И выбор всегда один

      Прохладный весенний воздух охватил его расслабленную фигуру со всех сторон, стоило Сансу выйти из Гриллбиз. Сегодня он задержался, и сильно — оставалось всего пару часов до рассвета. Но некуда спешить: Папируса не будет дома еще пару недель. Несомненно, Санс гордился успехами брата, спустя три года усилий отправившегося в тур по стране вместе со своей родственной душой. Хотя последний его изрядно раздражал — нарциссичный кусок электроники, на взгляд скелета был абсолютно недостоин любви его брата. Хотя, если вы спросите его мнения, Санс скажет, что вообще никто в этом мире не достоин любви Папируса. Даже он сам. Но не имело значения, что Санс думает или чувствует по этому поводу, ведь его брат был счастлив. Даже если его родственная душа оказалась Меттатоном. Особенно потому что его родственная душа оказалась Меттатоном. А раз Папирус счастлив, то и Санс — тоже. Все просто.       Выдохнув облачко пара, скелет двинулся вверх по улице. Город казался пустым и заброшенным в такой час. Словно жизнь давно покинула это место. Санс нашел это чувство странно подходящим. Его меланхоличному настроению, холодной весенней ночи, тяжести в душе. Вопреки привычке телепортироваться при каждом удобном случае, Санс решил добраться домой на своих двоих. Он не совсем уверен, почему. Может быть он выпил слишком много, задержавшись после закрытия бара. Может, ему было слишком одиноко возвращаться в пустой дом.       Папирус был его домом. Его смыслом. И когда младший скелет со слезами радости рассказал, что уезжает смотреть на мир… Санс едва удержал улыбку на лице. Он не хотел этого. После всех временных линий, где он видел смерть брата от рук одного человека, отпускать Папируса туда, где их тысячи? И тогда, когда Санс не сможет быть рядом, чтобы защитить его? Безумие. Но ему пришлось сделать это. Потому что Папирус был так счастлив. А раз Папирус счастлив, то и Санс… тоже.       Но его брат уехал, а старший скелет шел в свой очень пустой дом пешком, не понимая, почему все еще не сократил путь до постели. Лишь спустя пару часов он осознает, что это было чем-то, что некоторые называют Судьбой. Санс, однако, не верил в Судьбу. Ни в нее, ни в любую высшую силу, которую могли придумать люди. Не было ни Судьбы, ни Удачи, ни уж тем более Справедливости. Ха… Существуй хотя бы последняя, и он бы не боролся целую вечность за свой рассудок в петле времени. Монстры бы не подвергались гонениям в первые годы после освобождения. Люди, в конце концов, не совершали бы столько зла. Но подлецы и убийцы все еще жили в свое удовольствие, герои умирали за чужие деньги, а дети болели раком. Справедливости не существовало. И даже Карма была лишь особенностью его магии.       Да, Санс не верил ни в Судьбу, ни в Удачу, ни в Справедливость. Но, когда посреди абсолютно пустых улиц в него врезалась резко вышедшая из-за поворота девушка, он уже не был так уверен в этом.       — Ой, извини-извини, ты не ушибся? — потому что его Судьба посмотрела на него самыми голубыми глазами в мире. Они были ярче неба, прекрасней свободы.       У скелета не было легких, но в этот момент он потерял возможность дышать. Прямо здесь и сейчас он мог поклясться всем, чем являлся, что перед ним стояла самая красивая женщина в мире. Возможно, он выпил слишком много, потому что никто из живущих не может выглядеть одновременно так уютно и так божественно. Свет фонаря из-за спины девушки высвечивал ореол пушистых русых волос в короткой стрижке, делая ее поистине ангельской. Неземной. Нереальной.       Санс смотрел и ждал, пока иллюзия растает. Но она все еще стояла там — невыносимо близко, преступно далеко. И его разум заметался, подмечая каждую маленькую деталь видения перед ним. Прилипший ко лбу локон, розовый блеск на пухлых губах, бледно-лавандовая толстовка, из рукавов которой выглядывали ее маленькие руки. И все в ней было так совершенно — от крошечной родинки на щеке до потрескавшегося на ногтях голубого лака. Санс каталогизировал каждую маленькую деталь сладкой грезы посреди пустой улицы, боясь, что та исчезнет, стоит ему моргнуть.       Но она только неловко улыбнулась и сжала эти маленькие руки в нервном жесте. Ох, он идиот. Ему задали вопрос.       — не переживай, малыш, я довольно толстокожий, — его рот жил сам по себе, пока Санс пытался вобрать ее образ в себя.       