, позорище. Куда возвращаться то? Автобус, на моё счастье, задержался у остановки: какая-то женщина слишком долго рассчитывалась… Под аккомпанемент моего тяжелого дыхания, ухватившись за поручень, я ждал остановки, на ходу прикидывая, что осталось сорок минут до начала. В принципе… Красное от бега лицо скроется за пудрой. В размышлениях о том, насколько сильно мне попадёт уже от гримёра, я вывалился из автобуса, замечая, как актриса, которой отдана главная роль, курит у черного входа. Какого хера.? На ней нет ничего: обычная футболка и брюки. Почему? Сегодня же генеральная прогонка! —Здравствуйте… Э, Серафима? — видимо, мой голос слишком дрожал, не каждый день я общаюсь с подобными. —Привет. Че делаешь тут? — я опешил, хлопая глазами. Это же она перенесла… О чём речь? —Репетиция должа же быть, или нет? Вот, стою… —Да я видела, как ты вылетел с автобуса. Колобок в виде шпажки. Ребёнок, а ты на числа давно смотрел? Рука рефлекторно опустилась в карман, и я взирал на экран немного разбитого телефона. Двадцать шестое февраля, семь пятьдесят девять… Воскресенье. Почему моя жизнь с каждым днём всё похожа на жизнь персонажа дешёвого ситкома, где плохо слышно закадровый, наложенный смех?! Женщина взирала на меня, как на потерянного котёнка в перекосившейся, забавной шапке — лучше б на числа смотрел, чем о тепле заботился! Ненавижу такие взгляды. Вроде сочувствует, а вроде насмехается. —Пошли, ребёнок. Чаем напою. Или предпочтёшь что покрепче, а? Автобус ты хрен дождёшься, это был последний за час, а то и два, сам знаешь, да и я головой отвечаю. — Она ткнула меня в бок, открывая дверь и стряхивая сигарету. Она зашипела о холодную урну, минутой позже там и оказываясь. Чёрство и холодно — так же тушат людей… Так, стоп, никакой философии! —Кофе хочешь? — видимо, мои глаза загорелись, и она молча достала баночку, лишь с улыбкой щурясь. Милая… — Тебе сколько, дитё? —Полторы, пожалуйста. — Ну, а что? Зато без сахара пью! —Сердцу здоровья, — она изогнула бровь, наливая кипяток, — и желудку удачи. В кабинет зашёл статный мужчина в очках и пиджаке. Я весь сжался — кто это? Новый человек, если он будет просто-напросто против моего нахождения здесь? Я уже не особо хотел возвращаться домой, в абсолютно пустую, съёмную квартиру, где ждала меня, максимум, одинокая и немытая кружка из-под кофе. Я не жалел. Ни о том, как всё сначала не задалось, ни о студенческом времени, что было совершенно невесёлым. Единственное, что тогда верно сказала мне Серафима, и что отпечаталось в уме — не нужно влезать в драму, если её нет. Казалось, как просто держаться этого, но так хочется!       Мужчина смотрел на меня через призму своих явно дорогих очков, и я бегал глазами, как щенок, прося: нет, пожалуйста, не выгоняйте! Не нужно разрушать единственный светлый момент за весь сегодняшний день! Пугала и моя новая знакомая: взгляд её, строгий до неприличия, словно потух огонь, уступая место льдам, тут же был обращён на меня, мол, "выйди". Кофе не успел даже остыть, как я принялся вставать, зацепляя рукой рюкзак. С чего я вздумал, что могу находиться здесь - в месте, которое сам считал святыней? Наивный. В глазах застыл вопрос: почему вы теперь смотрите на меня, как на падаль? Или это я снова... Преувеличиваю? Это всё я? Громкий хохот Серафимы заставил меня оглянуться, а когда я сощурил глаза, не понимая, что, блин, происходит здесь, она во всю колотила этого статного мужчину, будто давнего знакомого. —Малец, чего встал? Это ж Серёжа! Вы, правда, не знакомы, но просто знай: он очень уж любит примерять роли! А тут ты ещё подвернулся. Ну всё, всё, Серёга, давай, снимай это всё. —Ну вот. Меня раскрыли. - он жалобно вздохнул, подавая мне руку. Какого хрена? Что происходит? Я слишком туго соображаю для актёра. Но руку я всё же протянул, изображая всё также на лице шок. —Всё из-за тебя! — Они начали шутливо препираться, пока я глотал мягкий напиток, делая пометку в голове насчёт этого кофе. Вот так, оказывается, вливаются в коллектив? Пожалуй, мой две тысячи семнадцатый был полон желания только выжить — и построить карьеру. Утопия. И пусть тогда все было отвратительно и с режимом, и с жизнью, это привело меня сюда. Жалеть о чём-то - отвратительная вещь, а в моём случае она ещё и смахивала на неблагодарное лицемерие. —Кудрявцев, б...блин! - на меня рявкнул Ренат, показывая, что пора бы и идти с уютного места работать. Не Алла, он бы и похлеще сказал. Идиот, давно бы поговорили... —РОБЕРТ!

***

Теперь на тебя точно обратят всё внимание Я всё сделаю ради этого... мне нужна сцена, и я сделаю ей весь мир. Ужас в моих глазах. Боль. Страх. Измени свою внешность, будь другим, выделяйся Но я не хочу! Я и так необычен! Сцена не достойна всех этих страданий, которые я свалил на себя! Будь не таким, как вся эта бездушная масса Я отличаюсь... Я честно говорю вам, я не похож, я другой, помо... Помогите! Вытащите меня из этого ада, в который я завлек себя сам! Мне не нравится маска Терпсихоры... Я хочу домой! Выбери не себя, а близких, друзей. Необычно! Не хочу. Закрою глаза, заткну уши! Я не-хо-чу! Не хочу жить, слушая вас, вы сами ничем не отличаетесь, скрывая ваш жалкий истерический гогот под жизнерадостный смех! Держи лицо, ты актёр. Молчи.Кричи шёпотом. Я буду кричать так громко, как мне вздумается. Почему ты идёшь ко мне? Зачем ты затыкаешь мне рот? Я достоин!

***

      Сережка стал не только лучшим другом в театре, но в жизни. Чего только стоят наши посиделки с Симой в баре, когда самым философским вопром на вечер становилось "чем запить эту дрянь сегодня?" Но это было лишь периодом. В какой-то степени - то есть, во всех отношениях - мне точно нравилось, что бары сменились на кофейни и корейские стрит-фуды. Безопаснее, вкуснее и цивилизованне. Нет, конечно, мы не дрались на улицах пьяными, не падали в лужи, как с трамплина, не употребляли и не делали пьяные тату. Такой дичи мы не творили, но однажды... Мы хотели побрить Серёгу налысо. Спасибо мастеру, который просто покрасил его в блонд - нам хватило, а на утро дружно решили, что удачные премьеры с этого дня мы отмечаем точно иначе. Спиваться в мои планы точно не входило. С тех пор мы открыли для себя множество уютных местечек, и сделались там постоянными посетителями. А когда до двух девушек барист дошло, где они видели нашу компашку идиотов, на спектаклях появились самые преданные поклонники.