Пометки на полях

Такая ерунда — а столько радости вызывает... Блэкволл надеялся, что окружающие наконец-то начали с пониманием относиться к одержимости Хелен легкомысленными любовными романами — ведь раньше он так огорчался, когда замечал косые взгляды, бросаемые на Хелен через весь лагерь. Сам он находил прелестной её манеру сидеть с чопорно поджатыми ногами и, уткнувшись в книжку, бегло просматривать страницу за страницей в поисках самых интересных отрывков. Обычно Хелен брала в поездки романов пять, половину книги прочитывала в лагере, остальное — по дороге в ближайший город. К концу третьей (или четвёртой?) недели, проведённой в Убежище, Блэкволл выяснил, что больше всего она любит романы про рыцарей и принцесс, про благородные ухаживания, странноватые сочинения об оборотнях и кровососах и разнообразные переложения исторических событий или известных всему южному Тедасу сплетен. Как-то он заметил среди её вещей один из малоизвестных любовных романов Варрика. Хелен с жаром утверждала, что книга вовсе не её. Блэкволл этому ни на миг не поверил, но настаивать не собирался. «Отставка» — так они решили называть её статус — пошла Хелен на пользу, и она чувствовала себя лучше, чем когда-либо за всё то время, пока рисковала жизнью и конечностями ради Инквизиции. Будь проклят этот ублюдок, Солас. Если жизнь когда-нибудь сведёт их снова на узенькой дорожке... — Том? До сих пор не привыкнув к звучанию этого имени, Том качает головой и смотрит на неё. Она — воплощение уюта: сидит в их постели, подоткнув одеяла, с плотно повязанным шёлковым платком на голове и зажатым в сильверитовых пальцах пером. Внутри холодного металла размеренно мерцает текущий по кругу лириум. Очки в золотой оправе сползли на кончик носа, и в стёклах отражаются тёплые ответы камина, горящего напротив кровати. — Что-то не так? Он выдавливает слабую улыбку и опускает взгляд на книгу в своих руках. — Задумался вот, — отвечает тихо. — Рыцарство и благородство... Откуда такая тяга к ним? Хелена пожимает плечами, и выражение её лица смягчается. — Скорее дело в романтике, чем в рыцарстве и благородстве как таковых. — Она возвращается к записям в своём блокноте, мягко и уверенно выводя строчку за строчкой. — Я никогда не рассчитывала, что стану леди, подобно моим кузинам... Кузинам со стороны отца, я имею в виду. Бабушка умерла так рано, что я её совсем не помню, а мать, возможно, была магом. Когда дошло дело до установления моих прав на наследование, то влияния у меня почти не было, а помощи, на которую я могла опереться, не было вовсе. Он морщится. — Ребёнку сталкиваться с подобным... Тяжёлая ноша. — Потому романы так много для меня значили. — Она вздыхает и подтягивает колени ближе к груди. — Когда моя мать умерла, я была совсем малышкой, но она оставила мне множество книг. Они позволяли мне терпеть ненависть и презрение от Тревельянов, пока я не нашла того, кто поддержал меня. В Круге происходило то же самое, я просто поменяла одну золочёную клетку на другую. Где бы ни находилось моё тело, мой разум принадлежал только мне. Хелена замолкает. Пушинки пера подрагивают в такт её постукиваниями пальцами. — А потом я узнала о Первой чародейке Вивьен, то есть, о придворной чародейке Вивьен. Маг? Да ещё и с высокопоставленным любовником? Я так радовалась, слушая её рассказы о Бастьене, о его чувствах к ней и что... Что часть этих романов воплотились в реальности. — Обретение любви? Ухаживания? — спрашивает он. — Когда ты растёшь изгоем в собственной семье, и когда большинство людей не желают иметь с тобой дела, и понимаешь, что любые твои романтические отношения могут в любую минуту оборваться, потому что твоего возлюбленного отправляют в Круг на другом конце света, то довольствуешься тем, что имеешь. В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине и скрипом пера. Не сразу, но она это замечает, хмурится и поднимает на него взгляд. И наверняка замечает, что он выглядит слегка расстроенным. — Мне надо было произнести это более легкомысленным тоном. Том снова смотрит на книгу в своих руках, на уголки страниц, приподнимающиеся по линии залома, точно собачьи уши. На полях виднелись пятнышки чернил. Он потёр одно большим пальцем — кожа потемнела и оставила на бумаге отпечаток. Он снова поднимает книгу, пробегая взглядом по строчкам. — «...