Dean would never pray

Дин никогда не молился. Борясь с нечистью всю свою гребаную жизнь, он скорее поверит в единорогов, нежели в Божью благодать: Его любовь и снисхождение к своей персоне. Дину меньше земных лет, чем тех, что были отданы Аду. Черт, он был там больше, чем жил, цифры вкупе переваливают слишком далеко за предначертанное, да и он бы не смог жить настолько долго. Характер так себе, сам понимает, здоровье ни к черту, да и чего ради? Уже нет того, кто мог бы протянуть руку в сложную минуту. Но Дин и без этого помощью брезгует. Знает, не достоин. Верит, что сам сможет. Упирается, хуже барана. Сам себя за это ненавидит, но ничего не может поделать с этим. Отец был бы недоволен. Но когда он не был? Винчестеры не верят в удачу: кроличья лапка — слишком сильный артефакт, невероятно опасный. У Дина надежды хватит ровно столько, сколько бы поместилось под бинокуляр, чтобы исследовать, что же это такое, и как оно работает. Веру он давно потерял: ту, что в себя, и ту, что в других. Дин Винчестер никогда не читал псалом с библией для того, для чего они вероятно предназначены. Это всего лишь ресурс, информация об очередных опасных существах — в его жизни так. Дин не верит в Бога, нельзя верить такому мудаку. Дин не верит в ангелов: они не кукольные произведения искусства с арфой в руках, они скорее обратят город в пепел, чем сыграют на музыкальном инструменте с улыбкой на лице — те ещё твари. Дин не верил в себя и себе, слишком страшно и противно: ни на что не годится и мало что умеет, ему немногое известно, а учиться не то, чтобы есть возможность. Времени у него для этого уже давно нет, планов тоже — невиданная роскошь. Дин до жути устал, пересекая рубеж апатии, чередующейся с агрессией, и стрелка измученности переваливает за максимум. Он понимает, что нельзя думать о том, что «хуже уже не будет» — будет. Сам знает. Винчестерам до ужаса не везёт. Никогда и нигде. Нормальная жизнь, нормальное детство, нормальное образование. Любовь от кого-то кроме них самих. Ничего из этого не было, зато под рукой ключи от любимой машины, и известны все штаты. Дорога — это жизнь, а салон и кожаная обивка сидений — дом. Дин никогда не задумывался о том, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Смысла не было никогда, были жёсткие правила и задачи. Был Сэм и помощь отцу. Помощь другим людям. Он хотел быть кем угодно, кроме героя, которым и не смог бы стать: пожарным, ветеринаром, рок-звездой, медиком. Не прятать оружие в багажнике, не подделывать кредитки, не спать с ножом под подушкой. Не утопать в алкоголе. Его давно не берет виски: пьёт, как воду, морщился в последний раз разве что в свои 20, давно было дело. Он ведёт машину после банки пива и бутылки рома так, будто в крови ни грамма спиртного. Сэм ставит сто баксов на то, что печени у него уже нет. Может, он и прав. Вероятно, когда его собирали по частям, эта самая запчасть затерялась. Дин не жаловался. Никогда не жалуется. Дин ненавидел несправедливость, но с четырех лет она — его постоянный спутник. К черту, он не заслужил. Наверное. Ему хочется верить, но он не может. Дин ненавидел, Дин гневался, Дин сбивал костяшки в кровь. Дин читал молитву. Дин просил. Умолял. И снова ненавидел себя за это больше, чем обычно. И злился тоже больше. А теперь «больше» не может, у него не осталось сил. Чего он хотел? Бог его знает, потому что сам Дин не знал. Тому, кто выше и все это придумал должно быть яснее — Винчестеру хочется так думать. И забыть про ответственность хоть на минуту. Он устал. Его губы искусаны в кровь, она медленно струится из ранок. Его глаза красные, а слезы обрушиваются градом. Руки он находит сцепленными у себя в волосах, когда они тянут и выдергивают очередной клочок, а себя — на полу, поджавшим ноги. Слышит едва различимое бормотание и до него словно через пелену и слишком долго доходит, что этот сорванный голос принадлежит ему самому. У Дина Винчестера слишком мало радостей в