Ребёнок совершенно испорченный.

Шон понятия не имеет, когда это всё началось.  — Даниэль, не смей! Я предупреждаю в последний раз, — голос старшего звучит настороженно. И, в отличии от волчонка, ему было уже совсем не до смеха. — Ты же сейчас разбудишь ребят. И, вообще, ты в курсе, что это всё ведёт к последствиям, блин!?  — Знаю. Я этого и добиваюсь, Шон, — непринуждённо, весело и бодро звучит мальчишеский голосок, то и дело срываясь на невинное хихиканье. Будто бы к происходящему здесь вовсе не Даниэль был причастен.  — Ах ты шкода мелкая! — Старшему приходится применить физическую силу, дабы усмирить явно заигравшегося волчонка. Он резко перехватывает тонкие запястья и вздёргивает их вверх — благо, Даниэль хоть и подрос совсем немного с момента, как они покинули Сиэтл, однако всё равно оставался непозволительно маленьким, хрупким и тощим. Иногда Шону кажется, что бедный ребёнок так и не вырастет никогда, хотя сейчас переживать рановато, наверное — ему до десяти пару месяцев всего лишь остаётся. Это же не шоновские шестнадцать, правильно?  По закрытой изнутри палатке раздаётся несдержанный, такой довольно-ехидный хохот, от которого у Шона внутри аж всё сводит и сжимается. Нет, вовсе не от ярости — братишка заразил его своей бесконечной игривостью, да только та была, как всегда, не вовремя. Время уже давно за двенадцать ночи — ребята, по совместительству же мини-семья и коллеги, уже давным-давно спят, а эти двое...  Вообще не понять, что творится с Даниэлем в последнее время. Его действительно невозможно прочитать на данный момент времени, не говоря уже о том, чтобы предсказать его будущую реакцию, мысль или какое-нибудь действие тем более. Ребёнок настолько стал непредсказуемым, что Шон иной раз за голову хватался, мол, как так-то? Что с его маленьким enano стало?  Ладно, старший Диас многое мог спустить тому с рук: например, некоторое время он старался тактично игнорировать внезапные всплески истерик, ревности и кучи обиды в сторону волка. Даниэль настолько остро и резко реагировал на Шона, что, казалось, они вернулись в прошлые времена, когда ещё при отце те не стеснялись собачиться настолько, что чуть ли глотки друг другу не перегрызали.  Да, был бы Даниэль постарше… Шон даже боится представить, что было бы.  Малейший «неправильный» взгляд, брошенное не тем тоном слово, любой жест в сторону младшего — тот взрывался просто мгновенно, точно до этого ходил и не дышал, будучи заряженным этой чернющей энергией, что последнее время исходила от него. Атомная бомба, не иначе.   Про ревность вообще было страшно упоминать — неужели Даниэлю настолько не хватает внимания, что он едва ли не бросается на тех людей, с которыми пытается общаться Шон? Ох, сколько же ушло у братьев времени на бессмысленные разговоры в никуда (со стороны Шона шла вся инициатива, конечно же) о том, что нужно влиться в новый коллектив, при этом стараясь держаться немного в стороне и лишнего ничего не сметь взболтнуть. Поэтому Шон и пытается зависать с друзьями — познакомиться поближе, держаться вместе.   Но Даниэль никак не хочет мириться с тем фактом, что его Шон теперь тусуется с какой-то стаей бродячих собак. Особенно там, где есть сучка, которая так старательно машет перед носом брата своим ободранным хвостом, извиваясь, лишь бы получить хоть долю внимания.  Раньше, пусть Даниэлю и стыдно признавать, он восхищался Кэссиди. Всего однажды, правда. Всего лишь на мгновение, на той самой ярмарке в Бивер-Крик — разовая акция.   Сейчас же он собственными зубами хочет впиться в этот её хвост под названием «ободрыш» и с корнями вырвать его, дабы здесь усвоил каждый, что Шон — только его Шон.   — Ну ты же зануда, а, — хохот никак не прекращается, чем Даниэль действительно грозится разбудить всех и вся в округе, посему Шону приходится прибегнуть к крайним мерам — дёрнув непутёвого брата на себя, насильно сажая на собственные колени, заламывает руки тому за спину, без труда удерживая их одной своей рукой, пока вторая, ловко метнувшись, словно Шон всю жизнь этим только и занимался, накрывает резко гадкий рот Даниэля, зажав его так крепко, что на секунду даже и сам распереживался, а не слишком ли сильно? А то, кажется, у волчонка аж позвоночник хрустнул, стоило ему выгнуться назад, затылком приложившись о чужую ключицу позади себя как следует.   Это действие было роковой ошибкой. Кажется, Шон уже догадывается об этом, да только, как всегда, поздно.   — Я тебя… Не смей! — Шон тихо рычит, вздёрнув как следует Даниэля, а потом тихо-тихо, почти даже вынужденно срывается на осторожный, но явно несдержанный стон, больше похожий на скулёж побитой собаки, — волка, в их случае, — который тут же прячет в спине наглого младшего брата, мучительно уткнувшись лбом в выпирающую лопатку.   Когда же это всё началось?...   Иногда Шону кажется, что это было с ним всегда. Но ведь такого попросту не может быть! Не бывает так, чтобы ребёнок, только-только появившись на свет, уже знал, кто ему нравится «в том самом смысле» и как ему выказывать знаки внимания, доходя иногда до таких крайностей, про какие даже до сих пор стыдно думать шестнадцатилетнему подростку.   Тревожные звоночки, кажется, начали поступать ещё дома, который 1452 на Лажа-авеню. Да, пускай Даниэль тогда был совсем ребёнком, интересующимся Майнкрафтом, да любимой приставкой плэйбокс — всё же, было что-то ещё, попадающее под его горящие интересы.   Точнее, кто-то. И это настораживало.    Потому что всякий раз, пытаясь обратить внимание Шона на себя, Даниэль изворачивался до такой степени, что даже имел наглость проникать к старшему в моменты, когда тот был в душе, дабы внезапно выкрутить кран в сторону ледяной воды, например. Или мог спокойно прокрасться в комнату брата без разрешения, возомнив себя невидимкой, пока сам хозяин комнаты безмятежно в наушниках на кровати лежал, слушая «подростковую хрень», как выражался нередко Даниэль, да украсть у него что-то такое, за что Шон за ним погонется. А гоняется он за ним всегда, поэтому особо Даниэль даже не заморачивался над тем, что именно ему красть — исход всегда один и тот же.   А любимое было тогда, когда Шон, разговаривая с кем-то по телефону или по скайпу через ноутбук, подскакивал аж от неожиданности, нередко вскрикивая даже забавно на повышенных тонах из-за резко появившегося словно из ниоткуда Даниэля, который, в свою очередь, пытался всячески то самого Шона отвлекать, то переманивать внимание его друзей на себя: маячил перед глазами, одёргивал брата,  мешая ему поговорить с Лайлой, делая вид, что так ей заинтересован. Легче же спрятаться за противоположным полом, нежели признать, что тебе, на самом деле, нравится собственный брат, верно?    О, сама Лайла была без ума от своего «маленького бойфренда», да и Эрик с Адамом не жаловались. Эти трое всегда готовы были хоть целую вечность с младшим Диасом провести! Не то, что Шон!   Да и… Надо ведь внимание на себя как-то обращать! А то, наверное, Даниэль был таким маленьким, что его в буквальности не замечали… Ребёнок боролся с этим со всех сил. За внимание родного старшего брата — особенно.   Даже до сих пор. Всегда будет. Прямо как сам Шон за него весь их длинный путь.    В общем, что бы Даниэль не умудрялся сделать, всё сводилось к одному — Шон носится за младшим по дому, нередко разнося всё вокруг, пока не поймает этого негодника, дабы либо отшлёпать, либо в угол поставить, либо, чаще всего, вскипеть настолько, что, зажав несчастного ребёнка в ближайшем углу, едва ли не придушить собственноручно, а Даниэль…   Даниэлю нравились моменты, когда он бы абсолютно обезоружен перед Шоном. Ему нравилось быть уязвимым с ним.   Более тревожные звоночки стали появляться уже в самом путешествии — в отеле, где ребёнок, выиграв-таки в «камень-ножницы-бумага» ту самую кровать напротив телевизора, на ночь слёзно и упрямо всё равно просился к Шону на узкую кровать, потому что «Шон, там мне неудобно, холодно и… Я уже привык спать с тобой вместе!» И совсем не важно, что у Даниэля была собака под боком, от которой априори не может быть холодно или страшно. Тем более, что кровати братьев стояли достаточно близко друг к другу.   