и по этой улыбке Розали поняла, что её время на исходе», — продолжил читать он. — «Словно танец среди полей морозным утром, иней ещё не осыпался с травы, а вымахавший почти до восьми футов сухостебель шелестит на зимнем ветру». Хелена взрывается хохотом. — Можно подумать, он хоть раз такое испытывал! — «Её губы, твёрдые и чуть потрескавшиеся, приоткрылись, будто рвущиеся из сердца слова грозили заглушить голос рассудка. Она знала, что ужасно рискует, что может не совладать с обуревающими чувствами и заговорит о том, что, как они оба знали, просто не может между ними быть. Она, крепко стискивая юбки, открыла рот. Одно крошечное усилие — и всё вернётся на круги своя, явив миру погребённое почти десятилетие назад. Розали должна сдержать своё признание, как сдерживала свою любовь всё это время, ведь если правда вырвется наружу, это станет чудовищной ошибкой...» Громко фыркнув, Хелена продолжает писать своё послание. — Она всё равно не признается, — нараспев произносит она. — Ты заглянула в конец? — недоверчиво спрашивает Том. — Но как? Я же знаю, что ты как купила эту книгу, так и не притрагивалась к ней, пока я не начал тебе читать! Как... — Сердце моё, это же любовный роман Варрика Тетраса. У него ещё ни одна книга не заканчивалась хорошо, — поясняет она, подкрепляя свои слова энергичными взмахами пера: — Бла-бла-бла, запретная любовь, бла-бла-бла, у кого-то появляется шанс признаться. Варрику нравится взять за основу реальные события, которые определённо с кем-то произошли, там приукрасить, там приврать — и вуаля! Вот вам рукопись с невероятным сюжетом, потому что нет ничего более захватывающего, чем столкновение двух правд, погребённое под тонной лжи. — И это заставляет тебя думать, что Розали не признается? Хелена энергично кивает. — Я уже раскусила всю его интригу: никакого признания не будет, а Розали наверняка умрёт до того, как Анна-Лиза догадается обо всём сама. Том хмурится. — Как мрачно, любовь моя. Особенно для тебя. — Это Варрик, — пожала она плечами. — Ты же знаешь, что он думает о чувствах и тому подобном. Он с трудом смог выразить свои, даже на хоуковой свадьбе. — Ну, я думаю, Розали всё же признается, — возражает Том. Хелена смотрит на него поверх очков и приподнимает бровь в ответ на упрямый взгляд. — Она признается, — повторяет Том, — и дальше у них всё пойдёт на лад. Он усаживается поудобнее и, прищуриваясь, сосредотачивается на страницах. В воздухе повисает продолжительное молчание, Хелена в ожидании так пристально смотрела на него, словно хотела взглядом просверлить голову. Минуты шли, а Том всё скользил и скользил взглядом по строчкам. — «У неё пересохло во рту, и тело так напряглось, что ни один мускул не смог бы дёрнуться даже случайно. Взгляд карих глаз погрузился в глубины её затуманенных зелёных глаз, и неуверенно протянутая рука коснулась пальцев. "Рози", — нежно позвала Анна-Лиза . Розали отшатнулась, уворачиваясь от руки Анны. Страшно, Создатель, как же страшно. "Анна, послушай, — сбивчиво начинает Розали. — Ты не должна выходить замуж за Вальжана. Ты должна сказать им, что не станешь этого делать!" Анна, нахмурившись, покачала головой. "Мы обе знаем, что это невозможно. Отец оторвёт мне голову, если я только заикнусь о расторжении помолвки". "Тогда придумай что-нибудь!" — дрожа от напряжения, прошипела Рози. Она хватает Анну за плечи... Нет-нет-нет! Это было ошибкой. Тёплая кожа под кончиками пальцев — ужаснейшая ошибка. Воспоминания о той ночи нахлынули на Рози: тишина и скрип рассохшегося дерева под ними». На мгновение Том взглянул на Хелену, восторженно подавшуюся