Она рассмеялась. И этот смех был даже волшебней, чем ее вид. Санс хотел слушать его вечно. Его душа умоляла об этом звуке. И он не был идиотом, он знал, что это значит: маленькое голубое сердечко пело и сияло от счастья за решеткой ребер. И все существо монстра обратилось к девушке перед ним, каждая косточка и крупица магии в теле пульсировала с одним знанием: Это она. Онаононаонаона-       — почему такая сногсшибательная красота одна так поздно?       Санс словно со стороны услышал свои слова и ужаснулся. Он звучал как какой-то урод, ублюдок с грязными намерениями, черт, это отпугнет ее, она сейчас развернется и убежит с криком, а он не может позволить ей сделать это, он не-       — О, это довольно забавная история! — она не убежала. Улыбнулась ему ярче солнца и протянула руку. — Меня зовут Лотта, кстати. А вы, мсье скелет?       Осознание щелкнуло в разуме. Она не боялась. Эта девушка встретила жуткий монстр-скелет посреди пустой улицы ночью и просто протянула ему руку. Совершенство.       Он чувствовал, что готов вырвать из груди собственную ликующую душу и бросить к ее ногам. Возможно, это будет немного чересчур спустя пять минут после знакомства. Но ведь Санс уже знает ее имя.       Нет, он знает о ней даже больше. Она любит смеяться — маленькие морщинки в уголках губ рассказали ему об этом. Любит удобную одежду, холодные цвета и путешествия — заплатка на лавандовой толстовке и потертый походный рюкзак на спине. Ее звали Лотта и она — его родственная душа. Его Судьба.       — санс, — его фаланги коснулись прохладной кожи, и скелет едва подавил желание обхватить эту крошечную руку, притянуть к лицу и потереться щекой, как голодный до ласки кот. Он хотел обнять ее. Прижать к себе, коснуться воздушных волос, нежного лица. Он хотел схватить ее и сбежать на край света, где никто не сможет увидеть эту красоту, кроме него.       — интересно услышать эту историю. могу я проводить тебя? — Сансу было плевать, куда ей нужно, он был готов идти с этой девушкой хоть на край света до конца своих дней.       А потом он снова услышал этот волшебный смех и потерял всякий счет времени. Впервые в жизни Санс чувствовал себя на своем месте. Чувствовал связь и близость с кем-то настолько полную и всеобъемлющую, что это почти пугало. Он знал ее меньше часа, но уже любил больше жизни. И ее было так легко любить. Прекрасное существо перед ним — Лотта — оказалась прекрасна не только внешне. Она рассказала ему, что учится на преподавателя французского и любит детей. Рассказала о давно запланированном походе на гору Эботт, о многочисленных друзьях за границей, о семье во Франции. О том, как эти самые друзья давно не писали ей, а родители звонили лишь на Новый год, но Лотта была уверена, что те просто заняты. Она оправдывала чужое равнодушие, и Санс с болью увидел в ней такое знакомое одиночество.       Он хотел исправить это. Хотел окружить ее всей любовью, которую только сможет дать. Она заслуживала этого. Заслуживала быть любимой всем миром за свою доброту и искренность, и оттого Санс все еще с трудом верил, что она реальна. Что она — его родственная душа.       Но она была так наивна. Довериться незнакомцу посреди ночи и рассказать почти всю свою жизнь! Санс чувствовал притяжение в своей душе, знал, кто они, но Лотта — нет. И даже если ее душа признала его, скелет был уверен, что эта девушка готова открыть свое сердце каждому. Подставить нежное нутро под удар в надежде на лучшее. Нет. Он не мог этого допустить. Санс должен защитить ее, защитить свою родственную душу. Чтобы эта невинность могла и дальше цвести среди грязи и крови за стеной его рук. Он мог бы дать ей это — безопасность, любовь, принятие. Он хотел дать ей весь мир. Санс знал, что сможет. Ему не привыкать заботиться о ком-то так сильно, что это становилось почти больно, он ведь всю жизнь опекал-       Папирус.       Холод пронзил кости. Его брат. Его все.       Маленький детеныш, закутанный в простыню. Такой крошечный, что его собственные руки казались ему огромными.       Он помнит, как впервые посмотрел в удивленные глазницы. Первая улыбка — для него. Первый смех, первое слово и первый шаг — для него одного. Разбитые коленки, оценки из школы, первая тарелка пасты. И самое доброе сердце, готовое полюбить весь мир. Папирус был всем.       Их братская связь — самая могущественная в мире магия, сильнее времени, сильнее самой смерти. Важнее всего.       А она… Она человек. Его родственная душа — человек. Маленький, слабкий, хрупкий, короткоживущий человек.       