В лесном домике, где-то в глубине души осознавая, что они здесь совершенно одни, в Даниэле просыпалась смелость сотого уровня — мало того, что хитрый малец нашёл способ таскать с собой в душ брата под предлогом, что сам не справится, ведь горячей воды нет, а рук у него всего лишь две — как мыться-то? Плюс, ему очень страшно ходить в туалет из-за разбитого однажды ночью окна — так он ещё стал более тактильным! Шону на тот момент казалось, куда ещё больше, но…   — Шон, я замёрз…   — Ох, братец… Опять? Даже в моей куртке холодно?   — Угу…   — Хорошо, тогда иди ко мне.   Он постоянно раз спускал матрас на пол, поближе к камину, спасающему их жизни каждые день и ночь, а Даниэля в охапку сгребал к себе, сначала высиживая с ним несколько часов вот так в обнимку, прямо перед приятно-обжигающим теплом, а после и засыпая — достаточно было вместе увалиться на бок, укрывшись плотно одеялом, как совсем скоро засыпали оба, намертво прилипнув друг к другу. Зачастую даже непозволительно близко ложась и вжимаясь друг в друга, как только возможно.   У бабушки с дедушкой дела обстояли ещё хуже — Даниэль со временем откуда-то начал говорить сначала про поцелуи, свидания, романтические приключения по всему миру, а затем даже тема секса под Рождество затронулась. И если ранее у мальчишки любое из вышеперечисленных было неизменным «фу», то сейчас, иной раз, у него рот вообще не закрывается.   — Шон, может, попробуем? Ты ведь взрослый, целоваться точно умеешь! Давай?   Шон старается держаться ровно, не выказывая ярких эмоций, чтобы не спугнуть своего мальчика, и тактично отказывает.   — Шон, может, расскажешь, что такое медовый месяц? А наше приключение можно таковым назвать?   Шон терпеливо объясняет, что, вообще-то, нет, никак нельзя, а в голове лихорадочное «Да откуда он знает?! Не бабушка с дедушкой же?...»  А потом малыш-глупыш сдаёт всю свою команду сам. Совершенно случайно.   — Шон, представляешь, мы с Крисом нашли у его отца взрослый журнал, где были изображены женщины без одежды! И… И там так часто употреблялось слово «секс»!!  А ещё…   Это пиздец. Значит, вот откуда пошли корни — Крис.   До чего же додумался и до какой степени осмелел младший братик на плантации, находясь под влиянием подростков-хиппи, которые каждый вечер распивают алкоголь и курят направо и налево косяки, обсуждая шлюх, наркотики и прочую лабуду?    Ответ прямо сейчас сидит на коленях Шона и, вопреки тому, что ребёнок, казалось бы, обездвиженный, обезоруженный и получивший в который раз выговор, не слушается, — ну кто бы сомневался, — нахально и совершенно бесстыже елозя прямиком на брате, прекрасно зная всевозможные последствия.   Он ведь этого и добивается. Сам только что признался.     Шон — всего лишь подросток, у которого прут во всю гормоны. Как бы он не осознавал проблемы, окружающие их, вселенского масштаба, включая сюда буквально всё: и гибель отца, и потеря дома, это дурацкое бесконечное бегство, жизнь в стрессе, да ещё и впридачу с маленьким щенком, что путался вечно под ногами и периодически устраивал ему истерики с каждодневным нытьём (речь, конечно же, о Даниэле) — гормонам и его организму было плевать на всё и всех абсолютно. И, быть может, Шон бы стерпел, выдержал, отвлекался бы, но не тогда, когда собственный брат едва ли не трахнуть тебя просит.   Выражение «чзх?!» в собственной голове (да и в блокноте тоже, кстати) стало настолько часто всплывающем, что Шон последние несколько дней вместо банального «доброе утро» едва ли не выпаливал своё любимое, так удачно описывающее происходящее вокруг.   