Догорающее солнце пустыни

Кровь из разбитой брови заливала глаз, лишая возможности четко видеть, но Амену это было ни к чему — он проиграл сразу, как только направил кинжал на божество. С ним игрались, обидно не считали равным себе, дразнили и поддавались, Амен чувствовал это в каждом ударе посоха, в каждом игривом движении и взгляде. С ним возились, словно с маленьким неразумным ребенком, вчерашним щенком, которого впервые вывели на поле боя и всунули в руки кинжал — а дальше разбирайся, как хочешь. Несмышлёным щенком Амен не чувствовал себя очень давно, еще со времен смерти родителей, когда вместе с их кровью по резной плитке утекала детская наивность и надежда на лучшее. Лучше не будет, ни сейчас, ни когда либо еще. И падая от обидной подсечки грудью на обжигающий песок, не успевший остыть за короткую холодную ночь, чувствуя, как воздух выбило из легких от удара и песок прилип к широкому порезу на предплечье, Амен внезапно почувствовал себя маленьким неразумным ребенком, вчерашним щенком, которого впервые вывели на поле боя и всунули в руки кинжал — а дальше разбирайся, как хочешь. И смех, хриплый, болезненный и немного, самую малость, сумасшедший вырвался из груди вместо стона боли. Он проиграл не когда направил на божество кинжал принцессы Иты, а когда поверил в то, что вообще сможет с ним справиться. Шах и мат, грозный охотник на шезму, тебя обдурили. Разыграли как мальчишку, как того самого вчерашнего щенка. Бой заканчивается вместе с криком испуганной девки — Эва жмется к своему спасителю, словно этому спасителю самому спасение не нужно, и смотрит испуганно, но уверенно. Словно знает что-то, что Амену знать не положено. Солнце медленно выглядывало из-за сожжённой ибу, робко скользнуло на грудь, исполосованную синяками и порезами, обожгло края особо болезненной раны на руке и перепрыгнуло к глазам, лишая зрения на мгновение. Но этого мгновения вполне хватило для того, чтобы чужая тень закрыла от солнца и протянула руку. На лице Сета, окрашенного кровью и ссадинами, играла насмешливая улыбка, но что-то в этой улыбке заставило Амена вздрогнуть и не принять протянутой руки. Так ведут себя хищники, решившие поиграть с маленькой глупой жертвой, так ведут себя манипуляторы, успешно затянувшие жертву в свои беспощадные игры, так ведут себя убийцы перед тем, как нанести последний, — решающий, — удар. По спине пробежался холодок, и Амен отполз назад, подальше от этих глаз, и поднялся сам: оттолкнулся ногами от песка, игнорируя тупую боль в спине, и помог себе руками. — Отличный бой, — Сет убрал посох за спину и тряхнул головой: сотни сверкающих на солнце песчинок выскользнули из красных волос и царапнули плечи. Амен зарылся пальцами в собственные мокрые от пота и крови волосы и вытряхнул застрявший песок. Мыться придется полностью. — Ты играл со мной, — Амен прожег Сета злым взглядом, в полутьме утра его глаза, голубые и холодные, полыхали огнем и обещали кару похуже той, что приносили провинившимся боги. Сет на его выпад только изогнул бровь — так насмешливо и иронично, что Амену захотелось стереть это самодовольное выражение с лица. Останавливало лишь то, что если он снова кинется в бой, с ним уже так играючи легко и весело разбираться не будут. Мужчина напротив был хищником, был убийцей и манипулятором, и мог стать палачом и рукой милосердия, если у Амена не выйдет усмирить бушующую в груди ярость и взять себя в руки. Он сплюнул на песок кровь из разбитой губы, ощупал кончиком языка зубы — вроде все на месте, и убрал кинжал в ножны. В ближайшее время он ему не понадобится. — Зачем вы устроили драку? — голосок у Эвы все еще испуганный, и под тяжелым взглядом Амена она вздрогнула и отошла неосознанно назад. Правильно, бойся проклятая шезму, ты знаешь, что я делаю с тебе подобными. — Выпускали пар, — Сет усмехнулся, потянулся с какой-то кошачьей грацией, хотя кошки его никогда не любили, щелкнул шейным позвоночником и поймал девку за запястье, — за мной. Эва кинула на Ливия взгляд, но покорно опустила голову и последовала за Сетом. Покорная непокорная шезму, какая ирония. — Тебе нужно обработать раны, — Ливий проводил пару взглядом и посмотрел на Амена прежде, чем вздохнуть, — избитый весь, боже-боже. Амен прожег его злым взглядом, но спокойно дал обработать губу.