Секунда за секундой Санс чувствовал, как его душа немеет под покрывалом отчаяния. Почему? Почему всегда так? Почему всегда он?!.. Это было больно. Это было несправедливо. На глазницы навернулись голубые слезы.       — Эй? Санс, ты в порядке? — она обернулась к нему с таким искренним беспокойством на лице, что он хотел кричать. Санс хотел кричать о своей боли миру, пока тот не расколется так же, как его несчастная душа.       — да, малыш. просто… залюбовался видом.       Скелет смотрел на нее и с захлебнувшимся в горле рыданием заметил нежный румянец на щеках. Как он хотел поцеловать его. Поцеловать ее щеки, лицо и эти пухлые губы. Он хотел спрятать ее в карман, как ребенок — сокровище, и сохранить только для себя. Она была его родственной душой. Его парой, выбранной Судьбой. Санс ощущал, видел, как между ними зарождалась связь — нить, тоньше шелковой паутинки, тянулась к душе напротив. К ее безумно зеленой, бесконечно доброй душе. Он никогда не видел настолько яркого цвета.       С безумной надеждой увернуться от дамоклова меча скелет всмотрелся в нее. Только бы он успел, пожалуйста, пусть еще можно все исправить! Он готов сохранить эти короткие часы в своем сердце и довольствоваться малым, просто, пожалуйста… Пусть еще можно повернуть назад.       Он смотрел, смотрел и смотрел, и горе хохотало за его плечом. Бесполезно. Санс опоздал. Снова.       Будь она монстром, и их связь установилась бы в ту же секунду, как только они встретились. Но прекрасная зеленая душа не знала, что делать, не знала, что происходит. И все же тянулась к нему с той же нуждой, что плакала в его собственной. Необратимой нуждой, что всю их жизнь будет сталкивать их друг с другом, чтобы завершить начатое. И теперь… не пройдет и часа, прежде чем эта тонкая ниточка закрепится и станет незыблемой. Неразрушимой.       Не пройдет и часа. И они будут связаны до самой смерти.       Санс хотел сбежать, исчезнуть в надежде, что расстояние, время, притворство, что они никогда не встречались, — поможет. Он знал, что это не так. Слишком поздно спасаться бегством. С тех пор, как он посмотрел в небесные глаза своей Судьбы, их будущее оказалось запечатано в общей связи. Их, и будущее его брата.       Перед ним встал выбор. Но на самом деле… Не было никакого выбора. Лишь последние крохи самообмана. Голубая душа тонко завыла в ужасе.       Она была его родственной душой. Но Папирус был всем.       Санс счастливо улыбнулся взволнованному ангелу перед собой и продолжил путь. Слушал светлый голос, смеялся и шутил, смотрел на искрящуюся бездну неба в ее глазах так, будто завтра не наступит. Будто мир погиб и остались только они вдвоем посреди пустого города.       Он украл столько времени, сколько смог. Маленькая нить торжествующе звенела между их душами. Почти, почти, они почти связаны так, как это всегда должно было быть. Переплетены в одно существо.       Он мечтал об этом долгие годы. А теперь… Он не мог этого допустить.       Санс подавил рыдание и с дрожащей, жалкой улыбкой протянул руку. Лотта даже не спросила, даже на мгновенье не усомнилась, зачем — просто взяла его костлявую ладонь своей маленькой ручкой. Не было нужды в объяснениях и причинах — маленькая милость. Он не думает, что смог бы вообще что-либо сказать сейчас и не развалиться на части. Не упасть ей в ноги рыдающим месивом.       Секунда, и они оказались на мирной полянке посреди леса. С этого места открывался совершенно завораживающий вид на снежные склоны скалистых гор. Тихое место, куда он мог сбежать.       Девушка с удивлением осмотрелась по сторонам, прежде чем ее лицо осветилось восторгом. Маленькая теплая рука все так же держала его руку. И это тепло сокрушало его волю легче, чем сотни Сбросов.       — Невероятно! Но… Это ведь не Эботт? — голубые глаза смотрели смущенно. Но в них не было ни капли страха, лишь нежная забота, а зеленая душа мирно пульсировала в груди, излучая доверие. Это почти сломило его. Почти.       — Санс, тебе плохо? Я могу помочь?       Он дрожал и знал это. Не было и шанса скрыть грохот ужаса в его костях. И она волновалась за него, хотела помочь. Его душа разрывалась на части, и Санс подумал, что может умереть прямо здесь и сейчас. Он хотел этого. Молил о том, чтобы шальная молния или падающее дерево оборвали его жизнь.       Но ему нельзя было умирать. Он не мог оставить своего брата в мире, где каждый шаг мог обернуться смертью, где Санс не мог защитить его.       