Между Вашингтоном и Бухарестом

Солдат смотрит на лежащего на земле человека пару секунд, которые растягиваются в маленькую вечность, а потом с усилием переводит взгляд на линию горизонта. Задание не завершено, цель выхаркивает воду рядом с его ногами, штаб-квартира ЩИТа дымится обломками за спиной. Миссия провалена, Гидра скомпрометирована, но он все еще может добить Капитана Америка одной оставшейся функциональной левой рукой и сделать хоть что-то полезное. Это сейчас легче легкого, такой шанс выпадает не каждому, но вместо этого Солдат замирает и методично прикидывает вероятность того, что объект выживет. Спасать его и вытаскивать на берег реки, чтобы он потом тут же загнулся сам, абсолютно нерационально. Одно огнестрельное ранение в корпус, одно в ногу, падение с высоты, множественные ушибы, удар от ножа, легкие заполнены водой процентов на шестьдесят пять. Солдат находит шансы на благополучный исход приемлемо высокими. Он сам точно бы справился, и у него нет оснований полагать, что цель шестого уровня чем-то хуже. Наконец он решает, что можно уходить. Шум разбивающих воздух лопастей вертолета становится все отчетливее. Они на открытой местности, а тело у кромки воды обязательно привлечет внимание: Капитану Америка окажут необходимую помощь, сдадут медикам и быстро поставят на ноги. Солдат так и не кидает последний взгляд вниз, просто разворачивается, оставляя справа от себя поднимающийся в синеву черный дым от уничтоженных геликэрриаров и не устраненную цель за собой. Стива. От этой внезапной мысли Солдат непроизвольно дергается как от неожиданного, прилетевшего вдруг по почкам удара и поправляет себя. Невыполненное задание. Стрекот вертушки угрожающе близок. Кроны деревьев достаточно хорошее укрытие от наблюдения с воздуха, другие посетители парка — необходимая массовка чтобы затеряться. Его только беспокоит собственный внешний вид, и хотя взоры всех окружающих прикованы к тому, что случилось на противоположном берегу реки, Солдат знает, что в городе будет совсем по-другому. Он придирчиво выбирает среди людей подходящего по комплекции человека, пришедшего в одиночку, убеждается, что до них двоих никому сейчас нет абсолютного никакого дела и говорит: — Мне нужна твоя толстовка. Крупный темнокожий мужчина, скорее всего, местный бегун, чья регулярная тренировка была прервана развернувшимся в небе боем, смотрит на Солдата удивленно и беззлобно спрашивает: — А больше тебе ничего не нужно? Солдат на мгновение действительно задумывается над вопросом, но потом молниеносно хватает мужчину рабочей рукой за горло, практически не давая тому даже вздохнуть: — Нет, ничего. Снимай. Мужчина пытается кивнуть, но бросает попытки, судорожно расстегивает молнию, путается в рукавах. Солдат не помогает, только смотрит пристально, его правая сторона начинает уже пульсировать болью, и он старается минимизировать свои движения по максимуму. — Закричишь или позовешь на помощь, я вернусь. Вот теперь мужчина энергично трясет головой и пучит глаза, и Солдат отпускает его, убедившись, что инструкция понята правильно. Он одевает толстовку, игнорируя прострелы в своем боку и надсадный кашель рухнувшего на колени человека, накидывает на голову капюшон и бесшумно исчезает между кустами, пренебрегая парковыми дорожками. Солдат не боится, что кто-то пустится за ним в погоню, всем вокруг слишком не до этого. Он находит безлюдное место и вправляет себе выбитый сустав приложившись о ствол какого-то дерева, затем там же бросает ненужные теперь пустые кобуру и ножны куда-то в траву, чтобы не привлекать к своей внешности случайного интереса, нимало не заботясь о том, что их рано или поздно найдут. Когда это случится, он будет уже далеко, растворится в сплетении улиц. Карта города находится у него в голове вместе с расположением наружных камер, и хотя Солдат не привык передвигаться так долго пешком, он знает, что без проблем справится. На нижних этажах банка царит настоящая суматоха. Отделение Гидры спешно проводит эвакуацию в попытке замести следы за собой. Сюда вот-вот доберется или ФБР, или полиция, или армия, или в чью еще юрисдикцию попадает тайная международная террористическая организация, и счет идет на