***

К вечеру ни Сет, ни Эва так и не появились, и только боги знали, чем занимается эта странная парочка. Ливий задушено молчал, перебирал свои склянки под навесом и носу на улицу не показывал. Агния появлялась пару раз на пороге палатки, предлагала хек и прогулку, но под тяжелым взглядом уходила — Амен не простил ей недавнюю дерзость, и наемница, хоть и казалась гордой и бесстрашной, молча топталась на месте, а затем уходила, так и не найдя сил возразить. Агния не была глупой и прекрасно знала, когда не стоит лезть на рожон и бессмысленно дерзить. Злить и так злого Амена себе дороже. К первым звездам Амен не выдержал. Вышел из палатки, только почувствовав ночную прохладу, и тут же столкнулся с красными глазами. В полутьме ночи они были похожи на кровь, вспыхивали страхом на краю сознания, заставив замереть и смотреть. Смотреть смотреть смотреть, бесконечно вглядываться в кровавую бездну не в силах сделать и шага. Амен повел плечами, сбрасывая наваждение, но пристальный взгляд красных глаз никуда не делся. Фантомной болью потянуло в спине, резануло невидимое лезвие по коже, и Амен отвел взгляд первым. Редкое явление, но иначе никак. Иначе утонет, провалится в озеро вязкой крови и будь что будет. — Где шезму? — голос у Амена после целого дня молчания был хриплым и низким. Ему было о чем подумать, было что для себя решить и что осознать. Сет оказался рядом незаметно, словно появился из воздуха, и Амен удержался от того, чтобы не вздрогнуть, почувствовав рядом сильную кровожадную ауру. Ни у одного шезму, ни у одного черномага раньше он не ощущал такой сильной ауры, и это заставляло напрячься и повысить бдительность. — Делом занята, — Сет оскалился в улыбке, обнажая заостренные резцы. Таких у обычных людей не бывает, подумал задней мыслью Амен. Лицо Сета, некогда усыпанное ссадинами и царапинами, было абсолютно здоровым, мысленно отметил Амен. — Она нужна мне для дела, — Амен выдержал насмешливый взгляд и нахмурился в ответ, уставившись на собеседника исподлобья. Так себе тактика для устрашения человека, аура которого заставляет каменеть от напряжения, но большего у Амена просто не было. — Придется подождать, — Сет похлопал Амена по плечу, и Амен чуть не взвыл от боли в голос, когда острый ноготь, нет, коготь надавил на порез, вспарывая бинт. По руке потекла алая вязкая кровь, прямо как глаза усмехающегося Сета. Красиво, мысленно заметил Амен, красное на белом. Ночью в пустыне опасно. Амен это знал так же, как и то, что огонь теплый, а дождь мокрый. Хищники, преимущественно ночные жители, выбирались из нор на охоту, и наткнуться на скорпиона — самое безопасное, что может быть в пустыне ночью. Дикие кошки, острозубые крокодилы и смертоносные змеи были куда страшнее, не говоря уже о буре — истинной владычицы пустыни. Но знание не помешало Амену выбраться из палатки и двинуться к реке. День был морально тяжелым, но сна не было ни в одном глазу, шли вторые сутки без отдыха, но Амена это мало волновало. Он крутился на постилке больше двух часов в тщетных попытках устроиться поудобнее и не доставлять раненому телу еще больше боли и уснуть. Сон не шел, даже на мгновение не поприветствовал сына божьего, и телу было больно — как бы Амен не повернулся, как бы не лег, боль прошибала тело мучительно медленно, а потом добивала одним сильным спазмом. Это не отдых, а какое-то мучение, поэтому решение выбраться к реке, где нет никого и ничего знакомого, показалось хорошим. Как и