Даниэль рос той ещё плутовкой. И Шон совершенно не понимал, где и когда он свернул не туда — откуда в его брате берётся всё это? В свои почти десять этот хулиган выглядел на все четырнадцать — прежде всего визуально. Он на пару сантиметров вытянулся, смуглое личико совсем капельку, но уже потихоньку очерчивает мальчишечьи скулы, подбородок. Некогда короткие волосы отрасли настолько, что бедняжка, должно быть, едва ли видел сквозь чёлку. Однако волчонок не жаловался. Как он однажды сказал — ему так наоборот нравится, так он выглядит более крутым, похожим на Финна.  Шона тогда хорошенько тряхнуло, но он этот укол ревности не показал, промолчав.    Может, как раз-таки не нужно было молчать? Может, поэтому Шон упустил Даниэля?   Братец не так давно жаловался, что обувь, в которой он был всё то время с момента их побега, стала довольно узкой. Ему тесно, и Шону пришлось искать ребёнку новые кроссовки, взяв немного из отложенной каждой месяц зарплаты на комфортную поездку в спасительный Пуэрто-Лобос.   Но, что более всего делало из Даниэля подростка — его поведение.   Нет, серьёзно, это был какой-то «лютый треш», как теперь по-новому выражался старший Диас.   — Блять, Шон, да кому сдался этот Пуэрто-Лобос?   Или…  — Сука, я его урою!   А ещё…   — Пошёл нахуй, урод сраный!   Да, лексикон Даниэля значительно расширился, и не сказать, чтобы Шон был этому рад. Зря, наверное, тогда снова промолчал, когда маленький волчонок однажды ругнулся, а потом так мило извинялся, что Шон попросту не мог его осудить и запретить ругаться дальше. Он ведь извинился? Извинился. Значит, наверное, больше ругаться не будет.   Ключевое слово Шона по жизни — «наверное». Помимо теперешнего «чзх?!», что появилось гораздо позже предыдущего.   Чёрт, как же много молчит Шон, оказывается!   В итоге ему пришлось одёргивать Даниэля, прося его больше не ругаться, но было поздно — этот недо-подросток был упущен не только в этом плане.   Яро реагировать на старшего брата, закатывая глаза на каждое его действие и слово? Можем, умеем, практикуем. Тусоваться чаще с Финном не только потому что интересно самому, а больше из-за того, что младший пытался вызвать ревность в старшем? Да раз плюнуть! Вести себя, как последний ублюдок, дабы мстить и выводить Шона из себя? Проще простого.   Шон настолько растерялся и запутался, не узнавая своего маленького enano, что допускал себе такие страшные мысли о том, что потерялся во времени и упустил тот момент, когда Даниэль будто бы повзрослел в один миг года так на три-четыре хороших.   Будто ему правда всех четырнадцать, а не почти десять.   Но не всегда всё было так плохо. Стоит отметить, что и просветы между братьями были.   Например, Шон очень старался быть хорошим братом, поэтому меньше зависал с новыми друзьями, больше ходил тренироваться с волчонком на их любимый дальний берег у озера — он даже прекратил курить и выпивать на время, зная, как это не нравится его брату. Ведь так больно было смотреть на этот скукожившийся маленький комочек, отвернувшийся от него в палатке всякий раз, как только слышал этот отвратный, горький запах пива и сигарет.   Но даже в таких случаях была обратная сторона медали — иногда на Даниэля находило «вдохновение» и он, совершенно того не стесняясь, приставал к брату. Не то, чтобы это было для них обоих в новинку, однако стоит отметить, что в последнее время желание «поиграться с Шоном во взрослые игры» стало настолько частым, что вошло уже почти в привычку. И пусть Шон смирялся с этими невинными поцелуями перед сном, пусть мужественно терпел моменты, когда младший лез к нему обниматься и прижиматься максимально сильно, — так, словно хотел врасти в Шона, стать с ним единым целым, — но кое-что выдерживать каждый вечер не представляется возможным. Просто потому что…  — Шон, тебе же нравится. Я знаю. Я чувствую это, — воспользовавшись секундной слабостью старшего, юный Диас ловко выворачивает голову, дабы вернуть себе возможность говорить. Он прекрасно слышит, как бедный Шон загнанно дышит, всё ещё упираясь лбом ему куда-то в спину, а собственные руки так сильно сжимают его запястья,  что почти больно. Но Даниэлю даже нравится — ему нравится буквально всё, что делает с ним Шон. Исключением становятся лишь те моменты, где его брат ведёт себя, как полный мудила, а Даниэль своими руками готов уничтожить Шона тогда. — Нам ведь обоим приятно, и… Нас никто не услышит. Про нас вообще никто не знает, как и про мою силу. Шон… Ну чего ты, а?   