Вброд через океан

Мое знакомство с этой религией началось не по моей воле. Начал бы я ее изучать сам? Я не знаю. Скорее всего есть какая-то параллельная вселенная, где я не соприкоснулся с богами, но в этом мире так случилось, что в детстве я чуть не умер от укуса змеи, играя у реки. Я открыл глаза уже в больнице, и пока все облегченно вздыхали, радовались и поздравляли меня с новым рождением, я смотрел за спины обнимавших меня родителей. Наверное, врачи восприняли это как отход от анестезии и операции, все же мое сердце один раз остановилось, но я смотрел на странного человека у стенки в длинной одежде, словно в покрывале, с широкими рукавами похожими на крылья, на это еще намекала странная маска, скрывающая нижнюю половину лица, в виде алого клюва. Мне было девять, и я знал, что раньше существовали чумные доктора, и этот человек был похож на одного из них, вот только странные украшения в виде длинных бус, браслетов, разноцветных перьев, покрывающих голову, никак не вязались с черным образом. Я слышал звон колокольчиков, которые переливались на ветру, но их нигде не было. Никто не обращал внимание на него, даже когда он положил на кровать желтую ветку акации с мягкими шариками, только стоило мне ее взять, как взрослые вдруг ее обнаружили и в смущении принялись спрашивать, откуда она появилась, а затем поставили в вазу вместе с другим букетом. — Вы никому ничего не рассказали? — После операции я сам сомневался в реальности происходящего, поэтому не стал зацикливаться. Кстати, я потом узнал, что змея, укусившая меня, была не из этих мест, поэтому врачи сначала не тот антидот дали, спутав яды. — Значит, Вам и правда повезло. Простите, что перебил, продолжайте. Они буквально только вчера приземлились в аэропорту Мексики и заселились в отель. Но прежде, чем двигаться дальше, Анго обещал рассказать полную историю, поэтому они вместе с Акутагавой сели в угол кафе, где работал кондиционер, и заказали холодный чай. Через некоторое время после выписки из больницы он снова пришел ко мне все в том же странном виде. Сначала он ничего не говорил, не снимал маску, затем постарался жестами что-то объяснить, но я ничего не понимал. В его глазах не было ни капли угрозы, выражение было мягким, словно просящим. Затем, он, словно вдруг вспомнив, сложил ладони перед собой и склонил голову. Извинялся, понял я и спросил, как его звали. Незнакомец написал свое имя на листе бумаги, знаки похожие на иероглифы, но то был другой язык, и сказать он тоже не мог. Пришлось спросить у взрослых, они ответили с трудом. Это был древний ацтекский язык. И все же прочитать имя я так и не смог, из-за чего решил основательно разобраться в основах, здесь меня тоже постиг провал, так как древняя письменность не была полностью расшифрована. Я смог разобрать пару символов. И, когда в следующий раз пришел незнакомец (я был уверен, что он еще придет), я прочитал то, что смог найти и расшифровать. Каждый раз я следил за его глазами и жестами, где-то он кивал, где-то задумывался, но так ничего и не произнес, словно птица, что понимает человеческий язык, но не владеет им. Повадки выдавали, что он не был полностью человеком, жесты смешивались с животным, а шаги были слишком легкими. А знаешь, что еще странно? Когда я попросил его научить читать и разбирать символы, и тот согласился, основательно сев со мной за основы, я аккуратно коснулся его рукава (это было не сложно, они были слишком широкими) и почувствовал мягкую ткань и перья. То есть он не был призраком, вот что меня смутило. Конечно, воспоминания ребенка — это те еще доказательства, но то был не последний раз, когда я касался его; каждый раз, теряясь между реальностью и сном, я сжимал скань его одежды. И вот через пару месяцев борьбы с алфавитом и произношением (пришлось повозиться и самому с книгами) я знал, как зовут человека передо мной: Кетцалькоатль. Это вызвало только больше вопросов, которые я пока не мог задать, что толкнуло меня на дальнейшее изучение символов, уже к десяти годам я смог, наконец, спросить о каких-то простых вещах, но, когда он начинал описывать что-то — это вызывало трудности и приходилось разбирать каждый символ. Еще трудно было постоянно переписываться, называя его полное имя, поэтому через некоторое время я спросил его о сокращенном варианте, но такового не существовало. Тогда мы придумали ему японское имя Одасаку, я записал его иероглифами, а затем хираганой и по-ацтекски. Тогда Ода изъявил желание выучить японский. Так, к концу средней школы я мог разъяснить трудные иероглифы и сам знал ацтекский на хорошем уровне. — То есть, Вы единственный человек в мире на данный момент, который знает этот язык? Это ведь открыло бы столько дверей в изучении. — Да, это верно. Но объяснить другим то, как я его выучил, проблематично. — Анго сделал глоток чая, горло немного пересохло от долгого рассказа. — Зато именно поэтому мы сейчас здесь. Они познакомились, когда Акутагава пришел поступать в университет, прознав о том, что там работал самый молодой завкафедрой по направлению религии и культуры ацтеков. У Рюноске были свои личные планы. Его с детства чем-то пленили кровавые ритуалы и традиции древних племен, он знал все мифы, всех богов, но самым таинственным был затерянный храм Уицилопочтли, бога войны и солнца. Почему-то экспедиции либо не находили его, либо сами терялись в сельве и умирали. Так, два молодых исследователя сошлись на любви к древностям. Поначалу это были дискуссии на парах, обсуждение работ и мифов, написание собственных статей, но, когда со второго курса Акутагава решил писать