Он

Бабка Лады была ведьмой и вся её чертовщина всем селом перекочевала к матери наследством, мать это сселившееся к ней дело нечистое пресекла в зародыше, когда бабка её судьбу глядеть пошла дальше карт, а углядела она там Ладу, заплутавшую в лесах. Мать померла прежде бабки и Лада росла с осознанием, что с талантами Ильиничны ей недолго землю топтать, поэтому и непугано шарахалась где придётся, смерть может поджидать и в ложке каши. Она жила легко у бабки за пазухой. У неё всё было: платья, поездки в райцентр, японский плеер и даже скутер, итальянская веспа мятного цвета. Ведьмовство приносило хороший доход. То плата за сношение с потусторонним миром, говорила Весения, обвязывая ниткой пучок трав, честный обмен. Одного у Лады не было — друзей. Её обходили по дуге. Чёртова девка, шёпот в спину был очень громким. Лада запомнила каждого, чем неосознанно отдала команду фас. Одну он утопит в лесном пруду, другого заводит кругами по чаще и болотам до помешательства. Бабка Ладу ничему из своих наук не учила. Только потом, много позже, Лада поняла почему. И мать свою поняла. Мать ещё при жизни пыталась отмолить бабкино приданое в монастырях, но с той неприглядной изнанки на неё посмотрели, зверем, самой неотвратимостью, она не выдержала взгляда, её разбил инсульт. Доски на гроб взяли из его леса. А Лада выдержала, потому что он был её единственным другом, а друга нужно принимать любым. Он приходил из леса. Треск стоял на всю округу. Казалось, мир проваливался в волчью яму. Он был этим треском. Он дерево, сошедшее со своего места. Сложно не издавать звуки, когда гибнешь, выходя к людям. Ему её обещали. В уплату долга за голодную зиму. Её предки, те глубинные, что водили хороводы и подпоясывали рубахи тельником, попросили поляну полную грибов и ягод, лес полный живности, и дать жизнь нескольким поколениям. Он дал больше, чем август в январе и несколько поколений. Он знал, что Лада родится тогда, когда человек отойдёт от природы. Он был терпелив. Сменял сезон за сезоном в своих лесах и ждал, притаившись в одной из косматых елей, что росла ближе всего к деревне. Зимой её колыбельку оплёл вьюн. Мать так и перекосило. Бабкино сатановье подворье качало колыбель. Их тени отображались на стене, как копоть. Он являлся Ладе в разных лицах, юношей, стариком, ребёнком, а потом навис над её детским манежиком во всём своём ужасном величии. Ладу его вид не испугал: его руки, перевитые жилы ветвей, оканчивались медвежьими когтями, ноги, тяжёлые вековые пни, оленьими копытами, тело его было укрыто палой листвой и сучьями валежника, а из головы, размытого тёмного пятна с дырами под глаза, росли огромные лосиные рога. Он вообще не должен был помещаться в избе, но он по сути дух, что ему какие-то там рамки. Лада хлопала ладошками, пытаясь поймать болотные огоньки, выскользнувшие из его глаз. Он подарил ей один. Огонёк всегда следовал за ней, вился мошкой. Разве руки, творящие безобидную магию, могли навредить? Могли и сделали. Толкнувшую Ладу в лужу девочку, тем же вечером выловили из лесного пруда. Он не препятствовал поискам. Секач, на которого случайно наткнулись мужики, выаукивавшие пропажу, просто шёл по своим делам. Он его не подсылал. А вот мальчишку, посмевшего срезать ножницами её золотые косы, неделями водил по лесу, сам, лично, пока тот окончательно не помутился рассудком от увиденного. Но как и было сказано ранее, друг у неё один, и им она дорожила. Лада вошла в совершеннолетние и он явился ей красивым юношей. Одно его роднило с тем существом, что дарило ей морошковые бусы, рога, его обязательный атрибут. Вместо лосиных, две трогательные ольховые хворостинки. Всем остальным был не отличим от человека. Толстовку, джинсы и кеды стянул с бельевой верёвки с чьего-то двора и видом своим был доволен. Он застал Ладу за сборами. В распахнутые чемоданы была уложена вся её жизнь. Лада порхала по комнате стрекозкой, объятая мягкими сумерками. Её поезд отбывал ранним утром, билет лежал на столе, имел дату и время. Она рвалась в столицу, к большим огням, к невежественным лешим, довольствовавшимся мелкими парковыми