BLOOD&GUTSINHIGHSCHOOL

«Нет выхода, нет выхода. Нет выхода.» Он сидел и смотрел в стену. «Выхода нет. Выхода никогда не было и никогда не будет. Проклятый. Я весь проклят и грязен, рожден с дурной кровью. Сделанное. С меня хватит.» У кого-то нормального не было бы таких мыслей, как у него. У кого-то сильного. У кого-то настоящего. Когда он впервые увидел эти глаза, ослепляющие, как солнце, сквозь деревянный забор фермы. Как будто дьявол шел прямо к нему, чтобы увести его куда-то, что имело значение.— «Это человек, достойный поклонения.» Он подумал. «Это тот, за кого стоит умереть.» Это были неестественные мысли, но иногда...…И это была не его вина, он родился неправильным и грязным. Он убивал, когда его просили, он трахался, когда его просили, он ложился на колени и умолял, как собака, когда его просили, говорили ему монахини, одна из них, сестра Августина, говорила: “Генри, ты как собака. Ты отдаешься первой же капле нежности, не так ли?” Это было после того, как он рассказал ей о том, о чем не принято говорить. Генри. Но ведь это было даже не его имя, не так ли? Забавно. Без имени. Без семьи.. Не совсем. Никто из них не заботился о нем так сильно, как он заботился о них. Он мог умереть, и возможно, в одну секунду их бы это обеспокоило. Но он был пот.ря.сен. Он уже два года на коленях просил милостыню для Томми, и у него до сих пор не было ни ИМЕНИ, ни СЕМЬИ. Просто пес, которого все зовут ПСОМ, как бездомную немытую гончую, пришедшую просить милостыню у черного хода. Он следовал за Дьяволом по пятам, как собака, тявкая, чтобы привлечь к себе внимание. Сестра Августина, чертова пизда, все это время была права. Сестра Августина была первой, кому он рассказал об этом. Позже он подумал, что если бы он рассказал кому-нибудь из своей семьи, все было бы по-другому. Они бы обняли его и усадили рядом, что было бы его единственным сокровенным желанием, и сказали бы ему, что это нехорошо, и что он не был неправ, и что они любили его всем сердцем. Его не-семья была могущественной, их следовало уважать, они обеспечили бы ему безопасность. Они сделали бы из него настоящего мужчину, который стрелял бы из пистолета и трахался без проблем, никогда не дрожал, не хотел и не лаял. Но это было то же самое, что и с сестрой Августиной. “Почему никто не хочет мне помочь, почему никто не хочет мне помочь, почему они ненавидят меня? „ Во второй раз, когда он кому-то сказал, да. Во второй и последний раз, когда он кому-то сказал - он сказал Томми. ”Священник. Он что-то сделал со мной.„ Намекая, намекая, и Томми, который был обнажен по грудь. Он выглядел почти как девочка, его тело было таким худым, а на ресницах запеклась кровь. И Томми тоже было все равно. Забытый. Велел ему взять пистолет, вместо поцелуя дал ему пулю. Он хранил ее в коробочке, предназначенной для обручального кольца. В коробочке было кольцо, которое у него никогда не будет, для девушки, которую он никогда не сможет полюбить. Его собственная маленькая капитуляция перед своими желаниями, пуля, которая связала их воедино, с вырезанным на ней именем другого дьявола. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ »- он думал об этом все время, когда они просматривали счета, когда сидели рядом друг с другом в тихом довольстве. Никогда не говорил ничего подобного, даже не намекал на это. Это был единственный раз, когда он был по-настоящему счастлив. Вопреки здравому смыслу, он думал, что Томми отвечает ему взаимностью. Не так, как он любил Томми, а по-своему. По-семейному, так, как любят брата. Какое-то время он думал, что стал любимцем Томми. Но на самом деле никто не был любимчиком Томми. Они были его рабами, они были его наложницами, они были его сыновьями, они были его братьями. У них было много общего, и никто из них не любил друг друга. Он подумал, что, возможно, они с Томми понимали друг друга. Каждый из них был таким несчастным, каждый из них был заключен в тела, которые требовали внимания. Каждый из них был черной дырой, отражающейся эхом друг от друга. Майкл хотел навсегда спрятаться в тени этого человека, в