курсовую под началом Анго, их работа стала только теснее. Рюноске постоянно пропадал в библиотеках, пока однажды, на третьем курсе, не нашел зацепку к поискам храма, где большая часть была написана на древнем ацтекском языке; он показал ее своему учителю, практически чувствуя свое поражение, но Анго лишь попросил некоторое время на расшифровку и буквально через пару недель принес на листке перевод. Поначалу Акутагава не поверил своему счастью, перепроверил некоторые знаки, которые он знал, но все сходилось. — В тот момент, когда ты принес мне старый пожелтевший лист, бог знает откуда ты его достал, я расшифровал его, но некоторые иероглифы пришлось перевести с помощью Оды. — Анго хотел рассказать что-то еще, ведь не зря начал, но отчего-то остановился и не стал больше ничего говорить. Из-за прохлады, которая никак не вязалась с влажной жарой снаружи, захотелось есть, и они заказали небольшой перекус. Акутагава заметил задумчивость своего учителя, но вопросов не задавал; он часто видел Анго таким, раньше ему даже удавалось проследить за взглядом, направленным на кого-то, но сейчас Сакагучи просто смотрел в тарелку перед собой. С тако стекал соус красно-белыми пятнами. Тогда Акутагава все же спросил: — А он сейчас здесь? — Нет, — немного очнувшись и поправив очки чистыми костяшками пальцев, ответил Анго, — Одасаку остался в Японии. — Если отбросить все подозрения и странности, то, получается, Вы знакомы с самым настоящим Богом. Есть ли что-то, что выдает в нем это? — На самом деле нет. Поначалу покажется, что ты просто знаком с человеком в странном костюме. Никаких сил или яркого сияния. А потом можно осознать, что у них такие же эмоции и чувства, они тоже совершают ошибки в иероглифах и тоже спят. Единственная странность, что его никто не видит, хотя я точно знаю, что могу его касаться, — последнюю фразу Анго сказал в задумчивости вслух, будто нечаянно. — Теперь я все рассказал, ты все еще идешь со мной? Конечно, у Анго оставалось еще много недоговоренностей. Разве это все, что он мог рассказать о Боге? Вопрос терзал Акутагаву, но учитель явно не хотел больше ничего рассказывать, точно не сейчас. Было и то, что приводило Рюноске самого в трепет, это поиски скрытого храма с чудесными фресками, разноцветными ступенями из разных камней. Они подготовились к походу, заплатили гиду, потому что сами бы точно потерялись в дикой сельве или в городе без знания языка. Белые люди, которых в шестнадцатом веке ацтеки приняли за вернувшихся богов, ведь они все это время ждали возвращения ушедшего за океан Кетцалькоатля, который так и не ступил больше на свою родину. Сейчас же на них смотрели как на тех, с кого можно было бы содрать побольше денег. Так они отъехали от города и его пригорода вглубь природы, где жили коренные жители. Иногда они сталкивались с обветшалыми памятниками истории, а в одной из лавок, где продавали овощи и фрукты, Акутагава увидел вдруг внутри небольшой деревянный алтарь, он был немного другим нежели в книгах, поэтому Рюноске уточнил у гида. — Да, это алтарь Тлалоку, — подтвердил темнокожий мужчина. — Некоторые местные все еще верят в то, что он помогает в земледелии, а потому молятся ему, приносят в дар часть урожая. Много кто здесь промышляет тем, что делает фигурки животных из дерева, туристы покупают их ради красоты, но каждое из животных обозначает одного из богов. Оба исследователя заговорили одновременно, но Анго уступил слово Акутагаве. — А какие животные ассоциируются у вас с Тлалоком и Уицилопочтли? — С богом плодородия — черная сова, а с богом войны — золотая колибри. — Тогда с Кетцалькоатлем..? — спросил Анго, уже зная ответ и лишь собираясь подтвердить его. По дороге, мимо них, развернулась небольшая ярмарка. — А с ним — змея. Хоть это все и не было новинкой для обоих исследователей, но услышать это все из уст тех, кто живет на земле древних богов, было чем-то совсем иным. Рюноске, даже не торгуясь, купил две деревянные фигурки птиц, а Анго, коря себя за то, что ведет себя скорее как турист, чем ученый, все равно купил браслет с черно-позолоченной змеей. Перед отправлением к скрытым храмам они остановились на ночь в небольшой хижине и простились с проводником, так как никто не хотел идти вглубь сельвы. Они поужинали, Акутагава при свете свечей положил пару фруктов перед деревянными фигурками в дань уважения, все же они были на земле этих богов. На открытых окнах висели сетки от насекомых, но уснуть все равно не получалось из-за жары и влажного воздуха. В Токио так жарко бывало летом, но то была немного другая жара, да и в городе можно спастись кондиционерами и вентиляторами, но здесь, в первородной темноте, вдалеке от цивилизации, горячий воздух забирался под кожу; поэтому, лежа в небольшой комнате, Рюноске решил спросить у учителя, слыша его возню на кровати: — Вы спите? — Да где уж, — вздохнул Анго. — Учитель, а вы когда-нибудь делали подношения Кетцалькоатлю? — Никогда. Наверное, понятие «бог» теряется, когда он находится рядом. Все же религия всегда была делом веры, а я его воспринимаю скорее, как живое существо. В ночной тишине, слушая шорох листьев и стрекот сверчков, они лежали тихо, обдумывая каждый свое. Сакагучи было тяжело спать в такой жаре, постоянно хотелось пить, но не только это было причиной плохого сна. За много лет он привык, что в его комнате по ночам ходил Ода: иногда он смотрел в окно, читал книги или ложился рядом и засыпал. Его разноцветные одежды из разных тканей и перья, словно вросшие в волосы, занимали место на кровати, Анго не был против. Хотя однажды, будучи уже в