минуты. На Солдата никто не обращает внимания, то ли не узнавая его в другой одежде, то ли потому, что люди не замечают ничего вокруг себя от накатившей паники. Солдат ловит одного из кажущихся знакомым техников за плечо. Тот куда-то торопится с большим армейским мешком наперевес, но чужой хват вынуждает его остановиться и сфокусировать свое внимание. — Текущий статус. Тот дергается в руке тряпичной куклой, а потом наконец понимает, кто перед ним. В глазах техника замешательство сменяется сначала страхом узнавания, а потом робкой надеждой: — Ребята, это ж Актив, он сейчас нам… Солдат не дает ему закончить и встряхивает, прерывая тираду. — Текущий статус. Страх снова поселяется в чужих глазах, множится на смятение. — Мы раскрыты, срочная эвакуация, здание скоро будет взорвано. Группы должны добраться до обговоренных точек вывоза согласно инструкциям, — техник непроизвольно переходит на прямые рубленые фразы, характерные для Солдата. Словно они поменялись местами. Но он быстро спохватывается и изменяет тон, стараясь подражать куратору: — Ты обязан помочь. Новая цель… Солдат смотрит на него снисходительно, так себе попытка, дружок, и тут же теряет всякий интерес. Он бы и раньше не купился на подобное, а теперь и подавно. Поэтому он больше не слушает, молча вырывает из рук техника сумку, разворачивается и уходит дальше по коридору, игнорируя, что несется ему в спину. Цель у него уже есть. Первым делом он заходит в зал, где стоит его кресло. Солдат кидает на него мимолетный равнодушный взгляд и проходит мимо, хотя с креслом связано много корежащих тело ассоциаций. Они привычны, и отвлекаться на них значит попросту потратить свое время, которого и так осталось в обрез. Солдат подходит к столу у стены, где все еще лежат медицинские инструменты и препараты, и внимательно их изучает. Он берет только самое необходимое: антисептики, перевязочные материалы, немного шприцов-пистолетов с обезболивающими, антибиотиками и полезными стимуляторами. Все это отправляется в добытый мешок, предыдущее содержание которого, Солдат, не глядя, вытряхнул прямо на пол по дороге. После он вскрывает несколько банковских ячеек, выдирая дверцы левой рукой, и хранящиеся в них деньги следуют за медикаментами. Больше здесь ничего нужного нет, и Солдат двигается дальше. Он заходит в оружейную и забирает то, что в спешке побросали люди, и что из этого оставшегося находит приемлемым. Ему приходится отказаться от своего привычного арсенала в пользу незаметности и легкости передвижения. Но и этого вполне достаточно. Он оружие уже сам по себе. Последней становится раздевалка. Здесь тихо и пусто, тут нет ничего компроментирующего или ценного для Гидры. И вот тут Солдат задерживается дольше всего. Он взламывает закрытые шкафчики один за другим и исследует их содержимое, пока не находит более-менее подходящие по размерам джинсы, футболку и куртку. Он быстро переодевается в штатское, подбирает оставленную кем-то на скамье бейсболку и наконец покидает здание через один из служебных входов, что выходит на улицу без наблюдения камер. Чужая одежда сидит непривычно, стесняет движения. Когда воздух сотрясает новый взрыв, Солдат уже в нескольких блоках от места, что когда-то было крупным известным банком. На улицах Вашингтона теперь царит легкая паника. По дорогам то и дело проносятся машины скорой помощи, пожарные и полиция. Над головой пролетает уже не один вертолет. Солдат движется в общем потоке, выделяясь разве только лишь слишком спокойным лицом и холодным выражением глаз, но они надежно скрыты козырьком кепки. На него никто не обращает внимания, он типичный представитель тысячи себе подобных обычных людей, и Солдат пользуется ситуацией по полной, она ему на руку. Он постепенно выбирается из центра, забирает в сторону одного из не самых благополучных районов победнее. Он бы вообще уже давно убрался из Вашингтона, но брать общественный транспорт Солдат не рискует, а ему просто необходим перерыв. Правый бок теперь даже не пульсирует, он полыхает болью, и та лишь усиливается от каждого шага, отдается иглами в голове. Вопреки распространенному в Гидре мнению боль Солдат чувствует. Он просто хорошо умеет себя контролировать, правда