вперёд. — «Она больше не могла это вынести. Это несправедливо, подумала она, встряхнув головой. "Я клянусь, что если над тобой разверзнутся небеса и попытаются поглотить, то я сражусь с богами за твою жизнь и без колебаний займу твоё место, — произносит Рози, и слова клятвы тяжёлыми цепями сковывают её сердце. Анна судорожно вздыхает, но Рози крепко держит её за плечи, не давая отшатнуться, и тогда Анна поднимает голову, встречаясь взглядом со взглядом Рози. — Если бы боги пошли против тебя, я бы заставила их повернуть вспять. Заставила, потому что ты достойна большего, чем все эти титулы, богатства и производство на свет высокородных наследников. Ты заслуживаешь преданности и страсти. Верности..." Простого и безыскусного желания. Чувственности. Нежности. Правды. Каждое слово, которое возникает в памяти Рози, поведает напряжённой слушательнице о стылом зимнем ветре, о зарослях восьмифутового сухостебля и о женщине, которую она любит». Он снова смотрит на Хелену долгим туманным взглядом, уносясь мыслями прочь, вспоминая то мгновение, когда понял, что потеряет её — не во время своего признания у виселицы перед всем Вал Руайо, нет, а в первую проведённую вместе ночь. Он думал, что под всеми этими одеждами Хелена мягкая и изнеженная, как те дамы, с которыми он привык иметь дело до того, как примкнул к Инквизиции. Она была нежной — но её тело было покрыто шрамами и отметинами от былых ранений, поблёкшими и свежими, расположенных едва ли не в паре дюймов друг от друга, украшено россыпью крошечных веснушек и точечками родинок тут и там. Он помнит, как луны заглядывали в открытое окно, заливая смуглую кожу Хелены бледно-голубым светом. Той ночью она расслабилась, укачанная в его объятиях. В покое и безопасности. А на следующий день он разбил ей сердце. Он потерял бы её и отчаянно цеплялся бы за воспоминания, но так и было задумано. А затем ей пришлось явиться и потребовать его освобождения. Он заставил её пройти через такое дерьмо, что вряд ли чем-то лучше её родственничков, присосавшихся к ней на те два года перед распадом Инквизиции. Хелена упирается локтем в колени и с задумчивым видом кладёт подбородок на ладонь. — Продолжай, любовь моя, — просит она, и Том, глубоко вздохнув, подчиняется. — «С каждым вырывающимся словом клятвы Розали всё сильнее охватывало некое подобие безумия. Каждое слово отдавалось в ней жужжащим жаром, напоминая о том, что никогда не могло произойти, но несмотря ни на что, — произошло. Больше ничто не удержит и не остановит её. "Как только я впервые увидела тебя, то поняла, что буду любить тебя каждый день моей жизни, — говорит Розали тихим, но не утратившим уверенность голосом. Резкий ветер пригибает стебли к земле. Анна, распахнув глаза, замирает. — Я знала, что никогда больше не полюблю. Я не могла себе представить будущее, в котором буду любить кого-то так же сильно. Моя жизнь тогда переменилась. Моя жизнь никогда уже не будет прежней, и я благословляю это, пока... пока я могу быть с тобой"». — Любовь способна менять людей, — напевно промурлыкала Хелена, на миг прикрыв глаза. — «"Я думаю о недозволенном. Грежу наяву, что буду той, кто предложит тебе руку и сердце, представит своей семье и почтенным обитателям Уинтроп-Стрэда. Это заставляет меня думать, что я могу быть другой, лучшей. Быть может, совершенно другим человеком, нежели я была когда-то"». Ужасным, отвратительным дикарём, утратившим всякое подобие чести и ступившим на путь обмана. Стремящимся исправить содеянное зло, пройти путём искупления, которого, вполне возможно, он так и не заслужит. Но он выбрал эту дорогу и шёл за ней, шаг за шагом. И, быть может, ничто вокруг не обещает надежды на то, что жизнь будет заключаться в ухаживании за упитанными цыплятами и козами и в ведении хозяйства с женщиной, стоящей больше, чем та жалкая душонка, в которой она нашла утешение. — «Возможно, она не заслужила этого. Возможно, разрывающее её противоречие это наказание свыше — любовь, которая не могла, не имела права случиться, но которая расцвела пышным цветом. Она — Розали, из грешницы ставшая ханжой, а её возлюбленная — Анна-Лиза, женщина настолько великая, что весь мир был недостоин её. Женщина поразительного ума и сострадания, чьё сердце так сильно билось этой глубокой ночью, что Розали почти его слышала. Как слышала много раз это единственное свидетельство их любви, растворённое в окружавшей их тишине, в полях и в друг друге. Это было единственным, в чём они нуждались. И единственное, чего они хотели». — В друг друге... — повторила Хелена, едва заметно улыбаясь. Сердце в его груди забилось быстрее. Возможно, он ничего из этого не заслужил, — но, проклятье, тогда он схватит всё это в охапку и убежит прочь со всех ног. Цыплята, жирные козы и всё такое. — «"Я люблю тебя, Анна-Лиза. Каждым осколком моего разбитого сердца, моего сломленного тела. Я полюбила тебя, когда мы были ещё детьми, и любила все эти годы. Мне не следовало говорить тебе об этом и взваливать на твои плечи ещё больший груз. Но я люблю тебя, и мне нужно, чтобы ты об этом знала. Знала, что, умирая, я буду вспоминать о тебе и о подаренном тобой тепле, что вернуло веру, а может, даже жизнь, в мою истерзанную душу"». Хелена, закрыв глаза, безмятежно улыбается, слегка покачиваясь, в её горле пузырится смех. Если бы не желание увидеть её реакцию, он бы давно уже отбросил книгу прочь. — Какая ужасная трагедия, — произносит Хелена, медленно открывая глаза, усмехается и добавляет: — И совсем не в стиле Варрика. Том прочищает горло. — Так заметно? — Ты ни разу не перелистнул. Он опускает взгляд на книгу и переворачивает страницу. Она смеётся и, выбравшись из своего уютного местечка в кровати, идёт к нему, путаясь ногами в ночной сорочке. Её руки обвиваются вокруг его шеи, и он успокаивается. Так мало нужно времени, чтобы раствориться в её прикосновениях, а усилия — и того меньше. Он утыкается носом в тёплую кожу чуть выше груди, упиваясь тонким ароматом тела с лёгким ноткой мяты... Лекарства... Пусть она больше не сможет быть Инквизитором, но, оставаясь просто Хеленой, она так же хороша. Так же хороша, смешивая лекарства и припарки для жителей деревни неподалёку. Так же хороша, когда сидит под деревом в окружении шести книг и стремительно строчит заметки в дневнике. Так же хороша, когда, усевшись на его колени, крепко прижимается и осыпает нежными поцелуями его лицо. — Наверное, любовь к тебе — лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь, — шепчет он, и голос его заглушается складками её сорочки. — Я так долго был одинок. Искал чего-то, чего угодно, лишь бы избавиться от этой ужасной тишины. Но я знал, что ничего из этого не заслуживаю. Ничего. — Возможно, — сказала она, убирая волосы с его лица. — Но это не помешало мне дать тебе это, когда я позвала тебя, а ты откликнулся. Он это помнил. Лёгкий толчок здесь, протянутая рука там. Ей даже не потребовалось много слов, если они вообще требовались. И он потянулся к ней. Всё, что она сделала, — поманила его к себе, он воспользовался этим шансом. — Ты заслуживаешь кого-то получше меня, — признался он, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. Её взгляд, приправленный щепоткой вызова, был полон любви. Тот самый взгляд, благодаря которому он когда-то поверил, что он может заслужить прощение, заслужить её и знание, что всё будет хорошо. Что, быть может, она, смотря на него, будет видеть их будущее. Что он будет смотреть на неё и понимать, что даже если он пойдёт по выбранному пути, то всё равно сможет стать с ней одним целым. — В итоге я получила, чего желала, — произнесла она, нежно целуя. — Есть одна вещь, о которой я знала всегда, как бы старательно ты ни пытался это скрыть. Тебе не всё равно, и никогда не было. Чувства кипели в твоём сердце, как бы глубоко ты их ни прятал. Она закрыла глаза и прижалась лбом к его лбу и прошептала: — Возможно, ты тоже чего-то заслуживаешь. Возможно. Возможно.