средней школе, Сакагучи проснулся от странных ощущений в теле, что-то вокруг двигалось, давило, извивалось. Он сонно открыл глаза, обнаружив сначала рядом мерно дышащего Одасаку, казалось, его сон был очень глубоким, так как он всегда вставал раньше Анго. Но движения не прекращались, по телу шли мурашки от холода. Сакагучи взглянул под одеяло и застыл: по всей кровати ползали самые разные змеи: от самых маленьких ужей до длинных удавов. Он не хотел думать о том, были ли среди них ядовитые, Анго в тот момент мог лишь взмолиться, так как тело отказывалось двигаться, скованное неожиданным страхом. Мысли сами обратились к ближайшему богу. Ода открыл глаза сразу же, и змея, одна за другой, исчезли; тогда он долго извинялся, склоняя голову, а затем, когда Анго немного пришел в себя, Ода написал, что такое бывало, если он глубоко засыпал. Такой сон для Кетцалькоатля редкость, но его нельзя избежать, так как он служил для восстановления сил. Тогда Сакагучи подумал, что что-то в том сне было странным, словно нечто вытягивало его силы и тяготило; но рассказывать Ода не хотел. Акутагава уже уснул, когда Анго поднес к губам купленный у туземцев браслет и начал тихо шептать. Он не был уверен, что это дойдет хоть куда-то, и все же Сакагучи рассказал про путешествие, про то, где они остановились, о людях вокруг, о том, что им предстоит завтра рано встать и что ему сейчас не спится. Привык уже к тебе и даже к твоим многочисленным змеям, усмехнулся Анго, а затем подумав, продолжил, я очень хочу вернуться домой, но еще больше: разобраться и помочь тебе. Все же я исследователь, или кто? Скоро вернусь. Утром пришлось встать очень рано, чтобы успеть пройти часть пути не по жаре. У них было с собой все необходимое, и все же Анго немного тревожился из-за того, что нельзя было подготовиться ко всем ситуациям. — Говорят, что сны на этой земле вещие, — заговорил Акутагава, спрятавшись под широкой панамой. — Вам что-то снилось? — Я как-то вчера долго не мог уснуть, поэтому совсем ничего. — А вот мне во сне сказали принести в жертву богу войны животное. — Думаю, у тебя смешались события за день и твои знания о богах, потому и приснилось это. — Я тоже так подумал, но даже если мое подсознание напоминает мне о таких вещах, то стоит прислушаться? Вы же помните, что на поиски этого храма не мы первые идем и что остальные группы или не были обнаружены, или найдены мертвыми? — Акутагава поправил тяжелый рюкзак. — Думаю, сейчас все будет полезно. — Можем купить зарезанную курицу. Рюноске задумался, правильно ли купить мертвое животное или стоит принести в жертву живую птицу. Вот только никто из них раньше никого не убивал, да и получилось бы… С другой стороны, если Сакагучи не соврал (и не сошел с ума) и боги существуют, то стоило выложиться на полную, чтобы не вызвать их гнев. Акутагава еще не выразил свои сомнения, когда учитель вдруг подбросил еще поленьев в огонь: — Слушай, мало что написано про подношения богам, чаще это размытые определения, но как думаешь, стоит ли преподносить богу, который ассоциируется с колибри, другую птицу в жертву? Этот вопрос вогнал Рюноске в еще большие раздумья. В итоге они купили на местном рынке свежую телятину. Из-за жары ее пришлось на первом же привале приготовить, а также вырезать кусок и положить перед фигуркой колибри во время их обеда. При этом Акутагава решил сделать небольшое мясное подношение и перед совой, помолившись об их спокойном сне. — Хочешь жить, умей принимать чужие порядки, — пояснил Рюноске. Но Анго это не нужно было пояснять, он и сам в мыслях молился вместе с учеником, это получалось само собой. Хоть у них и было больше подсказок, чем у других исследователей, это все равно не уменьшало количество опасностей, что могли поджидать их в сельве. Несколько дней они провели в палатках, осматривая территорию, когда же провизия начала заканчиваться, решили двинуться ближе к деревне, купить запасы и вновь двинуться на поиски. Рюноске все это время вел записи: о деревнях, о жителях, о природе, обычаях, даже записывал свои сны и их распорядок дня; Анго же заставлял свои мозги работать, читая «Радугу тяготения», иногда он задумывался о Токио и о том, как начинаешь ценить яркие рекламные вывески, общественный транспорт и сетки от комаров. Сидя на кровати и читая при свете свечей про войну, бомбы, дым и исчезновение людей, Сакагучи задумывался и о могущественной империи, которая еще за долго до других завладела многими знаниями. Затем мысль зацепилась за религию, за то, что было в Европе и в «старой» Америке. Сначала он подумал о жертвах, из-за чего казалось, что многобожие ацтеков было кровавым и тревожным, что в католических церквях можно спрятаться в смирении, но это была только первая мысль, за ней пришла и вторая: о крестовых походах и сожжениях на кострах… Он бы думал и дальше, как обычно долго, если бы Акутагава не прервал его приглашением к столу. — Знаете, я видел сову на дереве, когда выходил на улицу. — Наверное, Тлалок присматривает за тобой, не зря же ты ему молишься, — улыбнулся Анго. — Кстати, у меня есть знакомая на факультете биологии, мы с ней однажды говорили о животных Мексики (в том числе Анго интересовали змеи), так вот у сов есть девять разных криков, каждый из которых в культуре ацтеков означал: хорошие или плохие новости, кто-то родится или умрет, успех в любви, а также в поисках. Надо было тебе послушать, сколько раз она будет ухать. Может, Сакагучи это сказал в шутку, но Рюноске всерьез задумался. Завтра им опять предстояло выдвинуться в путь, на этот раз чуть южнее, вещи были