эти детали мало кто знает: младший обслуживающий персонал слишком его боялся, чтобы спросить, а тех, кто спросить мог бы, такие мелочи не интересовали. Но Солдату хорошо известно, что даже у его тела есть предел. И этот предел грозится сейчас наступить быстрее, чем ему хотелось бы. Он находит подходящий мотель как раз вовремя, силы уже почти на исходе. — Номер на неделю. — Паршиво выглядишь, приятель, — молодой парнишка на ресепшене отмечает это рассеянно. Он гораздо больше занят чтением с телефона, чем новым гостем. — Я устал, мне нужен отдых. — Всем нам он нужен, вот ключи от восьмого. — Где здесь еда? Солдат понимает, что спросил что-то неправильно, потому что человек перед ним наконец отрывает свой взгляд от экрана и впервые смотрит внимательно. — Еда? А, ну за углом есть минимаркет и рядом закусочная. Солдат кивает, расплачивается и молча забирает ключ. Преимущество этого места в том, что тут никто не требует документов — достаточно заплатить всю сумму вперед, а значит ему все подходит. Вместо номера он идет прямиком в забегаловку. Там немноголюдно, но до него все равно нет никому дела, все уставились в подвешенный под потолком экран, по которому идут новости и показывают съемку с воздуха того, что еще недавно было зданием ЩИТа. Солдат тоже на секунду подвисает, завороженный зрелищем, теряющийся в недавних воспоминаниях об этом месте, но быстро берет себя в руки и отводит взгляд. Меню ему незнакомо, хотя он понимает значение написанных слов. Инструкции, забитые в его голове, содержат лишь расплывчатые указания по этому вопросу. Еду ему всегда или приносили, или ограничивались внутренней инъекцией, когда время поджимало. — Шесть порций меню номер два, — наконец говорит он, только потому что входящие туда “картошка”, “напиток”, “говядина” и “сыр” звучат самым знакомым из остального перечня. Количество же приходится просто прикидывать. — Ага, через пять минут, красавчик, — средних лет официантка не впечатлена объемом заказа, она решает, что это на компанию. Солдат с готовностью замирает рядом. Он позволяет себе немного расслабится, но в телевизор больше не смотрит и старательно не прислушивается к бубнежу диктора. Сейчас не время и не место, ему надо сосредоточиться на другом, в приоритете иная задача. От пакета, который он вскоре получает, пахнет так, что если бы не люди вокруг, Солдат бы не утерпел и съел бы все прямо на месте, стоя. Но он понимает, что привлечет так только внимание, знает, что лучше всего добраться до номера, а когда наконец оказывается там, все равно в первую очередь тратит пару минут на то, чтобы проверить надежность закрытой двери, осмотреть окна в комнате и ванной, достать из сумки и положить рядом с собой оружие. После этого он набрасывается на купленную еду, вгрызается зубами, ест не глядя и практически не чувствуя вкуса, автоматически запивает колой. Он потратил сегодня много энергии, на восстановление тела уйдет еще больше, и Солдат останавливается только тогда, когда черная дыра в его желудке уменьшается до десятицентовой монеты. Из его груди вырывается что-то отдаленно похожее на чуть слышный стон удовлетворения. Его практически тут же начинает вести в сон, но Солдат не позволяет себе этой роскоши. Он заторможено, но все же упрямо поднимается с места, доходит до армейской сумки, оставленной на полу и долго роется в ней. После он грузно садится на кровать с зажатым шприц-пистолетом в руке и делает инъекцию обезболивающего в шею. Он какое-то время просто сидит в темноте номера, широко расставив ноги, опираясь локтями в колени, с опущенной головой, прислушивается к себе, чтобы оценить свое состояние. В нем словно разом обрубили все провода и отключили от сети. Чувство насыщения больше не наполняет, Солдат добрался до безопасного места и словно не знает, что делать дальше. Он неожиданно понимает, что ему не хватает Пирса и его разговоров о том, что правильно. Без них Солдат чувствует себя потерянным. Он привык отвечать за тактическую разработку операции, может командовать ударной группой, мгновенно подстраиваться под меняющиеся обстоятельства. Проблем с этим нет. Но есть трудности с выбором задачи, того глобального, ради чего направлены все