Дурацкий подстаканник

Полезным качеством и одновременно мучительным проклятием Пианиста, был его перфекционизм и дотошная педантичность. Книги на полке должны расставляться по алфавиту, стопки отчётов лежать в равных башенках, а обувь в прихожей стоять чётко по линейке на своём месте в зависимости от сезона. Всю жизнь он старался быть человеком суровых правил, считая что так куда проще властвовать над всем остальным мировым хаосом, с которым доводилось сталкиваться ежедневно на улице и работе. Коллеги Флаги не особо разделяли его бытовые и моральные устои, но честно их уважали и всегда старались, что называется, «Ставить чашку на подстаканник» во избежание проблем с неуравновешенной психикой главного. Правила были одни и для всех — как следствие и наказание за их невыполнение. Однако, не так давно в жизни Пианиста появилось белое пятнышко на идеальном чёрном костюме — зазноба его жизни, что так упорно портил всё его расписание, планы и превращал квартиру в эпицентр бури. Сегодняшнее утро не стало исключением. Мирно изучая в планшете последние новости Йокогамы за чашкой крепкого кофе, Пианист отвлекается, и теперь его взгляд сосредоточен на чём-то сонном, потрёпанном, что так сладко потягивалось в дверном проёме кухни. — Доброе утречко~ — лениво зевая, мурчит возникший Липпманн. — Боже... Я готов съесть целую корову! Любишь же ты меня выматывать, когда у тебя выходные~ — Доброе, — сдержанно отзывается мужчина. — А ты сам-то не опаздываешь? Уже как минимум на полчаса. — Ммм... Ну, совру что-нибудь своему начальнику, — с хитрой ухмылкой протянул тот. — Ой, нет, подожди! У него же сегодня выходной и он об этом не узнает~ — Что я тебе говорил о пользовании служебным положением? — хмурится Пианист. — В каких бы отношениях мы не находились, я не позволю тебе валять балду и забивать на работу. — Ох, неужели?! — теперь, настала очередь и самого Липпманна хмуриться, однако он это делал больше ради того, чтобы перекривлять своего строгого начальника-тире-любовника. — А в твоё собственное служебное положение входит право трахать своих подчинённых до сорванного голоса и разъезжающихся в стороны коленок??? — Я не-..! — То-то же! Слишком быстро закончив эту нелепую перепалку, Липпманн, как это обычно и случалось, вышел в ней победителем. Замолчав, он развернулся босыми ногами на кафельном полу в сторону кухонного гарнитура и принялся делать себе чай и тосты к завтраку. Пианист тем временем больше не мог спокойно читать новости. Его взгляд был полностью прикован к стройным голым ногам, которые по очереди чесали себя за икры, он смотрел выше — на упругие бёдра со следами вчерашней ночи, которые он сам же лично и оставил. Круглая задница едва ли выглядывала из-под края рубашки, которую Липпманн нагло присвоил у Пианиста в своё личное пользование и не собирался отдавать. От подобных видов, утро Пианиста внезапно стало добрым и он уже порывался встать и прижаться сзади к любимому, чтобы ненадолго отвлечь, но, внезапно, взгляд зацепился за проклятую сахарницу... Липпманн не был сторонником до тошноты идеального порядка и не видел ничего плохого в том, чтобы рассыпать несколько крупиц сахара мимо чашки, или плеснуть по столу водой, или же рассыпать крошки из тарелки тостов, пока намазывал те джемом. Для него это было пустяками недостойными внимания, но только не для Пианиста, у которого с каждой упавшей крошкой сильнее развивался нервный тик. — Доска, — коротко произнёс Пианист, стараясь дышать ровно. — А..? — Липпманн лишь растерянно глянул на него через плечо. — Доска. Огромная доска для хлеба на сушилке перед тобой. Почему ты не можешь использовать её во избежание свинарника? — он чеканил каждое слово и всё-таки поднялся со стула, чтобы медленно подойти и уже самостоятельно положить проклятую доску перед Липпманном. — И вот теперь... Всё будет гораздо чище, понимаешь? Но Липпманн не понимал. Он продолжал всё так же потерянно пялиться на мужчину перед собой, отказываясь верить, что тот сейчас не шутит. Они уже не впервые проходили подобное, но Липпманн всегда раз за разом утверждал, что не собирается что-то менять в своём поведении в угоду чьих-то бзиков. Он просто считал это неправильным — подстраиваться под кого-то ради любви, потому что, в противном случае, это ни черта не любовь. — Мне... Надо на работу. Больше не желая выслушивать очередные наставления, Липпманн решает просто поскорее уйти, но чужая рука, которая схватила его запястье, не даёт этого сделать. — Стой, погоди, — Пианист слегка растерян, потому что честно не понимает такой негативной реакции. — Ты ведь даже не пое-... Но Липпманн всё ещё не хочет слушать. И лучшим решением избавиться от Пианиста было схватить несчастную стеклянную банку с джемом и со всей силы швырнуть её в стену. Банка предсказуемо не выдерживает и разбивается вдребезги, а липкий красный джем несчастно начинает стекать по когда-то белым обоям. Пианист от неожиданности отступает и молча с открытом ртом пялится на сею катастрофу. И точно неизвестно, сколько он простоял так без движения, потому что опомнился он лишь тогда, когда услышал скрип чемодана на колёсиках, который во всю гремел в спальне. Направившись туда, Пианист застаёт картину, как Липпманн впопыхах скидывает в чемодан все свои вещи, не обращая внимания на вошедшего постороннего. — ...