собраны, продовольствие куплено, а перед фигурками стояла еда и благовония, которые Акутагава тоже купил на рынке. На этот раз во сне ему не снились боги, храмы и Мексика, Рюноске стоял на небольшом склоне, возвышаясь над ночными огнями Токио. Город был таким далеким, но родным. На утро он встал с мыслями о том, что им точно нужно найти храм и обязательно вернуться домой. Вторая вылазка была удачнее, тропа словно сама вела их в нужном направлении, и все же путь занял несколько дней. В лесу среди растений скрывались заросшие каменные плиты, которые пришлось очищать ножом, но они были близки. Странно легко все это казалось. Каждый вечер Акутагава чувствовал, будто за ними следили, но продолжал молиться. Однажды, после обнаружения очередных плит, пошел теплый тропический дождь, превратившийся скоро в ливень. Пришлось сделать остановку, расставить спешно палатку и сесть сушиться. Анго то и дело трогал браслет: то передвигая, то снимая; змейка то холодила, то обжигала кожу. В итоге он снял его и положил рядом, решая уснуть пораньше. Рюноске не спалось, дождь продолжал шквалом биться о крышу палатки; он высунулся, чтобы протянуть руку под капли. — Не идите дальше. Голос тихий, едва выговаривал японские слова, а глаза под маской горели желтые, совиные. Он сел прямо перед Рюноске. — Не идите. — Вы Тлалок, да? — тихо спросил Акутагава, когда первый шок прошел. — Почему нельзя? — Он убьет вас. — Вы про Уицилопочтли? Значит, он в своем храме? — что-то изнутри пробрало Рюноске, нервное волнение вперемешку с шоком и прохладным влажным воздухом вылилось в дрожь по телу. Желтый взгляд метнулся под ноги, заметив что-то внизу. Акутагава боялся перевести взгляд и потерять из виду появившегося перед ним бога. И все же любопытство пересилило, и он увидел золотую змею с черным капюшоном. Даже не будучи биологом, можно понять, что это кобра. Она сначала расправила капюшон, словно собираясь напасть, а затем успокоилась и обнюхивала воздух языком, смотря на Тлалока перед собой. — Мы долго тебя ждем, а ты даже не явился сам. Боюсь, он лишь больше разозлится. Уходите. — Тлалок встал в полный рост, произнося фразы уже на ацтекском. — Я бы рад поговорить, но мне пора. Когда все исчезло, словно во сне, Акутагава вернулся в палатку и пару раз тронул учителя за плечо. Анго сонно пошарил рукой в поисках очков. Браслет был на нем, словно и не покидал запястье недавно. — Что-то случилось? — Приходил Тлалок. — Тлалок? Хм, — только и ответил Анго словно в полусне. — Значит, мы близко. Хоть и с трудом, но им удалось уснуть, особенно Рюноске, который из-за нервов все еще чувствовал дрожь, исходившую изнутри. Во сне он снова видел джунгли, яркие поля цветов, райских птиц, голос что-то эхом неслышно повторял, и только проснувшись, Акутагава разобрал слова: «Собери букет крапивы». Может, это было лишь выдуманным продолжением сна. На земле древних богов все сливалось, слипалось, превращаясь в единый ком мыслей и картинок. На утро, после завтрака, оказалось, что они спали на заросшей территории храма, ступени где-то развалились, где-то покрылись мхом. Оба исследователя долго рассматривали находку, не двигаясь, пока Сакагучи не произнес: — Потрясающе… Столько веков прошло, а он почти не изменился. Анго остановил вопрос ученика: «Растет ли здесь крапива?» — Конечно, она почти везде есть, это же сорняк. — А где растет? — Повсюду, чаще у воды. — Тогда можем ли мы сначала сорвать ее? Здесь рядом должна быть река, — произнес он, глазами обшаривая кусты папоротника. Было видно, что это не простая прихоть, потому Анго ничего не сказал против. Потому перед тем, как зайти в храм, они дошли до реки и собрали небольшой букет молодой крапивы, завернув в мокрую тряпку. Внутри храма все тоже поросло цветами, с крыши и расщелин свешивались вьющиеся растения, перелетали певчие птицы, свившие свои гнезда внутри меж развалившихся камней, по полу бегали ящерицы. Акутагава тут же принялся делать фотографии, начиная с левого края храма, Анго же пошел в самый центр к столу для подношений, он был мокрым из-за круглого отверстия сверху. Веками вода стекала по нему, точила мелкими струйками, мох притаился в самых темных уголках, а из-за птиц, приносивших семена, на каменном столе выросли цветы. Сказочно. Только таинственной статуи птицы нигде не было, хотя про нее были написаны легенды, колибри юга. Даже не скажешь, что храм, построенный на тысяче черепов, принадлежал ранее богу войны, подумал Анго, обводя взглядом своды, кишевшие жизнью. Вся эта атмосфера больше походила на Шочипилли — божество искусства, игр, красоты, танцев, цветов и песен, но стоило об этом подумать, как руку что-то укололо прямо там, где был браслет, приводя в чувство. Весь день они провели в храме, словно в древней библиотеке, рассматривая и расчищая аккуратно стены и пол, на которых все еще хранились поблекшие фрески. Чуть позже они сделали перерыв, и Акутагава совершил подношение уже на предназначенном для этого столе. Он специально немного проколол безымянный палец, чтобы пара маленьких капель упала в чашу с едой для бога, большего он не мог дать, так как была вероятность попадания инфекции в рану больше. Несмотря на то, что с собой была аптечка, до ближайшей больницы было слишком далеко. После перерыва они решили все же спуститься по ступеням на нижний этаж, обговорив, что в случае чего, нужно будет тут же выбираться. Пришлось фонариками освещать стены. Не перекинувшись ни единым словом, каждый из них собирал информацию, потому наверх они вышли, когда солнце уже зашло. Решено было поставить палатку и остаться в