И в самом деле, чего ты, Шон? Что удивительного в том, что твой собственный брат, которому без пяти минут десять лет, хочет поиграть в эти взрослые сексы? Что необычного в таких моментах, когда ребёнок интересуется такими вещами и упрямо лезет тебе между ног с целью посмотреть, потрогать, сделать очень приятно? Разве не обыденностью является то, как младший брат, каждый раз оказываясь у тебя на коленях, принимается всячески пытаться соблазнить: то поёрзает, то полезет целоваться, то начнёт своим тонким голоском выскуливать имя, упрашивая, таким образом, уделить ему время?   Действительно, что же здесь такого. Всё ведь нормально, абсолютно нормально!   И всё, как всегда, по закону. Ага.   Настолько всё «в пределах разумного», ровно как и то, что у Шона откровенно встаёт, стоит лишь Даниэлю прогнуться в пояснице и начать плавно, точно на пробу, двигаться бёдрами взад-вперёд, самым наглым образом потираясь собой о стояк родного брата.    И он бы всё ещё вытерпел, правда, но не когда замечает краем глаза, как волчонок, видимо, тоже получая удовольствие, совсем скоро начинает мелко дрожать, а собственные губы прикусывать в попытке сдержать вырывающийся наружу скулёж. Всё же, Шон прав — Даниэль не должен никого будить, иначе о них точно узнают.   У старшего волка терпение не бесконечное. Он — самое обыкновенное живое существо, наделённое инстинктами, сверху красиво приправленными подростковыми гормонами в придачу. Но из них двоих почему-то именно Даниэль ведёт себя, как подросток.   Шон не железный. Вовсе не всесильный. Наверное, после сделанного и не супер-брат вовсе, как однажды назвал его младший Диас, а на Рождество ещё и очаровательный рисунок подарил, подтверждающий слова ребёнка.   Воздух точно бы сжимается в палатке до невозможного сильно. Становится ощущение, будто бы они находились где-то в далёком космосе, при чём без спасительных баллонов с кислородом. Слишком мало места, слишком волнительно, слишком приятно.   Кажется, со своим «хочу сделать тебе приятно, Шон», ты перестарался, enano.   Даниэль в моменте даже не понимает, что произошло: всё настолько резко, быстро, неожиданно. Сначала он у себя за спиной слышит самый настоящий рык, — о, он мог поклясться, что слышал именно рык дикого животного, волка, — а затем его в унизительной позе тычут раскрасневшейся мордашкой прямо в один из расстеленных спальных мешков, прижимая обе руки к полу, тем самым обездвиживая полностью.    — Какой же ты надоедливый бываешь, enano, — Шон не говорит, он рычит: тихо, низко, вибрирующе. Настоящий голодный волк, никак иначе! — Щенки вечно суют свои любопытные носы туда, куда им явно лезть не стоит. Знаешь, как им это аукается?  Он нехило вздёргивает Даниэля, тряхнув за руки, а потом вжимается в крохотное тело своим — и на этом контрасте кажется, будто Даниэль сейчас даже не волчонок, нет — маленький зайчик, не более.   — Что ты будешь делать вот с этим, волчонок? Как будешь справляться, мм? — Шон щекочет тяжёлым, местами свистящим дыханием, обжигающим нежную кожу Даниэля, прямо в шею. У него бесконечно бегают мурашки, а собственное тело не просто трясёт — нет, его лихорадит.   Но ему… не страшно. Как может быть, если старший брат не причинит ему вреда? Даниэль знает, что не причинит. Возможно, мальчишка сейчас перегнул, разбудив в Шоне настоящего дикого зверя, но… Не этого ли он добивался?   — Я буду исправлять ситуацию. Я хочу сделать своему большому, старшему, занудному брату приятно, — улыбнувшись, Даниэль косится сверкающими глазками на Шона, подмигивая ему, тем самым давая понять, что никак не напуган, и наказания своего не осознаёт, ровно как и доволен тем, что всё идёт по его плану.    Тогда Шон решает немного сменить тактику, надеясь на последнее — может, так ему удастся вразумить глупого ребёнка, который играет с огнём, сам того не понимая?    