Монстр развел руки в стороны и замер, как обреченный. Не думая ни секунды, девушка нырнула вперед, обхватывая шею скелета в самом нежном объятии в его жизни. В его руках она казалась такой крошечной, такой хрупкой. И зеленая душа сладко пела о счастье и, словно чувствуя его боль, излучала волну утешения, шепча обещание: «Все будет в порядке».       Санс держал в руках рай и чувствовал, как ад распахнулся под его ногами.       — Я не знаю, почему, но… Ты кажешься мне таким знакомым. Будто я знаю тебя всю свою жизнь, — прошептала Лотта в его плечо и прижалась теплой щекой к скелетной щеке — мягко, трогательно. Она пахла домашним хлебом и полевыми цветами.       Санс зажмурился. Это было слишком. Он не мог. Он не мог, не мог, просто не мог! Перед глазницами встало лицо его брата, сломленного горем. Разбитого, хрупкого, надломленного, мертвого.       Костлявые руки сжались на тонкой спине, прижимая маленькую фигуру ближе и, о боги, как правильно она ощущалась в его руках. Словно недостающий пазл, который он искал всю жизнь. Всю свою проклятую жизнь. Его родственная душа, его половина, его лучшая часть.       Почему? Просто… почему?       — Санс?       Почему ему всегда приходится выбирать?       — Санс, ты плачешь? — напуганный голос смешался с судорожным вздохом скелета.       Почему?       Фаланги впились в лавандовую ткань, когда Санс прижал ее так близко, как только мог, вдыхая запах цветов и хлеба. Безропотно, она замерла в дрожащих руках. Он чувствовал костями спокойное биение крошечного сердца.       Почему она должна была оказаться человеком?       Резкий рывок магии, короткий заикающийся вздох.       Треск.       Удивление в застывших голубых глазах. Расползающееся пятно красного на лавандовой ткани. Звон расколовшейся души.       Санс прижал обмякшее тело к груди, не давая упасть. Из самой глубины его существа вырвался крик, полный агонии. Она — половина его души. И он любил ее. И он забрал ее драгоценную жизнь собственными руками.       Санс рухнул на влажную землю, зарываясь лицом в короткие шелковые волосы. Тонкая связь, идущая из голубого сердца, осыпалась пылью с кровью и криком. Больше некуда было тянуться. Некого ждать. Там больше ничего нет.       Громкие рыдания — отчаянные, сломленные звуки — покидали его, когда скелет сложился над ее телом, как карточный домик. Он любил ее. Самую прекрасную женщину на этой планете, его родственную душу — невозможно красивую и безвозвратно мертвую. Он любил ее. Но Папируса он любил больше.       Санс чувствовал, что умер вместе с ней. Он хотел этого. Лечь на землю, сжать эти маленькие руки в своих и навсегда уснуть, вдыхая запах цветов и хлеба.       Но ему нельзя было умирать.       Если бы все было иначе. Если бы они никогда не встретились! Она могла бы жить дальше.       Если бы она не была человеком, а его собственная душа была сильней, они могли бы быть вместе.       Но реальности, Судьбе, было плевать. И его родственная душа оказалась человеком, а его НР — самыми низкими среди монстров. И позволь он этой связи — этой долгожданной связи, которую он разорвал в клочья собственными руками — закрепиться, то в тот же день, когда ее короткая жизнь подошла бы к концу, Санс последовал бы за ней. И вместо тысячелетий, отведенных скелетам, он прожил бы сотню.       И оставил своего брата одного на тысячи лет. Оставил бы его с пылью монстра, который обещал всегда быть рядом. Если бы Санс умер, кто защитил бы его брата? Если бы Санс умер… а Папирус упал из-за него?       Он не мог допустить даже крохотного шанса подобного.       Душа лежала холодным, мертвым камнем в груди. Солнце ласкало череп монстра и высвечивало бледную кожу его погибшей Судьбы. Небо смотрело на него из пустых глаз, и Санс ненавидел себя за то, что сделал. Ненавидел сильнее, чем кого-либо в этом мире, сильнее, чем он считал возможным живому существу. Он бы хотел, чтобы все было иначе. Чтобы у него был этот шанс: провести с ней жизнь и спокойно уйти — не важно, через сто лет или через десять.       Но правда была проста. Безжалостна и неизменна: он сделал выбор. Он выбрал своего брата. И каждый раз, когда Санс вставал перед выбором, каким бы он ни был, он выбирал Папируса. Всегда. Так было и так будет. Неважно, сколь многим ему еще придется пожертвовать — нет ничего в этом мире, что Санс не сделал бы для него. Папирус был всем.       И, если был Папирус счастлив, то и Санс…       Небо смотрело на него мертвыми глазами. Но не было в мире Справедливости, что покарала бы его. И Карма была всего лишь инструментом в руках Судьи.