эти усилия. На этот счет никто никогда не давал ему никаких инструкций. Он зависает на несколько бесконечно долгих секунд: — Vyzhit'. Ujti ot presledovanija. Najti bol'she informacii o Stivene Rodzherse i Dzhejmse B'jukenene Barnse. Отдавать приказы самому себе странно, неправильно, но так становится немного легче. Привычнее. Он выдыхает с видимым облегчением. Солдат не осознает, что пункта “вернуться на базу в Сибирь для дальнейших распоряжений Гидры” в его выборе намеченных действий нет. Он проваливается в забытье моментально, как будто в нем резко заканчивается завод. Солдат заваливается на бок прямо как есть, не раздеваясь, не снимая обуви, не успевая даже сообразить, что оружие так и осталось лежать на столе, вне его достягаемости. Чернота просто мгновенно поглощает его, не оставляя выбора. И в чем-то это спасение. Часов двенадцать он лежит вообще практически без движения, спит глубоко, дышит ровно, размеренно, полной грудью, не сбиваясь с неторопливого ритма. Он давно так не спал, непростительно долго, и теперь организм жадно берет свое, виноваты не только недавние истощение и усталость. Но потом все меняется. Грудная клетка начинает ходить неровными рваными толчками, ребра расширяются и опадают, с усилием выталкивая воздух. Солдат хмурится во сне, покрывается липкой испариной, тело раз за разом прошивает крупной нервной дрожью. Его затягивает в агонию темных кошмаров, водоворот размытых, нечетких образов, калейдоскоп чьих-то лиц. Они приносят с собой боль, от которой Солдат не знает, как можно избавиться. Он пытается убежать от них по длинному искривленному коридору памяти, но ему словно подвесили свинцовые гири, что тянут ко дну. И он бесконечно тонет, захлебывается темной вязкой тиной, а может быть собственным криком. А может и тем, и другим. Но так и не просыпается, не приходит в себя. Он мечется по постели, сбивает ногами в ком простынь и покрывало. Это уже не целительный сон восстановления, а затянувшаяся, изматывающая, беспросветная мука. Одежда на нем промокла насквозь, волосы слиплись сосульками. Солдата трясет в лихорадке, и зубы выстукивают чечетку. Он бы, наверное, сошел с ума, если бы не чьей-то твердый, прямой взгляд, что непоколебимо верит в него и не дает окончательно сдаться. Солдата вдруг резко выдергивает в настоящее, но только для того, чтобы он практически свалился с кровати и кое-как добрался до ванной, где его долго и натужно выворачивает прямо в раковину. Его рвет желчью и желудочным соком, потому что вся проглоченная им еда уже давным-давно переварилась в печке его звериного метаболизма, но Солдата мало заботят сейчас все эти детали. Его не хватает даже на то, чтобы понять, что можно прополоскать рот. Вместо этого он вваливается обратно в комнату, чуть не снеся по дороге косяк двери плечом, и обессиленно падает прямо рядом с кроватью, не дотянув до нее с какой-то жалкий десяток дюймов. Но и это не важно. Он тратит последние силы, чтобы поднять руку и наощупь стянуть на себя покрывало, завернуться в него и забыться, застыть на полу в позе скрюченного эмбриона. Ему очень холодно. Когда он в следующий раз приходит в себя, то не сразу понимает, где находится и сколько именно времени в целом прошло. В голове гулко и пусто, обстановка вокруг незнакома. Он долго пялится прямо перед собой без единой мысли, пока не дает себе внутреннего пинка подняться, Nemedlenno vstat', sodat!, и вслед за этим начинает выпутываться из кокона покрывала. Он не чувствует себя отдохнувшим, больше разбитым, но достаточно восстановившимся для того, чтобы действовать дальше. Ему нужно действовать дальше. И поэтому он опять идет в ванную, обретая твердость с каждым сделанным шагом. Внутри стоит густой кислый запах блевотины. Он морщится, ополаскивает раковину, а после начинает раздеваться, бросая влажную, пропахшую потом одежду прямо на пол. Он наконец залезает в тесную душевую кабинку и выкручивает вентили до упора, действуя скорее по наитию, чем осознанно. Тугие обжигающие струи бьют сверху по спине и плечам, барабанят по макушке. Он хватает ртом воздух, рискуя захлебнуться, отфыркивается, отплевывается, трясет головой, веером разбрызгивая вокруг себя капли, но не убавляет