храме. Каждый думал о своем, но все ждали одного: ночи. Со страхом, любопытством, волнением. В свете взошедшей луны они пили чай, вскипяченный на костре, осматривали все и переговаривались о находках. Где-то снаружи закричал попугай и разговор оборвался. Чтобы как-то перекрыть паузу, Анго решил поговорить о том, что больше всего волновало их сейчас. — Ода рассказывал, что раньше боги были порождением чувств людей, чем больше в них верили, тем сильнее они были. Но одаривая их человеческим обликом, они передавали и свои переживания, грехи, мысли. — Сакагучи говорил тихо и медленно. — Боги ссорились, мирились, создавали новых богов, убивали старых. Даже главные боги менялись из века в век, в зависимости от того, чего людям хотелось больше: щедрый урожай или победить в войне… — Думаете, он придет? — спросил Акутагава. Анго не ответил, в его голове крутились мысли без ответов о слепой вере и о том, нужно ли богам вообще показываться; что такое вера и можно ли молиться всем, не делая исключения. — Может, сегодня не будем спать? — Нет, — отозвался Сакагучи, который давно не чувствовал в себе былой молодой запал, все же до тридцати ему оставалась всего пара лет. — Спать нужно, но мы можем дежурить по очереди. Первым вызвался Акутагава, Анго не стал спорить, а, допив чай, лег спать. Рюноске сначала сидел в палатке, но затем, стараясь не разбудить учителя, решил пройти по этажу ночного храма, это было немного жутковато, каждый шорох казался намного ужаснее, чем был на самом деле, и все из-за ожидания. И все же тот, кто следил за ними с самого начала, наконец-то смог спуститься, пока Акутагава оставил палатку, и тенью проскользнуть вовнутрь, а там и под кожу прямиком в сон исследователя. Анго лишь чуть поморщился, но не проснулся. Незваный гость ходил по воспоминаниям, как по нитяной паутине, в поисках нужных, заставляя их появляться перед глазами Сакагучи туманными видениями. Наконец, он тронул нужную нить и потянул. Перед ним сцена за сценой возникал Кетцалькоатль, зоркий взгляд пришедшего считывал и запоминал каждую деталь: темные волосы, собранные внизу в длинный тонкий хвост, мягкие руки и взгляд, что неотрывно следил за исследователем. Так значит, тебя теперь зовут Ода, тихо произнес вторгнувшийся, и ему показалось, что вместе с этим Одасаку сквозь воспоминания взглянул на него самого. Пестрые перья в волосах и длинные на накидке, похожие на крылья, маска птицы, позолоченные украшения — все это и его, и чужое одновременно. Он знал, чье это. Я скучал… Но эти мягкие слова застряли в глотке, когда воспоминания переключились. Теперь они сидели в библиотеке, и Анго шепотом читал ему отрывок из книги на японском, совсем непонятный язык, но видно, что Оде нравилось, он наклонился, чтобы рассмотреть картинки. Совсем близко. За ним другое воспоминание, — прогулка по Токио, никто не говорил, Кетцалькоатль никогда не снимал маску. Казалось, что не стоило листать дальше, но он продолжил нетвердой рукой прогонять события былых времен: эпизод за эпизодом, нить за нитью, наматывая на клубок. Изучение незнакомого языка, короткие взгляды, бросаемые друг на друга, легкие, невесомые прикосновения. Нить замерла в руках. Он давно не проникал в чужие сны, и совсем разучился скрывать свое присутствие, отчего капля за каплей незаметно, даже для себя, влил свои собственные воспоминания, словно масло в воду. А может, причиной служили развернувшиеся картины: объятия, нежность, сон рядом с человеком; и хоть больше ничего не происходило, незнакомец отчетливо чувствовал боль словно от яда: слишком горячо. Золотая змея вилась рядом, шипела, но не кусала. Да, я ухожу. Он вынырнул из сна, скрывшись под красной маской с острым клювом; в голове все опять мутилось, так часто бывало в последнее время. В последние века. Потеря связи с реальностью, связанная с утратой былой мощи, веры; исчезло почитание, жертвы, священники, оставив его в пустом заброшенном храме; смерти и перерождения других богов — все смешалось. Он был рад увидеть хоть тень былого знакомого, и все же душа болела, жгла до холодного пота; из-за чего, выскользнув из палатки, обратиться сразу он не смог. Потому Акутагава успел заметить в свете луны разноцветный шлейф и огненный взгляд, от которого колени подкашивались. — Простите, что мы пришли, — склонив голову, произнес Рюноске, стоя в центре храма, — примите наши дары. Он почувствовал едва заметный порыв ветра, Уицилопочтли оказался слишком близко. Склоняя еще ниже голову, Акутагава смотрел на босые ноги, видневшиеся из-под длинной туники, на щиколотках — золотые браслеты, которые больше напоминали кандалы, только без цепочки между. Божество коснулось плеча, но Рюноске показалось, что на него обрушилась целая бетонная глыба, слишком тяжела была рука, заставляющая согнуться еще сильнее. Но пальцы с красными рисунками и острыми когтями сжалились и приподняли его голову за подбородок. Юный исследователь увидел перед собой позолоченную маску с заостренным клювом, которая не скрывала нижнюю часть лица. Казалось, что хитрая улыбка, возникшая на губах, не предвещала ничего хорошего, но ее спугнул крик совы из темноты. Все так реально и живо, едва ли верилось, что это и правда был бог. Акутагава сидел на остывшем полу, размышляя о произошедшем, а душа все равно заходилась трепетом. Хотелось вновь взглянуть на него, а потому всю ночь Рюноске просидел у жертвенного стола, так и не разбудив Анго, лишь под утро сон сморил его ненадолго. И вновь послышались обрывки далеких фраз: ...