своей личной пустоте, где ничто не могло бы причинить ему боль. Он ошибался. Он не был трусом. И ему пришлось взглянуть фактам в лицо. И факт был в том, что никто его не помнил. Его мать не помнила, его двоюродные братья не помнили, Томми не помнил, а Хьюз, Хьюз даже не узнал. Это было больнее всего. Хьюз смотрел сквозь него, сквозь мальчика, которого он убил, как будто тот был никем, как будто его просто не существовало. А может, так оно и было. Может, он не был ничьим братом, кузеном или сыном. Что тогда оставалось? Теплое красивое тело, лежащее грудью вниз, готовое вот-вот угодить в петлю, и все это ради любви глупого человека с красивыми глазами и без души. Что еще он мог сделать? Сказать "Нет"? Томми сказал: "Возьми деньги". А не произнесенное слово было “ШЛЮХА”, что он и имел в виду: "Возьми деньги, ШЛЮХА". Другим не произнесенным словом было "МАЛЬЧИК БЕЗ ИМЕНИ". "Возьми деньги, ШЛЮХА БЕЗ ИМЕНИ." Он наказывал Генри-Майкла за какое-то неназванное преступление. За его противоестественные наклонности. Томми, должно быть, знал о его великой, мучительной, ужасной любви. О том, что с ним было не так. Если бы он был нормальным, у него было бы имя, единственное и неповторимое. Если бы он был нормальным, мужчины не хотели бы постоянно насиловать его.. Майкл-Генри без имени взял деньги, плату за убийство, плату за самоуничтожение. Он взял деньги, потому что думал, как и всегда, что« если я буду любить его больше, чем других, если я буду относиться к нему лучше, чем к другим, если я буду делать то, что он просит, если я буду убивать, если я буду калечить, если я продам ему свою душу,– возможно, он будет заботиться обо мне, возможно, он меня полюбит » Но дьявол работает не так. « Я убивал ради него, а он забыл меня.» Теперь он знал лучше, чем любое другое имя. БЕЗ лица. НИКАКОГО тела. Охранник, который уложил его и прижимал его тело к волнам, пока оно не истекло кровью, снова обернулся, ухмыляясь. Они окружили его, как акулы, а он был слишком слаб, слишком привык подчиняться Томми, чтобы что-то предпринять в ответ. В первый раз он был еще мужчиной и пытался сопротивляться. Но после этого. Да какая разница, в самом деле? Кого это волнует, когда тебе ослепили и вырвали глаза, а член отрезали от кончика? С таким же успехом он мог быть женщиной, с таким же успехом он мог быть мертв. «Дурная кровь, пустая кровь, в которой ничего нет. Взываю к акулам в воде. Может быть, я попал в сказку, может быть, все это чистая страница, может быть, история закончилась, и все это, в конце концов, нереально.» Никто не читал "Идиота", когда он учился в школе. Та часть, где рассказывалось о петле, всегда вызывала у него особый ужас. Когда приходится тащиться на сцену, зная, что ты вот-вот умрешь, ты примиряешься с этим. Только для того, чтобы в последнюю секунду натянуть веревку. Какой безумный поступок - отнять это у человека. Заставить его продолжать жить. Никто не мог решить, что лучше - умереть или продолжать жить. Нет, это было ложью В конце концов, он был трусом, и он хотел жить больше, чем когда-либо хотел чего-либо за всю свою жизнь. «Ты проводишь жизнь, моля о смерти, а когда она приходит, ты ее не хочешь. Какая, блядская, неблагодарность.» Еще одна истина. Если бы ему дали такую же отсрочку, как Достоевскому, он бы снова умолял на коленях. Прощения не требовалось. Он уже простил. Если он выживет, на этот раз он будет служить гораздо лучше. Дело было не в том, что никто не думал, что он когда-нибудь получит то, о чем мечтал в тайниках своего сознания, поздней ночью, когда никто, кроме него и дьявола, не спал. Просто другого выхода больше не было. Это было у него в крови, кем бы он ни был, как бы его ни звали. Прежде всего, он был рабом. Любовь овладела им и не отпускала его. Даже его мертвое тело все еще стояло бы на коленях. «Что означает слово "БРОСАТЬ вызов"? Я не знаю. Я люблю. Я не помню времени, когда меня не было в четырех стенах. Я РАБ, меня зовут РАБ. Любое другое имя - ФАЛЬШИВКА. Меня зовут не Генри, меня зовут не Майкл, меня зовут так, как тебя зовут, меня зовут Томми. ТОММИ.»