напора и не меняет температуры. Он стоит и пытается сообразить, когда последний раз испытывал нечто подобное. Он вообще испытывал нечто подобное? Он делал это сам? Его кто-то мыл? Хуже всего то, что он в принципе нихрена не помнит. Он не сразу находит, чем можно намылиться, а, найдя, долго трет себя руками с каким-то остервенелым упорством, и останавливается только тогда, когда кожа начинает гореть огнем. И лишь после этого он выключает воду и выходит из душа. Теперь в ванной комнате висит удушливый влажный пар, слабая вентиляция где-то под потолком абсолютно не справляется, словно ее не существует. Он перешагивает через неряшливый ворох одежды под своими ногами, не обращая внимания на то, что с него течет прямо на пол, и идет к зеркалу, что висит над раковиной. В запотевшем стекле виден лишь силуэт, и он вдруг колеблется, не уверенный, что готов. Но он все же заставляет себя поднять правую руку, вбирает в легкие воздуха до отказа, а потом резко ведет ладонью сверху вниз по поверхности, стирая выпавший конденсат. Зеркало тут же запотевает снова, но он успевает увидеть достаточно, чтобы понять, что не знает лицо, на секунду мелькнувшее в отражении. Осознание этого неожиданно причиняет настолько острую боль, что он срывается и кричит, орет изо всех сил, задрав голову к потолку, не видя ничего перед собою. В этом реве ужас открытия переплетается с гневом по отношению к тем, кто сделал все это с ним. Он не выдерживает, замахивается и вкладывает всю силу своей ненависти и отчаяния в стремительный быстрый удар, а потом долго, не мигая, смотрит на металлический кулак, который застрял в стене и от которого в разные стороны разбежались трещины по зеркалу, дробя его на осколки. Эта бионическая рука единственное, что теперь выглядит правильным. Это то, кто он есть, а вовсе не незнакомец, на секунду возникший из клубов пара. Солдат кивает самому себе. Как это ни странно, но все это быстро приводит его в чувство. Внутри словно щелкает какой-то невидимый важный тумблер, и Солдат резко успокаивается, собирает себя заново. Он неожиданно вспоминает сказанные перед последним заданием слова Пирса о том, что эмоции мешают сконцентрироваться, уводят в сторону. Он с этим согласен. Солдат подбирает с пола одежду, возвращается в комнату и с сожалением смотрит на разбросанные по столу упаковки из под шести порций меню номер два. Он знает, что все съел и внутри них ничего не осталось, поэтому желание все равно это перепроверить отметается им как иррациональное. Но добычу еды он ставит в самом верху списка. Следующим становится пункт покупки новых вещей. Это пришлось бы сделать и так, только позже, но пока Солдат одевается, он успевает сообразить, что мятая, пропахшая потом, все еще влажная одежда, которую он на себя натягивает, мало подходит для хорошей маскировки. Он рассовывает по карманам как можно больше наличности и еще какое-то время смотрит на оружие, так и оставленное им накануне на столе. Определиться, брать ли его с собой, оказывается вдруг неожиданно сложно, словно в его голове столкнулись две противоречащие друг другу директивы. По непонятной для себя причине Солдат колеблется, потом прячет под одеждой нож и один из пистолетов, а оставшееся оружие кладет в сумку и убирает ту под кровать. Этот вариант не выглядит самым правильным, но Солдат оценивает риски приемлемо-критичными. Ему некогда разбираться, что послужило причиной внутреннего конфликта указаний, в приоритете другое. Перед выходом он вешает на ручку двери табличку “Не беспокоить” и ставит пару простецких маркеров на входе, чтобы сразу увидеть, если эта просьба была кем-то нарушена. В кафе уже другая смена. Солдат заказывает опять тоже самое, с сожалением уменьшая количество, чтобы не выделяться. Чувство голода вновь оплавляет стенки желудка, но он способен игнорировать свои потребности ради более важного. Солдат забирает еду и садится за самый дальний столик в углу. Отсюда весь зал как на ладони, включая главный вход и дверь на кухню с остальными подсобными помещениями, но на этот раз он больше следит за тем, что происходит в кафе, чем за периметром. Поглощенный наблюдением он снова ест механически, не понимая толком, что именно, и