венок из крапивы. Однако Сакагучи сам проснулся рано, с первыми лучами солнца и криками птиц из сельвы, и еще долго лежал в спальном мешке. Почему-то после сна он не чувствовал себя отдохнувшим, даже наоборот, усталость камнем придавила его и не давала полностью проснуться. Анго вспоминал отрывки сна, где ему снилось прошлое, но оно было эпизодическим, рваным, наслаивающимся друг на друга. И вместе с тем, было что-то еще, незнакомое и чужое, что-то подсказывало, что именно ради этого был проделан весь этот путь. Сакагучи лишь на мгновение успел подумать о том, что рядом не было Акутагавы, как что-то само затянуло его во второй сон. На этот раз Сакагучи хорошо понимал, что где находился, наблюдая за всем со стороны, словно призрак. …В те времена Уицилопочтли был молодым богом, ярким, энергичным, познающим мир и себя. Он был рожден из огня, крови и веры, а потому легко откликался на молитвы о битвах и вел за собой людей. Хотя, как ребенок, не всегда прислушивался к советам старых богов, принося с собой разрушения и засухи. Войны, битвы и распри были всегда, а потому не было недостатка в молящихся. Ему была неведома мораль, боль и голод, а потому он был глух к пощаде и делал только то, что приносило ему удовольствие. Алый плащ и золотые доспехи, ослепляющие как врагов, так и союзников были тем, что олицетворяло бога войны. Как и у всех богов, у Уицилопочтли было много храмов, а самый главный стоял в столице, Теночтитлане, и располагался рядом с храмом Тлалока, другого бога, на вершине главной шестидесятиметровой пирамиды Темпло Майор. В отличии от него Тлалок был всегда рассудителен и спокоен, в его храме был источник святой воды, что помогала питать землю и собирать большой урожай. Ему не приносили кровавые жертвы, не расчленяли врагов, не вытаскивали живых сердец, как это делали рядом, на радость Уицилопочтли; его дары — фрукты, овощи, злаки и мясо животных. Но несмотря на это, именно люди желали большего, а потому приносили в жертву детей, бросая их в воды рек, чтобы дождь благоволил и не было засухи. Как бы Тлалок не настаивал на ненужности этих жертв, жрецы решали по-своему. Как и среди людей, среди жрецов были как благонравные, служащие своему богу целиком и полностью, так и те, кто через служение хотел добиться благ для себя самого. И таких было слишком много в воинственном храме Уицилопочтли. На это можно было закрыть глаза, пока их жадность касалась только награбленного добра и власти среди людей, но многие из них хотели большего. Единственным богом, которого слушал Уицилопочтли был Кетцалькоатль, один из главных богов, но он был очень добрым и мягким, часто ходил к людям, гулял по городам, обучая и помогая им; иногда на такие прогулки напрашивался и Уицилопочтли, что очень не нравилось жрецам, особенно то, что его друг заставлял его думать, сочувствовать и любить. И пусть бог войны любил не людей, все же это чувство было ему хорошо знакомо, горячее, словно кровь во время битвы. Впервые он ощутил робость и страх перед тем, что не мог рассказать обо всем, что думал. Все меньше Уицилопочтли хотел идти в битву и все чаще рвался в храм Кетцалькоатля, пока однажды его своенравие и вера жрецам не погубили все. Жрецы бога войны хорошо приспособились к его своенравному характеру, читали все его действия, никогда не напирали, а уловками и уговорами приводили к тому, чего им хотелось. Был один ритуал, который раньше очень нравился Уицилопочтли, купание в горячей крови врагов, который приносил удачу в битвах, но в последнее время он все меньше хотел принимать такую ванну, и все из-за Кетцалькоатля, который всегда отворачивался, чувствуя жгучий металлический аромат рядом. Тогда был продуман план, как разлучить их, сделать так, чтобы бог войны возненавидел своего горячо любимого друга. Скоро близился фестиваль, к которому готовились все, огромное пиршество в честь богов и их милости. В храм войны зашли помощницы и помощники Шочипилли. Женщины вообще были редкостью в храме бога войны и всегда немного смущали Уицилопочтли, но, так как именно Шочипилли подготавливал все праздники, то и его жрецов пускали везде во время организации. Вновь набрали ванну крови, только вот на этот раз она показалась немного другой нежели раньше, но внимание бога отвлекли, принявшись причесывать его каштановые вьющиеся волосы, наносить ароматные масла, которые пахли цветами и одурманивали. Рядом в золотой кубок наливали то и дело вино, отчего Уицилопочтли совсем расслабился и прикрыл глаза. Жрицы ворковали рядом, заплетая длинные волосы бога, украшая его не только золотом, но и цветами, что совсем разнилось с обыденностью; но он не перечил им, а про себя думал о том, что Кетцалькоатлю точно должно понравиться. В то же время в другом храме такие же жрицы подносили подносы с фруктами и вином уже вышедшему из купальни и облаченному в праздничный наряд богу ветра и неба. Когда Уицилопочтли спустился в залу со свитой Шочипилли, его ждали жрецы по обе стороны, провожая своего бога, одетого в легкие, тонкие одежды и алый плащ, покрытый перьями хищных птиц. В тот момент он совсем не был похож на бога войны, но никто ему ничего не сказал, все знали, что должно произойти, потому и просили жриц принять участие в облачении Уицилопочтли. Это была последняя мера, о которой никто не должен узнать. Перед глазами все еще лежала легкая дымка из-за алкоголя и благовоний, которыми пропахло все его тело, забившись в легкие. Но сейчас ему очень хотелось показаться Кетцалькоатлю, увидеть его реакцию. Жрецы уже подготовили паланкин, так как в глубине души не хотели, чтобы кто-то видел воинственного бога в таком обличье. На ступенях храма бога ветра