Я — ты — он

Сигаретный дым греет пальцы, коптит их, пропитывая горьким запахом, как перед зимой коптят тушки кур и свиней, чтобы не портилось мясо. Взгляд скользит вверх и вниз, не останавливаясь дольше пары секунд ни на чем особенно, это просто попытка занять себя, пока тлеют искры. Длинные вдохи, долгие пространные размышления, строки, от которых становится плохо, если повторять их слишком часто. Хочется что-то сделать, но что? Сигарета летит на землю, птицей с подбитыми крыльями падает рядом с урной, не достав до цели совсем чуть-чуть. Губы кривятся в насмешливой гримасе — собственная неловкость кажется закономерной, как вычитание до нуля. Минус человек, минус сигарета, минус человек, минус сигарета — отнимать по одному за раз, пока в курилке не останется никого (и поговорить тоже будет не с кем). — Жан? — взгляд у Кима обеспокоенный, но явно не из-за упавшей сигареты. — Всё хорошо, я подниму. Ухватить пальцами бычок получается не с первой попытки, он борется яростно, будто чувствует приближающуюся смерть, но всё же падает побежденный в кучу таких же невезучих. Смерть приходит тихо и мгновенно, на память от сигареты остается только горький дым, пропитавший руки, и такая же горькая слюна во рту. — Тебе стоит отдохнуть, — говорит Ким. Эта забота почти как навязчивая привычка: похлопать по плечу, умеренно дозируя касания, улыбнуться краем губ, кивнуть. Внутри всё тянет от усталости, доза дешевого никотина на мгновение проясняет разум, и дышится тоже как будто легче. Вдох, выдох, вдох, выдох, медленное вычитание до нуля в уме. Стоит что-то сказать, выразить признательность хотя бы просто так, но слова застревают в горле. — Послушай, Ким, я…

*

Ты и сам не знаешь, что сказать. Это как кратковременная остановка сердца: секундный ступор, от которого всё замирает в груди и перехватывает дыхание, жар копится где-то ближе к горлу, и вспыхивает в мыслях ужас, что теперь это состояние с тобой навсегда — то есть на пару ближайших минут до клинической смерти. Клинической смерти не происходит. Ты вспоминаешь как дышать, твое сердце стучит тяжело и сильно, от биения пульса звенит в ушах. — Я хотел бы попросить прощения. — За что? — Жан смотрит на тебя с притворным удивлением. Ты плохо помнишь, каким он казался в твоем прошлом, но знаешь: спокойный Жан опаснее того, что рвет и мечет. — За то, что был таким мудаком. — Был? — Ты и сейчас мудак, конечно же. От Жана пахнет сигаретами и еще дождем. Вы улыбаетесь друг другу невпопад, словно шутка получилась действительно удачной. Улыбки быстро гаснут, глаза Жана застилает пелена равнодушия, кажется, момент для налаживания отношений практически упущен, но тебя снова спасает Ким. — Я рад, что вы помирились. Рука у Кима теплая, а ладонь широкая — не такая большая, как у тебя, конечно, но держит за плечо крепко. Ким соединяет тебя и Жана самим собой, он как надежный мост, как спасительный маяк во тьме, его свет подхватывает тебя и наполняет жизнью. Ты улыбаешься шире, присутствие Кима возвращает тебе уверенность, ты даже готов свернуть одним пальцем горы. Жан, наверное, чувствует что-то похожее: морщины у его бровей разглаживаются, поза становится менее напряженной, он больше не опасается тебя, когда рядом есть кто-то другой. Опасается… но почему? Ты отбрасываешь едва сформировавшуюся мысль в сторону. Ты не он, не тот Гарри Дюбуа из прошлого, который любил портить жизнь себе и другим людям, ты это *ты*, и теперь ты собираешься исправить то, что натворил.

**

Но убежать от себя очень трудно, Ким знает это, пожалуй, слишком хорошо. Через него промчалась карусель событий, множество вещей случилось, чтобы сделать его таким, какой он есть сейчас: от воспитания в детском доме под эхо расистских издевок до работы в РГМ. Даже встреча с Гарри в Мартинезе, несомненно, повлияла на него. Ким знает и то, что ложь порой хорошее лекарство. Ким умеет закрывать глаза на вещи, которые стоит оставить позабытыми. Ким верит, что стены между людьми нужно разламывать аккуратно, и не вмешивается в дела, которые его не касаются, однако… Иногда и этим принципом стоит пренебречь. — Ты куришь? — Всё начинается с небольшого вопроса. Жан в своей строгой черной форме выглядит как насупленный колючий еж, такого опасно трогать, не напоровшись на острые иглы, но Ким точно не из робкого десятка. — А должен? — Тогда давай просто подышим свежим воздухом. В наружном кармане у Жана лежит начатая пачка. Он теребит воротник пиджака, когда о чем-то напряженно размышляет. Раньше у Жана была привычка грызть ногти, хотя сейчас он ее почти успешно подавляет. Ким видел так много всего и не понимал, почему этого не видел Гарри. Жан — огромный необъятный мир, мир, требующий пристального изучения. Упустить такого человека было бы большой ошибкой. — Ладно, — Жан соглашается как будто нехотя, однако на самом деле Ким пришел в удачный момент. Им обоим требовалась передышка.

***

Всё возвращается на круги своя. Жан не уверен, где и когда услышал эту фразу, но теперь она сидит у него в голове — похоже, как раз рядом с образами Гарри и Кима. Всё течет, и плывет, и меняется, солнце уходит за горизонт, на рассвете вновь зажигая небо, люди просыпаются в своих домах, устало шагая на работу, огонек опаляет очередную сигарету, и серый дым медленно тает в окрашенных желтым и розовым облаках. Жану стоило бы наконец принять это, согласиться с тем, что цикл встреч и расставаний будет длиться вечно, но как он мог? Серость не возвращает уже проглоченные цвета. — Жан. — Эй, Жан! Два голоса обращаются к нему. Жан для этих людей не лишний, он тоже важная деталь чужой картины мира. Просто Жан не может до конца поверить, что в жизни бывают и такие повороты. Он улыбается с толикой горечи и тушит сигарету. — Да, иду. — Быстрее, Жан! Жан идет нарочито медленно, сегодня ему никуда не нужно торопиться, но… Он поднимает взгляд вверх, к далекому яркому небу, и почему-то при мысли о скорой встрече сердце вновь начинает биться быстрее.