Ускользающее счастье

— Это пиздец, Олеж.       Разумовский пулей влетает в их общую комнату и запирает за собой дверь на хлипкий засов, трясущимися губами пробормотав короткую фразу вместо приветствия. Под вопросительным взглядом Волкова сметает с края стола небрежно разбросанные учебники и садится туда, нервно зачёсывая назад растрёпанную копну волос. — Знаешь же это чувство, когда кажется, что хуже уже быть не может, потому что всё итак очень плохо, но оказывается, что дно ещё не пробито? — Сергей глубоко вздыхает и поднимает на парня почти что отчаянный взгляд небесно голубых глаз. Олег готов был поклясться, что на пару мгновений увидел там сверкающие янтарные блики. — Они приняли тот самый закон, про который я тебе говорил недавно, помнишь?! Из-за этих уродов мы с тобой теперь запрещены.       Волкову потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить. Глаза расширились от неприятного осознания, а в груди заболело чуть сильнее обычного. — Так мы и раньше не были разрешены, Серёж. Просто сейчас станет немного хуже, чем раньше. — после недолгого молчания губы парня искривились в горькой ухмылке. — Да и мы всегда были изгоями общества. Нам с тобой не привыкать уже…       У Сергея раздражённо дёрнулась бровь. Парень резко вскочил и начал наматывать круги по комнате, время от времени неодобрительно косясь на соседа по комнате. — Так ведь я не только о себе забочусь. — Волков на пару мгновений плотно сжал глаза, готовясь морально к начинающемуся у парня приступу человеколюбия, что уже заставило Разумовского вспыхнуть от злости. — Вот даже не вздыхай так, морда ты волчья! Скажи ещё, что не думаешь, что возможность свободно любить кого-то должно быть базовым человеческим правом, особенно в стране пост-индустриального периода! Тебе самому что ли никогда этого не хотелось?! — Родной, не заводись ты так, я ещё ни слова не успел сказать. — Заметив, что Сергей уже был на взводе, Олег поднял руки над головой в примирительном жесте и застыл с непроницаемо спокойным лицом. Ругаться по такому поводу сейчас ему уж точно не хотелось.       Рыжий фыркнул и, избегая смотреть на Волкова, широкими шагами подошёл к своей кровати и сел на неё, слегка морщась от скрипа ржавых пружин. Пару минут они молчали. Сергей разглядывал узоры на полу, думая о чём-то своём, в то время как Олег, стоя на противоположном конце комнаты, смотрел на сгорбленную фигуру своего парня. Казалось, на этих (не таких уж и широких) плечах сейчас лежал тяжкий груз, и Волкову очень хотелось сделать хоть что-то, чтобы как-то его облегчить.       Он беззвучно подошёл к чужой кровати и сел на краю, сохраняя необходимую на этот момент дистанцию между ними двумя, прежде чем тихо заговорил: — Ты же знаешь, что мы с тобой в этом плане слишком разные. Ты очень беспокоишься о справедливости и благополучии незнакомых тебе людей, а для меня важнее всего твоё счастье. Уж прости меня, если не на всё реагирую так, как ты хочешь.       Разумовский, казалось, выглядел отстранённо и холодно, но его подрагивающие от напряжения руки и сильнее сжавшиеся губы выдавали кипящую внутри парня бурю эмоций. Олег хмуро всматривался в его черты, бессознательно копируя чужое выражение лица: в такие моменты как этот он упорно не мог понять, в какой галактике собственных мыслей сейчас затерялся Серёжа, и есть ли способ достучаться до него обычными словами. Или же тот, напротив, внимательно слушал его, и сейчас в его гениальной голове рождаются десятки идей того, какими способами можно убить или пытать своего недостаточно эмпатичного парня?       Волков встряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. На пару мгновений задержав дыхание, кончиками пальцев он нежно заправил за ухо Сергея прядь рыжих волос, открывая лучший обзор на родное лицо. В ответ на это действие, впрочем, не последовало никакой реакции, что побудило Олега робко продолжить говорить. — Рано или поздно это закончится, родной. Я чувствую. — Он посмотрел на парня, поджав губы. Что бы между ними не происходило, меньше всего на свете он хотел видеть его… Таким. Разбитым и иссушеным злостью.       Разумовский медленно, словно находясь в каком-то трансе, отрицательно замотал головой. Небрежно скинул с ног ботинки, отпинывая их куда-то подальше, и забросил ноги на кровать, подтягивая к себе ближе. — Может ты и прав, Олеж. Я, честно, уже не знаю, — Вздохнул, пряча лицо в коленях, царапая искусанными ногтями бледную кожу. — Это всё кажется каким-то бесконечным кругом ненависти, который никогда не закончится. Из которого мы никогда не выберемся, Олеж, понимаешь? Я не хочу уезжать. Я здесь жить нормально хочу, любить тебя хочу, а не шугаться каждый раз ментов как прокажённый. Хочу не бояться обнять тебя где-то, кроме нашей комнаты. Хочу целовать тебя открыто, а не прятаться как крыса. Хочу, чтобы нас хотя бы в ЭТОМ считали полноценными, не вычёркивая наше существование в угоду узкомыслящим мразям.       Олег не шевелился и от чего-то не решался положить ладонь на Серёжино плечо, молча слушая его длинный, полный бессильного гнева монолог. Лишь под конец, когда чужой голос начал дрожать и срываться, Волков осмелился прикоснуться, сначала нерешительно, но потом быстро сгребая любимого человека в крепкие объятия, утягивая их обоих на узкую кровать. Серёжа нервно дышал, цепляясь за чужую футболку; его мелко колотило от накатившей истерики. — Родной мой, сердце у меня разрывается, когда смотрю на тебя такого. Дыши глубже, — Волков поглаживает парня по затылку, нежно убирая длинные волосы с родного лица, тревожно вслушиваясь в его дыхание. — Да, вот так.       Они лежали так несколько долгих минут, вслушиваясь в стук сердца друг друга. Серёжа немного успокоился и переложил руки на спину Олега, задумчиво перебирая в пальцах ткань его футболки. За окном запищала сорока, когда Серёжа снова заговорил: — Давай уедем, Олеж? — Спросил шёпотом, в котором слышалась едва уловимая дрожь. — Выберемся из этой дыры, поступим в универ, я стану крутым программистом, заработаю много денег, и мы отправимся туда, где нам не страшно будет быть собой. Что скажешь, волче?       Олег вздохнул, продолжая размеренно гладить Серёжу по голове, мягко и не спеша массируя затылок. — Давай сначала дождёмся будущего, хорошо? А там и решим, уезжать или всё-таки остаться. Всё равно сейчас мы мало что можем сделать.       Разумовский тихо угукнул и притих, наслаждаясь прикосновениями родных рук и медленно проваливаясь в беспокойный сон.       Через пару минут, услышав чужое размеренное дыхание и равномерный стук сердца, Волков слегка ослабил объятия и тихо вздохнул, переводя усталый взгляд на окно. Снаружи кричали чайки и догорал ярко оранжевый закат. Близились перемены.