его ожидали жрицы Шочипилли, пришедшие сюда помогать, они подготовили плотную алую ткань с позолочено-черным узором, которой скрыли бога от глаз других, пока он шел вверх по ступеням. Солнце приближалось к той самой точке, когда можно увидеть на храме иллюзию большого пернатого змея, обращенного к небу. Девушки с улыбкой произнесли, что хотели сделать сюрприз и предложили тонкую курительную трубку, которую Уицилопочтли принял, сделав несколько затяжек и подозревая, что в ней расслабляющий наркотик, который часто употребляли служащие при храме «принца цветов», Шочипилли, но эти травы никогда не брали богов так сильно, как людей, потому бог войны и согласился. И все же благовоний вокруг было слишком много, мысли мутились и становились легкими. Может, признаться? В храме почти никого не было, хотя его всегда встречали на входе. Жрицы дошли с ним до верхних покоев, словно Кетцалькоатль и не ждал его. Эти мысли подтвердились удивлением, когда дверь открылась и зашел Уицилопочтли. Девушки откинули полотно и со смехом скрылись за дверью. Бог сидел у окна с книгой, накидка и головной убор лежали рядом, будто он и не собирался на праздник. Немного болит голова, пожаловался Кетцалькоатль. Ты сегодня так красиво выглядишь, не как обычно. Комплименты вкупе с выпитым и выкуренным тяжело легли на голову, но он был рад, с улыбкой Уицилопочтли лег на кровать, как делал и раньше, сминая аккуратно застеленное белье. Растреплешь труды жриц, подожди начала праздника, с улыбкой произнес Кетцалькоатль, закрывая книгу и подходя к другу. Я сегодня принимал ванну, но ты даже не почувствуешь запах крови, отозвался бог войны, протягивая к нему руки и замечая, как тот и правда наклонился ближе, чтобы сказать затем, что запаха и правда нет. Вот только он не заставил Уицилопочтли встать, как обычно, а лег рядом. Если бы не легкость и одурманенный рассудок, божество заметило бы неладное, но пока руки сами тянулись к богу ветра. И тот обнимал горячее тело, чувствуя сквозь тонкую тунику громкое биение сердца. Уицилопочтли поднял взгляд, собираясь сказать то, о чем так долго думал, но Кетцалькоатль внезапно поцеловал его. Совсем чужой поцелуй, туманный, пылкий, жадный. Так бы целовал он сам, но точно не его друг, только вот все внутренности плавились и тело поддавалось. Кетцалькоатль ничего не слышал и не видел, лишь убивал старания, о которых говорил ранее, разрывая одежду и кусая до крови, словно стараясь почувствовать вкус после той самой ванны, вина и благовоний. Думается, он бы и так не сопротивлялся этой силе, которую любил, но и дурман, что в него вливали порциями, сыграл в этом не последнюю роль. Он мог лишь слабо хвататься руками за чужие плечи, ощущая животные толчки. Это длилось долго, не час и не два; за окном давно потемнело, но никто так и не пришел. Пожалуйста, перестань, едва мог молить он, и слезы обиды и непонимания скапливались и застилали глаза, стекали, высыхали. Скажи что-нибудь. Почему?.. Он продолжал говорить, стараясь получить хоть какую-то реакцию, язык едва слушался, потому не всегда было понятно, что за слова тихо вырывались: молитвы или проклятья. Раны в битве затягивались очень быстро, без боли; но сейчас, даже сквозь наркотик, Уицилопочтли чувствовал ноющие укусы по всему телу, синяки от крепкой хватки, боль в ногах и усталость. Но самой большой была боль душевная, разбившая его изнутри. Проснулся он уже в своем храме под радостные возгласы и молитвы жрецов, дежурящих у его постели. Из-за морального потрясения тело ослабло, жизнь едва теплилась, вливаемая новой кровью, которой щедро орошали ступени храма. Когда же он восстановился, прошло больше месяца, Кетцалькоатля нигде не было. У кого бы он ни спросил, все отводили взгляд. Как оказалось, когда бог ветра пришел в себя и осознал, что совершил, то чуть не сошел с ума. Жрецы не подпускали его к храму огня и войны, наложив барьеры вокруг. Они добились своего, оставалось только отстоять и не дать им вновь встретиться. Мучимый тяжестью преступления, Кетцалькоатль не выдержал всеобщего порицания и гонения, а потому ушел сам, так и не дождавшись выздоровления Уицилопочтли… — Вот, что я увидел и понял, — закончил Анго. Проснулся он от второго сна поздно, уже после обеда, рассказ тоже занял время, потому солнце уже медленно уходило за горизонт. Все это время Акутагава внимательно слушал учителя, создавая из крапивы и собранных рядом цветов венок. Растение жгло пальцы. И все же эта боль — ничто по сравнению с тем, что ему пришлось пережить за это время, думал Рюноске, а меж тем скопившаяся влага застилала глаза. — Всю историю я сам узнал только годы, десятилетия спустя. Оба исследователя посмотрели в сторону. В проходе стоял Тлалок; а Анго впервые вживую услышал древний язык. — Ты понял, о чем я рассказывал? — По некоторым словам, именам и интонации. — Вы вдвоем здесь остались? — Да. Он все еще ждет. А я не могу его оставить. — Но Кетцалькоатль не придет сюда больше, даже сейчас он отказался лететь, — ответил Анго и продолжил: — Ему нужно самому уйти. Но Тлалок ничего не сказал, облокотившись о каменный проход. — Вас же здесь больше ничего не держит? — Это сложно. — Только и сказал Тлалок. А что он мог еще ответить, как мог передать всю боль, что пережил, наблюдая за своим братом-богом? Они ведь не видели, как бог войны замкнулся в себе, выходил только на битвы, не обращая внимание ни на что, как пил вино, буянил, сжигал поля, насылал засуху и вновь надолго засыпал, мучимый кошмарами. Уицилопочтли никого не хотел пускать к себе, выпивал бочки вина, выкуривал уйму табака, погружая