только успевает запоздало тормознуть себя пару раз, чтобы не смести подчистую все за рекордно короткие сроки. Ему нужна информация, все что угодно, в любых объемах, и он решает начать с самого простого. Он не совсем понимает, чем продиктованы все эти его действия, что он пытается здесь найти. Это явно не одна из зашитых в подкорку инструкций Гидры, ведь ему никогда не требовалось делать ничего подобного, но идея всплывает сама собой из глубин памяти, и Солдат не хочет ей сопротивляться. Обеденный перерыв еще не закончился, и сейчас в кафе более многолюдно, чем было накануне. Тут много работяг из близлежащих складов и ремонтных мастерских, которые давно стали завсегдатаями, и теперь они сбиваются в оживленные многоголосые группы, спеша обсудить последние новости. Солдат слушает жадно, беззастенчиво пользуясь своим улучшенным слухом, но быстро понимает, что достоверность такой информации оставляет желать лучшего: люди сами толком ничего не знают и часто противоречат в своих рассказах не только друг другу, но и самим себе. И все же Солдат вычленяет главное, то, в чем сходятся абсолютно все: Александр Пирс мертв, планы Гидры на проект “Озарение” раскрыты, Стив Роджерс в больнице, но идет на поправку. Этого, в принципе, достаточно. Этого непростительно мало. Еще все говорят о слитых в сеть секретных документах, и Солдат настороженно прислушивается, пытаясь вникнуть в детали. Это как раз подходит под один из его отданных самому себе приказов: узнать больше. Но вдруг все эти мысли мгновенно куда-то испаряются, когда мимо кафе проезжает городской автобус, и Солдат видит кусок идущего по левому боку баннера с огромной фотографией Капитана Америка и надписью - “Добро пожаловать домой, Кэп”. Солдат запоминает указанный там адрес выставки, посвященной народному герою, мысленно сверяется с картой в своей голове и наконец позволяет себе глотнуть воздуха. Теперь он точно знает, куда ему нужно. Он выдвигается в путь прямиком из кафе как только доедает все подчистую за пару огромных укусов. Путь до Смитсоновского институт отсюда неблизкий, но Солдату сегодня не в пример лучше, чем было вчера. По дороге он делает только одну остановку у какого-то магазина мужской одежды, где покупает себе новые джинсы, футболку, рубашку и куртку с карманами по бокам, куда вполне ненавязчиво можно спрятать руки. Все это предлагает ему молоденькая продавщица, ничуть не смущенная тем, что ее клиент не знает свои размеры, удивительно немногословен и умудряется выглядеть очень целеустремленным и в то же время скованным, как будто делает что-то подобное чуть ли не впервые. Солдат не против ее деловитой помощи. Он терпеливо примеряет все, что она ему приносит, каждый раз проверяя удобство движений и почти не смотрясь в зеркало. Выбор сделать не сложно, у него есть очень четкие критерии: одежда должна быть практичной и иметь сдержанно-темную, не выделяющуюся гамму. Еще он меняет бейсболку, оставляя из старого на себе только обувь, но скрытые под штанинами высокие ботинки совсем не привлекают внимания. Солдат не готов расстаться с их армейской не убиваемой прочностью. Из магазина он выходит через служебную дверь (”Мне здесь ближе”) и уже в новом. Он рассчитывает, что так его будет тяжелее потом найти и отследить по записям камер, в которые он иногда все же вынужденно попадает. Пакет со взятыми из раздевалки Гидры вещами отправляется в первый же подвернувшийся по дороге мусорный бак. Солдат ускоряет шаг, подстегиваемый в спину зудящим незнакомым чувством (это нетерпение?) и знанием того, что единственная его фора, это пока Стив Роджерс находится в госпитале. Потому что он уверен, что тот пустится по его следу, как только придет в себя. Солдат бы сам поступил так, ведь оставлять такого противника как он за спиной чревато последствиями. Или, быть может, Стивом Роджерсом будет руководить другое стремление. Солдат не уверен наверняка. Как и то, почему последняя мысль вдруг вообще пришла ему в голову. В залах выставки про Капитана Америка людей чуть ли не в два раза больше, чем во всем остальном музее. Пересечь незримую черту входа туда оказывается неожиданно трудно: Солдат вдруг чуть не сбивается с шага, упираясь взглядом