Что ты... Делаешь? — только и может спросить Пианист, беспокойно глядя на всё происходящее. — Собираюсь избавиться от всего не идеального в твоей идеальной жизни, — фыркает Липпманн. — А значит и сам ухожу. — Что?.. Ты не можешь просто так взять и уйти! Успокойся и перестань истерить. — А то что?! — буквально за секунду оказавшись напротив мужчины, прошипел ему в лицо Липпманн. — Уволишь меня??? Не думаю, что Мори примет твою объяснительную, в которой ты напишешь, что «Моя правая рука перестал мне сосать во время обеденных перерывов». Так что, не пытайся меня остановить за счёт своего положения. — Я и не собирался делать это за счёт положения, — тяжко выдохнул Пианист. — Пожалуйста, прости, что снова перегнул палку. — Ты постоянно извиняешься, а я постоянно ведусь. И что в итоге? Вот мы снова здесь, на том же месте, — голос Липпманна переполняла горечь и обида, потому что он сам не хотел, чтобы всё обернулось именно так. — Тебя хоть что-то во мне устраивает? Хоть что-то, что не раздражает твою педантичную натуру! Потому что, если нет, то я не собираюсь тратить на тебя своё время. У меня, знаешь ли, полно других кандидатов! Последнее Липпманн сказал скорее с целью позлить нерадивого любовника, но подобная неосторожность подействовала на того как на быка красная тряпка и его снова нагло схватили за руку, не давая возможности отойти. — Ты же знаешь, что я прикончу каждого, кто посмеет притронуться к тебе или даже посмотрит как-то не так? — голос Пианиста внезапно стал очень низким, холодным и даже пугающим. — Что ж... Придётся смириться с несколькими десятками смертей до тех пор, пока ты не успокоишься и не поймёшь, что это бесполезно? — Липпманна совершенно не пугала чужая зловещая гримаса, а потому он не переставал язвить и ехидно улыбаться. — Придётся тебе убить меня, чтобы я никому не достался~ — Думаешь, я не смогу? — вскинул бровью Пианист. — Думаю, что у тебя кишка тонка, — сладко пропел ему на ухо Липпманн. Ещё какое-то время они стояли в абсолютной тишине, обмениваясь острыми взглядами и никто не хотел уходить проигравшим в эти гляделки, а потому и приходилось упрямо буравить глазами оппонента. Казалось, даже воздух вокруг них застыл и стал накаляться, потому что вскоре атмосфера вокруг них не выглядела напряжённой. Скорее уж... До больного извращённой. — Ты бы знал, как сильно я тебя сейчас хочу... — первым не выдержав затянувшейся паузы, томно выдыхает Пианист. — Я знаю, — по-лисьи улыбается Липпманн. — Но я всё ещё не простил тебя. Они сохраняют всё ту же дистанцию, ведь один упрямо строит из себя недотрогу, а второй просто не в праве грубо нарушать его личное пространство. — И что же мне сделать, чтобы загладить свою вину? — прямо спрашивает Пианист. — Я хочу... — Липпманн на секунду задумался, но после продолжил: — Чтобы ты трахнул меня. — ...Как-то это нелогично, не считаешь? — Всё логично, просто ты не дослушал все мои условия! — Вот оно что? — Пианист широко улыбнулся, про себя понимая, как же он всё-таки обожает этого игривого лиса, который чересчур любит выпускать свои когти в его сердце. — И каковы условия сделки? — Мы сделаем это на кухне. — Так? — У стены. — Но она же вся в... — Плевать. — А ещё осколки. Не боишься поранить свою прелестную задницу? — Все ещё плевать, если я смогу испачкать твою самовлюблённую рожу перфекциониста в том ебучем джеме. — Не думал вступить в подразделение Дазая? Ты явно мастер в искусных пытках над людьми, — иронично подметил Пианист. — Так ты согласен с условиями, или я и дальше собираю вещи? — хмурится Липпманн. — Так и быть... Придётся сесть на стол переговоров, — резво подхватывая любимого под бёдра, притворно-страдальчески вздыхает Пианист. — Ты хотел сказать «за» стол? — весело хохотнув, поправил тот его, обвиваясь ногами вокруг талии. — Нет, ведь я собираюсь трахать тебя НА столе, — хмыкнул Пианист. — И даже позволю твоим неаккуратным ручонкам сбросить всё с него прочь. Даже солонки. — ...А ты умеешь возбуждать словами! — рассмеялся Липпманн. От давних, давно устоявшихся привычек тяжело было избавиться. Но Пианист никогда не был против обзаводиться новыми привычками, в особенности если те были прекрасными на вид, сумасшедшими как извержение вулкана, а от их сладких губ ты сходил с ума и на время забывал, что кто-то из вас по-прежнему опаздывает на работу.