свой храм в туманную дымку, и никакие жертвы не утоляли его и не успокаивали. Тлалок, находясь рядом, видел, как он сбегал на шабаши и фестивали, устраиваемые Шочипилли, и, кто знает, что делал там, возвращаясь на рассвете, а то и вовсе на следующий день. Жрецы ничего не могли сделать. Именно это стало одной из причин падения ацтекской империи, когда пришли испанские конкистадоры. Уицилопочтли отказался им помогать, наблюдая за тем, как огромный город пал. Люди заплатили за свою подлость, кровь за кровь. Но Кетцалькоатль так и не вернулся. Ни тогда, ни годы спустя. — Почему не пойти самому? — спросил уже Акутагава, посмотрев на учителя, чтобы тот перевел. Тлалок лишь покосился на потолок храма, где в тени сидел Уицилопочтли, слушая их разговор, и по выражению его лица было понятно, что он и сам не знал. Разговор был окончен. Исследователи приготовили себе на костре ужин, а Акутагава, верный себе, положил часть на широкий жертвенный камень вместе с венком, сплетенным из молодой крапивы, оранжевых бархатцев и благоухающих франжипани. Туда же он поставил две деревянные фигурки птиц (колибри он посадил вовнутрь венка). Анго сказал, что это последняя ночь в храме, завтра они должны выдвинуться назад, иначе провизии не хватит, да и обратный путь займет время. Потому Рюноске долго не ложился спать, прогуливаясь у храма, запоминая каждый камень глазами. Звезды в природной темноте было очень хорошо видно, особенно ярко сиял, переливаясь разными цветами, словно умирая, — Сириус. Но сельва не засыпала, с разных сторон слышались отдаленные звуки птиц, насекомых, шуршали листья. Он вдохнул запах влажной охлаждающейся земли. Побывать на земле богов, даже встретиться с ними, что само по себе немыслимо… разве теперь остальная жизнь не кажется бессмысленной? Боги существуют или существовали? Если они перерождаются и даже умирают, тогда кто-то из ныне живущих даже не подозревает о своей прошлой жизни? И кто появился раньше: люди, созданные богами, или боги, созданные людьми? В ночи было о чем подумать на ступенях древнего храма. Через некоторое время, когда Сириус успел пройтись по небу, подошел Тлалок. — Спасибо за подношения. И за подарок для Уицилопочтли. — Спасибо Вам за защиту, — произнес Акутагава, но спохватился. — Вы понимаете японский? — Боги прислушиваются к молитвам вне зависимости от языка, но это требует усилий. — На нем была маска с круглыми глазами и совиными перьями. — Но вы на нашей земле, это упрощает понимание. — Учитель говорил, что Кетцалькоатлю потребовалось время, чтобы выучить японский. — Могло быть много факторов: долгое время за пределами родной земли, слабость, проклятье… Но ему всегда нравилось учить и учиться. — И хоть он был все это время в изгнании, все же не исчез. — Его крепко держат. — Акутагава смотрел вперед, на верхушки деревьев, и ему показалось, что эта фраза была обращена не к нему, а куда-то назад, к храму позади них. — И давно простили, хоть и не выразили это словами. На самом деле хотелось спросить о многом, об истории, о мифах, о войнах, ведь это была такая кладезь знаний, но было слишком мало времени. — Скоро пойдет дождь, ложись спать. Несмотря на то, что небо было почти чистым, Акутагава не сомневался в словах бога, тем более сон уже слипал ему глаза. В глубоких сновидениях он не слышал ни шума ливня, обрушившегося на храм, ни взмахов крыльев птиц, ни глухих криков совы. Возможно, выгляни кто из палатки, заметили бы всполохи пламени, что тушила вода, а затем и погоню за радужной колибри. Они что-то говорили друг другу на птичьем языке, когда огромные когти сжимали небольшую птичку. Их тени были огромными, не человеческими, но и не животными. Наконец, послышались слова, тихие и теплые на древнем, позабытом языке. Они коснулись сна каждого, легким ветром прошли по верхушкам деревьев, облетели землю, оставляя белые полосы на небе, и, наконец, дошли до слуха того, к кому были обращены, и кто так долго их ждал. Коснулись, стирая давно сказанные слова. На утро их никто не вышел проводить, исследователи перекусили и сложили свои вещи, Рюноске забрал две деревянные фигурки, которые были немного черноватыми, словно подпаленными огнем, и влажными после ночного дождя. Венка нигде не было. Значит, Уицилопочтли его забрал, подумал с теплом Рюноске. Путь был легким, обратная дорога всегда почему-то кажется короче. Им нужно было остановиться в деревне прежде, чем ехать в город; и все это время Акутагава не забывал поделиться едой с богами, ставя перед фигурками подношения и тихо разговаривая с ними: о том, где они, куда идут, какова Япония, какая там еда и обычаи. Он бы хотел, чтобы ему ответили, но фигурки молчали. В последнюю ночь перед вылетом они отметили удачную экспедицию тако из кафе и баночками с пивом. Рюноске зажег перед сном благовония, купленные в индийском магазинчике, поставил две банки пива и положил шоколадные конфеты с разными вкусами на небольшую тарелку. Утром, гораздо раньше будильника, еще до жары, их разбудил звонок на мобильный. Сакагучи сонно автоматически поднял трубку и прочистил сонное горло прежде, чем сказать «алло». Акутагава тоже проснулся и посмотрел на время: шесть утра, солнце только вставало. Взгляд зацепился за тумбочку, где стояли фигурки: пары конфет точно не было, пиво открыто. Это означало только одно… — Не разбудил? — раздался голос на том конце. — Прости, я так хотел позвонить… — Это был первый раз, когда Анго слышал голос Одасаку, это мог быть только он; Сакагучи прижал трубку ближе к уху, забывая о том, что роуминг сжирает уйму денег. — Когда ты вернешься?