жизни, они исчезают одна за другой, и ему думается, что это из-за Смерти, которая раз за разом забирает всех тех, кого он любит. Его губы разрывает улыбка, но вовсе не счастливая и не весёлая. Ему смешно до асфиксии, приносящей с собой ужасное удушающее чувство, до темноты в глазах. Дину не просто плохо, ему кошмарно, ужасно, смертельно, адски тяжело. Он потерял свой свет. Не справился. Снова. Одна только эта потеря прокручивает его через мясорубку с непозволительно большим количеством заточенных лезвий, а сито, через которое выходит то, что от него осталось, до того узкое и мелкое, что боль пронизывает на уровне атомов. Его наказание самое изощренное. Самое мучительное. Смирение не приходит, время не лечит — времени у него нет, как и нет у него его. Его тоже нет. Рассудок мутит, глаза хочется вырвать, внутренности — вывернуть. Память подкидывает самое любимое, оттого и коварно-убийственное — ту ночь, когда Дин почти поверил, что все может быть не так плохо. Что может быть хорошо. Что он может быть, и быть не один, а быть с ним. И ему отвечали, к нему тянулись. Искренне и безоговорочно. Тогда Дин верил и надеялся. Когда это было? Давно. В другой жизни, в другой вселенной, не с ним. Иначе бы он не пережил эту утрату. Иначе бы его не было. Он бы не смог. Это больше, чем невыносимо. В аду не было так жестоко: было тело, разорванное на ошметки, были снятые мышцы с костей и валяющиеся рядом органы. Физическая боль тысячи раз убивала Дина, но никогда не трогала его душу. Сейчас её свет погас, а сама она — разбитый в крошечные кристаллы хрусталь. Уже не драгоценность: все, что осталось — всего лишь стекло. Совершенное нечто в совершенно ничто. Сквозь гул в ушах, он снова слышит надрывное бормотание. Дин говорил и говорил без конца. Перечитал "Ave, Maria!", "Отче наш", все псаломы — все то, что помнил. Все то, что слышал от него не единожды. Все, что угодно, чтобы ощутить хоть на секунду, что он снова рядом. Возможно, Бог и не настолько мудак. А может, Дин окончательно теряет рассудок. Воспоминание давно забытое, далёкое и все равно любимое. Видит Дин всё со стороны, словно это — и вовсе не с ним. Личное пространство было проигнарировано, будучи неизвестным доселе. В его глазах Кастиэль наблюдал затмение, когда зрачок в обожании и вожделении расширялся, расплываясь в море сочной майской зелени тропических лесов, укрывая чёрной тенью одеяла: там было поймано и тщательно исследованно любимое лицо — отражение самого Каса. Винчестер пропал. Кастиэль — отражение зеркальных вод. Синие волны океана, глубокие, таинственные, неизведанные, вселяющие спокойствие. Могучие, способные утопить, затянуть на дно, удавить собой, разорвать лёгкие, проникая и впитываясь под кожу, омывая своим хладом кости, лелея их хрупкость. Стачивая их. Он — космос, мириады огней, манящий, знающий истинность, но совершенно растерянный, когда дело доходит до взаимоотношений. Воин грубый, сильный и словно выточенный из камня — ему неподвластна правда чувств. Совсем как Дин. Совсем восхитительный. Винчестер, слабый в своей влюблённости, подставлялся каждому касанию, словно восполняя все то время без ласки, без Кастиэля, который влажными мазками исследовал каждый закоулок, каждый миллиметр, соединяя веснушки, пересчитывая их созвездия поцелуями. А Дин таял. Обнимал крепче, впивался глубже. В такие моменты было до смешного страшно, что все закончится, что все исчезнет, что это — не взаправду и сейчас настигнет пробуждение. Марево наслаждения ползло ниже, спускалось вместе с теплыми губами, вознаграждалось вызывающими трепет укусами на подтянутом животе, оставляя красноватые узоры кромки зубов и различимых клыков. Следы тут же зацеловывались, а они в свою очередь бередили и переворачивали мир Дина с ног на голову снова и снова, будто впервые, будто бабочки есть, и они живы, а не плавают хрупкими трупиками, потонувшие в алкоголе — формалине. Они красивые и отнюдь не мертвые. Дыхание доходит до