решение искупаться, скинув пыльную одежду на песок. Воды Нила в свете луны и миллиарда звездных светил почти горели голубым, как и глаза Амена во время утренней битвы. Только не яростью воды омывали сильное уставшее тело, а лаской и покоем, позволяя на мгновение прикрыть глаза и вслушаться в тишину ночи. Хищников поблизости не было, иначе Амен бы их услышал и отогнал, не побоявшись взяться за рукоять прихваченного на всякий случай кинжала. Принцесса Ита благословит свое неразумное дитя и позволит украсить лезвие длинного кинжала в красный. Как волосы того божества. Как кровь на бледной коже. — Умереть от пасти крокодила незавидная участь, — Амен медленно открыл глаза, вслушиваясь в чужой голос, и покорно склонил голову. — Мне это не грозит, Господин, — Амен потер мыльным корнем грудь, сдерживая шипение из-за боли, и не смел поднять глаза. Он прекрасно знал, кто наблюдает за ним, прекрасно знал, чей голос, словно шелест ветра, слышал. И он прекрасно знает, чья рука обожгла прикосновением спину. Дыхание, горячее, почти обжигающее, коснулось шеи, и сухие губы на мгновение прижались к артерии. Амен не дрогнул. — На закате в храме, охотник на шезму Амен. Голос рассек ночную тишину, тягучий и вкрадчивый, теплая ладонь коснулась живота, где горел болью порез, и исчезла. Амен выдохнул, понимая, что остался один, рана на животе исчезла.

***

Амен уходит из временного лагеря утром. Дает отмашку Тизиану, все это время дежурившему на границе, оставляет поиски учителя Реммао Агнии — знает, что она справится и найдет ответы на все вопросы, на которые Амен не смог и в ближайшую неделю не сможет. И уходит, пообещав разобраться с Эвой и ее горе спасителем в другой раз. Он их поймает, обязательно, это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Девчонка глупа и оставляет множество следов, удивительно как Реммао не достал ее сразу, а тянул несколько дней, позволяя поверить в свою победу. Хотя нет, ничего удивительного, Реммао играл с мышкой как всякий уважающий себя кот, только сам не заметил, как ему на хвост сел хищник покрупнее. Солнце пробивается сквозь облака, освещая золотистые пески, которые искрились и переливались в его лучах. Ветер, еще недавно буйный и беспощадный, оставляет после себя лишь легкие струйки пыли, танцующие на поверхности дюн. После свирепой бури пустыня замирает в безмолвии. Безмятежность и спокойствие царит в воздухе, словно сама природа затаила дыхание. На горизонте виднеются огромные барханы, уходящие к самому небу. Они похожи на застывшие волны огромного океана, созданные из песка и света. В воздухе ощущается свежесть и чистота, буря унесла с собой всю пыль и грязь, оставив лишь чистоту и первозданность. Амену жарко. Солнце припекает бледную кожу, скрытую темной тканью, белые волосы надежно спрятаны за капюшоном, но это не спасает, отнюдь. Буря его не тронула, обошла стороной, склонила голову перед хозяином, признав истинного правителя Пустыни. Амен вдохнул грудью чистый воздух и подставил лицо ласковому ветру. После бури прохладно, ветра обдувают точеные скалы, истончая породу и создавая причудливые формы, звезды на небе складываются в созвездия — известные и нет. Амен без труда находит ковш Большой Медведицы, жало Скорпиона и лук Стрельца. Знакомое среди неизвестного радует, позволяет почувствовать мнимый контроль над ситуацией, когда дела обстоят совсем иначе — он в пустыне уже больше трех дней, а заветный храм не становился ближе. Легенды, прочтенные