в портрет Стива Роджерса прямо напротив, но упрямо наклоняет голову и решительно идет дальше, не давая себе возможности усомнится в правильности своего решения. Ему необходимо удостовериться. Льющийся сверху хорошо поставленный голос рассказывает основные моменты истории, на фоне звучит героическая музыка. Все этот напоминает сводки фронтовых хроник, что крутили в кинотеатрах перед началом фильмов в военное время. Эта ассоциация и связанные с ней воспоминания всплывают в голове неожиданно, Солдат абсолютно не успевает к ним подготовиться, и вот это все же заставляет его на секунду запнуться, потеряться в себе. Он ждет мучительную долгую секунду и выравнивает дыхание. Наитие ведет его куда-то вглубь, тянет животным чутьем прочь от манекенов в старых костюмах, застывших выразительным клином. Это не то. А потом он внезапно, со всего маху налетает на невидимую стену. Он смотрит на себя и не знает, что теперь делать. Протоколы в его голове молчат. В него вбито бесконечное число инструкций для миссий любой сложности, но среди них нет ничего подходящего для ситуаций вроде этой: когда ты видишь здоровенный стенд со своим именем (своим именем???), строками биографии и датой смерти, о которых не помнишь. Солдат решает, что пока он просто прочитает все от первого до последнего предложения, сохранит в памяти въедливо, а потом подумает и разберется. Единственное, что он готов признать прямо сейчас, это то, что Стив Роджерс тогда не соврал ему. Это годится для отправной точки. Солдат еще какое-то время кружит по залам, жадно впитывает всю информацию — про себя (себя???), Стива Роджерса и команду Ревущих. Со стороны это не выглядит чем-то особенным, его пристальный интерес надежно спрятан за маской абсолютного спокойствия, затемнен длинным козырьком кепки. Он даже покупает при выходе открытку со Стивом Роджерсом словно обычный турист. На стоящую рядом свою с такого же рода фотографией он даже не смотрит. Это всего лишь маскировка для отвода глаз. Но в глубине души у Солдата поселяется странное чувство. И только вернувшись в мотель, он понимает, что соврал самому себе. Сборы занимают какие-то жалкие пару минут. Солдат оставляет ключи на столе и бесшумно прикрывает дверь номера за собой, словно отрезает пути к отступлению. Сюда он больше не вернется, ему пора двигаться дальше, он полностью исчерпал лимит времени. На улице понемногу смеркается. Он выходит на оживленное шоссе, ведущие из города, и движется по обочине. Машин в этот час не так много, и в основном это тяжелые грузовики. Они проносятся совсем близко, обдавая пылью, мелкой каменной крошкой и горячим воздухом. Солдат решает не брать междугородний автобус из Вашингтона. Он решает дойти до какого-нибудь населенного пункта поменьше и сесть на автобусный рейс уже там. Он механически переставляет ноги. В голове прозрачная пустота. Он делает это намеренно, отгоняет любые мысли об увиденном сегодня днем прочь, дает себе передышку. Большая обогнавшая его пару секунд назад фура вдруг неожиданно включает аварийные огни и останавливается в десятке метров впереди. Когда Солдат равняется с ней, дверь кабины со стороны пассажира открывается, и оттуда высовывается голова водителя. У него красное обожженное солнцем лицо и громогласный голос. — Эй, мне в Кентукки. Решил, что может тебя подвезти? Солдат не думает долго, быстро кивает, соглашаясь, и забирается внутрь. Он устраивает свой армейский мешок у себя на коленях. Ему все равно куда ехать, лишь бы подальше отсюда. У него нет четкого поэтапного плана, хоть конечная цель конкретна, а способы ее достижения предельно ясны. Солдат собирается какое-то время бездумно менять направления своего перемещения, заметая следы. Они недолго едут молча, но Солдат чувствует на себе внимательные взгляды, когда водитель пытается незаметно его разглядеть. Наконец тот не выдерживает и лезет с вопросом: — Дай угадаю. Ты воевал? — Да, — только вряд ли они об одной и той же войне сейчас. — Я так и подумал, — водитель расплывается в улыбке, довольный, что сразу попал в точку своим предположением. — Ты похож на Джона Рэмбо. Солдат молчит, он не знает, кто это. А если бы знал, то, наверное, согласился бы. В целом, подходит.