тазовых косточек, губы охватывают их, запечатляя и отмечая, выделяя их ещё больше, от чего голова Дина откидывается. Кастиэль дурманит, водит носом по уязвимой и мягкой коже, с придыханием отзывается и ищет взгляда из-под своих чёрных ресниц аквамарином — и Винчестер тонет, распадается в сильных руках, мечется на огненных от собственного же жара простынях. Дышать трудно, сдерживаться ещё тяжелее. Через плотно сомкнутые губы прорывается едва слышно знак наслаждения, и Кастиэль снова потрясающе близко, накрывает собой, защищая от мира. Пальцы Дина находят галстук, притягивает за него и впивается до невозможности нежно, проводя языком словно бархатом, цепляет нижнюю губу, дышит загнанно и жадно. Пуговица следует одна за другой, рубашка распахивается, руки слепо и пьяно исследуют, пока Кастиэль прокладывает влажные дорожки на шее, чредуя укусы с поцелуями, впивается в чувствительную ямочку на натянутых шелковой кожей ключицах. Оттягивает сильнее, вырывая сладострастное желание откуда-то из самых глубин, за что Дин притягивает его за чёрный беспорядок волос, вызывая по-опасному приятное чувство: до закатанных глаз, до ответного вздоха. Манит к себе ближе, слепо касаясь и целуя куда придётся: веки зажмуренных в удовольствии глаз, щеки, лоб, губы, подбородок, в то время как твёрдая хватка на бёдрах старается сделать их тела еще ближе, чем они уже находятся, если не одним целым. В голове все сначала превращается в неконтролируемый вихрь обрывков мыслей, а затем становится восхитительно пусто, следуя за чужими нежными касаниями. Губы к губам, руки сплетаются, а после Кастиэль падает в объятия, уютные, словно облака, притянутый сильнее за бёдра, которые словно кричат о том, что отпустить их хоть на секунду — величайший грех. На этом моменте Дин и умирает. Тот, что с Кастиэлем — от любви и счастья, тот, что всего лишь вспоминает — от боли утраты. Сил и вправду давно нет, нож всегда под подушкой, голова желает лишь того, чтобы ею приложились о что-то тяжёлое и тупое. Рука тянется к бутылке, но та пуста, за сим и отправляется в гневном броске в кучу других, со звоном разбиваясь сама и захватывая с собой ещё несколько других. Тоже осушенных до дна. Сэм слышит грохот, но понимает, что все бесполезно — поэтому ждёт и не вмешивается. Время лечит. У Дина не было времени, и ничего его не лечит. Винчестеры были многим обделенны, но если их души касались любви, то преданы они становились всем сердцем, сгорая в своих чувствах. Дин Винчестер никогда не умолял, никогда не стоял на коленях и не верил в Бога, но сейчас он умоляет, почти что задыхается, прикусывая то язык, то щеки. В припадке читает ещё что-то из любимого Кастиэлем, практически не чувствуя противный привкус железа — не до него. Уже давно все равно, что с Дином. Он и забыл чувство страха за себя. Дин сплевывает кровь на пол, вытирая тыльной стороной исцарапанных ногтями губы, тревожа едва затянувшиеся ранки на тонкой коже. Когда-то они были искусаны совсем от других обстоятельств, совсем не им самим, совсем не от боли и не в наказание. От этой мысли он взвывает, больно ударяясь о пол. Чувство отвращения и ненависти к себе накатывает новой волной, Дин снова обхватывает себя руками, поджимает ноги в попытке спасти себя, сберечь остатки от саморазрушения. Кастиэль бы хотел не этого. Дин Винчестер считал Бога мудаком, и убеждался в этом все сильнее и сильнее. Дин Винчестер никогда не обращался к нему, но теперь он канючит и умоляет вернуть ему Каса, проклиная, угрожая, рыдая и срывая голос. Любовь Винчестеров убивает их же самих. Дин Винчестер ненавидит Бога и несправедливость. Он ползет к ещё одной начатой бутылке неважно чего, главное — с градусом, прикладывается к горлышку, давится, позволяя жидкости стекать по лицу на одежду, а затем и пол, падает снова и сжимается в нечто совсем крохотное. Находит нож, прижимает ближе, и начинает едва слышно восемьдесят пятый псалом, закрывает глаза, вспоминает его. Снова.