в другой жизни гласят, что храм появляется на закате. Последний луч солнца укажет путь, но еще через два дня Амен начинает уже сомневаться в подлинности того, что сказано в легендах. Солнце не указывает дорогу, лишь путает, лишает терпения, а храм, кажется, с каждым шагом все дальше и дальше. Он идет, следуя интуиции — решения лучше искать не приходится, боги должны знать, и Амен им в этом всецело доверяет. Доверяет, но теряет терпение. Конец недели ознаменован успехом. Взбираясь на высокий отступ скалы, Амен не ждет ничего, кроме песка и редких кустарников на сотни километров вперед. Но видит оазис, небольшой райский остров посреди бесконечных песков. Словно награда за долгий путь, полный испытаний и опасностей, оазис мягко отражает свет солнца, призывая подойти ближе. И Амен идет. Зачерпывает холодную воду ладонями, умывает вспотевшее лицо, не сдерживая вздоха наслаждения, пьет, пока не чувствует насыщения, и замирает пораженно, когда водная рябь тихнет. В свете догорающего солнца отражался храм Сета. Закат, наконец, указал ему путь.

***

В храме прохладно и это лучшее ощущение за последнюю неделю. Путешествие, длительное и мучительное, выбило его из сил, но Амен упрямо идет по лабиринту коридоров, пока не натыкается на купальни. Широкие ванны заполнены горячей водой, видно, как над поверхностью поднимается и тлеет пар. Амен позволил стону облегчения сорваться с губ, а затем снял испачканную в пыли и саже одежду, скинул к сумке у лестнице и забрался в воду. Тело уже не болело, раны, полученные в битве неделю назад, уже затянулись. Господин позаботился о том, чтобы на могучем теле охотника не осталось и царапины. — Ты долго, — Амен откинулся спиной на высокий бортик купальни и сверху вниз посмотрел на того, кому принадлежит голос. Темная, почти оливковая кожа, длинные крепкие ноги, узкая талия, широкие плечи и глаза. Красные, словно вязкая кровь, в которой хотелось утонуть, глаза, насмешливые и знакомые. Человек обнажен, улыбка, больше похожая на оскал, и волосы с виду жесткие, цвета алого заката. — Буря задержала на востоке, Господин, — Амен склонил голову и закрыл глаза, вслушиваясь в всплеск воды. Человек сел рядом, тепло его кожи обожгло кожу Амена — холодную и бледную, не такую мягкую и не украшенную шрамами. — Я ее наслал, — Господин улыбнулся, и Амен открыл глаза, встречаясь с глазами человека, который неделей ранее выбивал почву из-под ног и заставлял глотать песок. — Но ты здесь, управился за неделю, грозный-верный охотник на шезму. Амен молча отвел взгляд и потянулся за эфирным маслом на маленьком каменном подносе. Сладкий гранат и терпкая мята заполнили купальни, когда Амен растер масло на ладонях и коснулся красных волос осторожными, почти трепетными движениями. — Господин, Вам не стоило приходить тогда лично, — голос у Амена почти виноватый, звучит на грани шепота, и здесь, в отражении воды и толстых каменных стен, он больше не похож на грозного охотника, на беспощадного воина и жестокого убийцу. Он снова похож на двенадцатилетнего щенка, родителей которого убил шезму, а его самого, голодного и избитого, подобрал бог ярости и хозяин пустыни. — Саамон Хемсет скоро попадется в ловушку, я приведу его лично. — Мне нужна была Эвтида, — Сет усмехнулся, чувствуя, как чужие сильные руки скользят по плечам, забирая усталость, — девчонка обещана мне с рождения. — Я собирался ее убить, — Амен повел руками ниже, разминая позвоночник и очерчивая разлет сильных