зонами. Болотный огонёк вернулся к своему хозяину, потерянно блуждая в рожках. Лада возвращала подарки. Сердцем она была уже не здесь. Он будто получил оплеуху. Он пришёл к ней, за ней, обернувшись в слабого человечка, которому никогда не постигнуть его мощи, а она… нет, так не пойдёт. Он мигом обратился в то, чем был на самом деле. Лада таким диковинным видела его ещё в детстве. С её взрослением он умягчал свои черты, чтобы ей было удобно с ним общаться, чтобы ей казалось, что она играет с себе подобным, а не фольклорной тварью. Эти люди… в их характере терять связь с предками. Родства не помнящие. Обещания забывающие. В комнате резко сгустились тени и его вдруг стало слишком много. Он и был этим много. Рядом с Ладой захлопнулся чемодан. Одежда торчала из чемодана, как кусок буженины, заложенный между ломтями хлеба. Она отскочила в бок и ойкнула. Друг вышел из себя и не собирался заходить обратно. Чего это он? Не думал ли он, что она останется в деревне в тридцать три дома до седин? Ей порой и вовсе казалось, что он придуман её одиночеством. Вымышленный друг. Больная фантазия. Выдуман он был таким страшным потому, что Лада не считала себя достойной иного. От неё шарахались, ей пренебрегали. Ей в пору водиться только с таким. Но нет, он не выдумка. Он провёл её через юность. И бабка её всамделишная ведьма, а никакой не психолог. Лада не могла его взять с собой. Цветочный горшок ему будет мал. Ладу, как и любого идущего на заклание барашка, не предупредили, что это прогулка до смерти, а смерть её на ноже. Ильинична утаила главное — ей отсюда ходу нет. Она часть сделки. А её друг..? Он просто выгодно сторговался. Растил её для себя, заморочив ей голову. Ладе суждено стать одной из осин в его лесу. Он рассказывал ей это, а Лада таяла на глазах, словно у неё из тела вынимали кость за костью. Она осела на пол и больше не поднималась. Его грозы отгремели и он снова стал мальчишкой с лучистым взглядом и задиристыми веснушками. В такого можно было влюбиться. Может, всё-таки подыскать ему горшок побольше и увезти с собой, поставить под фитолампу и лелеять. Снять квартиру напротив лесопарка, чтобы он мог смотреть на себе подобного и не скучать у неё на подоконнике. Ах, грёзы! Шанс ещё был. Стоило только попросить. Лада попросила, выплетая из кос ленты, распуская волосы. Раз он так благоволил торгам, ей есть, что ему предложить — ночь взамен на свободу. Каким бы духом он не был, он оставался в мужском обличье, а значит… он взял её в лесу, уведя под полную луну. Он был идеальным любовником. Чутким, нежным. Он был той редкой ночью с северным сиянием. Она тянулась к нему, за ним. Раскрывалась навстречу его огню. Их окружали сотни болотных огоньков. Он дарил ей их свет. Он распускал дневные цветы вокруг их ложа, гнул их ветром и они легонько касались её утомлённого тела. Так он заботился о её боли. Он купал Ладу в водах омута, смывая с неё себя. Он ушёл вглубь своих лесов с рассветом. День был дождливым, клонило в сон, в самую трясину, из которой выбираешься с трудом. Лада то дремала под мерный стук колёс, то пыталась вникнуть в вопросы из сканворда. Он остался позади. За окном сменялись станции, путевые домики, но одно оставалось неизменным — лес, он как стрела, выпущенная в долгий полёт, летел за ней. Лада сошла на одной из станций, чтобы размяться и купить с рук пирожки. Она вернулась в поезд, попросила у проводницы чай. Лада, не дожидаясь чая, разломила один пирожок на две части и, не глядя, съела. С яблоками? Вкус точно не яблок. Стухли? Она посмотрела на часть пирожка, оставшуюся у неё в руках. Начинка зелёная, как если бы пирожок был из шпината и зелени. Лада встала с места и снова вышла из поезда на станцию, но под ногами не оказалось платформы. Она рухнула на землю, в рослую траву. За ней всё ещё ощущалась громада поезда. Он был. Съеденный природой. О нём рассказывала ей бабка. Затерянный в лесах. Ехавший в никуда. Он привёз Ладу обратно. Или она так и осталась на дне омута. Думала, я тебя отпущу? Раздалось отовсюду разом. Не было слышно птиц, и не было никакого движения. Только его голос с тысячей эхо.