лопаток. Он не имел заблуждений насчет этого существа и его обманчивой мягкости и хрупкости, Сет сможет убить его одной рукой, если захочет. Благо, пока он не хочет. — Поэтому я и оказался там, — Сет повел плечом обманчиво расслабленно, глаза вспыхнули красным в полутьме купальни, и Амен почувствовал как шею крепко сжимает рука, — откажись от своей глупой клятвы. — Нет, — Амен хрипло выдохнул и упрямо посмотрел в глаза божества, — ни за что. — Я сожгу тебя на костях моих детей. — Я умру на костях твоих детей. Боль отрезвляет, поцелуй жестокий, жесткий, звериный, и нет в нем ничего хорошего: ни любви, ни страсти, ни нежности. Только животное желание и похоть. Глаза у Сета горят кровью, когда он отстраняется от прокушенных губ, алая капелька очерчивает бледный подбородок и скользит ниже по шее к ключицам, Сет не позволяет ей упасть в воду и пропасть за зря: ведет языком по мощной шее, кусает подбородок, слизывая багровую каплю и впивается в губы снова. А затем еще и еще, пока тело под ним не предает хозяина и не отвечает желанием, пока Амен не тянется к чужому теплу и не желает большего. И Сет дает ему большее: толкает спиной на пол купальни, подхватывает под коленом и устраивается между бедер, кусая шею и оставляя следы. Позже они нальются кровью и зацветут синяками, позже Сет будет водить по ним языком нежно и трепетно, доводя Амена до дрожи и сбитого дыхания. Но это будет позже. Сейчас только страсть и дикое, необузданное желание обладать. Масло горячее, и Амен не вздрагивает, когда сразу два пальца проникают в него. Сегодня Господин милосерден, отвлекает поцелуями и укусами, и Амен задыхается под ним, мечется как раненый зверь, и просит хриплым низким голосом. Просит что-то непонятное, неразборчивое, но Сету не нужно слышать слова, чтобы понимать желания. Он сам — высококонцентрированное желание, сам воплощение греха и похоти, и Амен хочет его: окунуться в грех, ощутить желание, сойти с ума от похоти. Сет берет его быстро, грубо, скользит бедрами глубоко, не заботясь о его удовольствии, но Амена все равно ведет. Ведет до побелевших пятен перед глазами, ведет до краснеющих от жара и удовольствия щек, ведет от прикосновений, который обжигают, и ведет от желания отдаваться целиком. Он и отдается, стонет громко, срывается на крик и хрипит после неразборчиво, обхватывает ногами бедра крепко, прижимая желанное тело к себе, подмахивает бедрами навстречу глубоким толчкам и просит просит просит еще. Так искренне и жадно, и Сет дает ему то, что он хочет. Он никогда не мог отказать желаниям своего маленького жреца. Амен стонет, выгибается в пояснице и сжимает внутри себя до темных пятен перед глазами, а когда кончает — обмякает тряпичной куклой и тихо скулит, сжимая в крепких объятиях. Сету хватает пары минут, чтобы догнать его и потеряться в оргазме: сильном, оглушающем, заставляющем терять контроль. Он находит губами артерию на шее Амена, касается почти трепетно губами и вгрызается острыми клыками, изливаясь глубоко внутрь. — Откажись от своей глупой клятвы, — хрипло шепчет Сет на ухо Амена, сжимая крепко бедра. — Никогда. Позже, устроившись на мягкой кровати, прижавшись ухом к теплой крепкой груди и вслушиваясь в размеренное дыхание спящего божества, Амен прогонял в памяти события недельной давности и понимал, что проиграл намного раньше. Не когда направил кинжал на божество, а когда будучи двенадцатилетним побитым жизнью мальчишкой, согласился стать жрецом храма Сета.