Белые, ровные, аккуратные зубы впиваются в тонкую шею, беря в самый загривок — этакое унизительное положение, где оба без труда видят картину провинившегося щенка, которого за шкирку хватают и удерживают, дабы мелочь ещё больше дел не натворила.   Но так же в голове старшего мелькает мысль о том, что в такой позе животные…   О нет.   — Ш-шон!... — Даниэль, распахнув глаза, с придыханием скулит имя брата, дёрнувшись под ним, а потом срывается на тихий, блаженный стон. Такой откровенный, но такой… Интимный. Именно для Шона. Только для него.   И у Шона сносит все тормоза. Потому что Шон не железный. Он тоже живой. И всё ещё остаётся шестнадцатилетним подростком с полными карманами гормонов.   — Тише, — не разжимая зубов, сам не зная, почему, Шон на пробу отпускает правое запястье Даниэля, ставя руку чуть поодаль, опираясь о неё. Взгляд, не переставая, следит за реакцией младшего брата, ожидая чего угодно, но только не того, что ему пойдут навстречу.   — М-мне нравится, — послушно переходя на шёпот, Даниэль совершенно бесстыже прогибается в пояснице так, словно занимался всё детство аэробикой, а не трепанием нервов старшего брата каждый день строго по расписанию. Он выгибается ему навстречу, насколько позволяет данное положение, и робко, немного неуклюже начинает притираться к горячему и очень твёрдому месту.   Шон судорожно выдыхает через раздувшиеся, как у быка, ноздри. Значит, волчонку и правда нравится всё это? Он всерьёз получает удовольствие и совсем не жалеет о том, что так бесстыже поступает с родным братом? Правда?   — Ш-шон… — уже немного требовательнее, но всё ещё достаточно тихо проскуливает Даниэль, пряча очередной, тихий стон в изгибе собственного локтя правой руки. — Чуть сильнее, пожалуйста.   Шон слабо усмехается, нервно дёрнув уголком губ. Его брат — настоящая совратительница, львица, не иначе. Потому что выглядеть настолько взбудораженным, настолько трепещущим перед Шоном — настоящее преступление. И оно будет точно похуже того, где Даниэль однажды убил полицейского в Сиэтле, пусть и случайно.   Эх, ребята, знали бы вы, чем ваши «любимые» братья Диас занимаются…   Шон решается сменить позу, чтобы удовольствие не было в одну сторону. Хотя, если понаблюдать за тем, как извивается под ним брат, то и дело глуша стоны, он бы так не сказал. И всё же.   — Ляг на спину, — тихо командует Диас, а младшему здесь и дважды повторять не нужно, что удивительно — он мгновенно переворачивается, разводя покрасневшие от слабого трения о спальный мешок коленки, и обхватывает ногами узкие бёдра брата, смотря на него снизу-вверх совершенно влюблёнными, преданными, восхищёнными глазами. Он взгляда не отводит даже в моменты, когда было слишком хорошо — ловит жадно каждую чужую эмоцию на  лице напротив, нависнувшим над ним.   — Ш-шон… Мне так хорошо, — если бы голос Даниэля сейчас услышали со стороны ребята, то подумали бы, что ребёнок плачет: дрожащий, то и дело ломающийся голосок тихо-тихо лепечет, словно стараясь сдержать слёзы. Но братья-волки ведь знают, что им обоим сейчас хорошо — а совесть со всем их «правильным и справедливым миром» пусть нахер идёт.   — Мне тоже, маленький. Я скоро… — Шон опускает голову, тычась лбом в узкое плечико братца. Он бесстыже имитирует толчки, активно, шумно потираясь сквозь одежду собственным пахом о чужой, и Даниэль под напором старшего едва ли не задыхается, когда трение усиливается в разы, вынуждая младшего судорожно мотать головой, жадно хватать воздух раскрытым ртом, а ещё панически хвататься за плечи Шона. Иногда — за его так удачно и удобно отросшие волосы. — Тшш, расслабься. Дай этому выйти, братец.   — Ш-шон!!... — Даниэль-таки вскрикивает, не выдерживая.   Шон жмётся губами в чужие, глуша очередной стон, проглатывая его. Он сходит с ума от этих маленьких рук, что судорожно возятся по старшему, точно букашки, отчаянно пытаясь схватиться и удержаться за что-то. Старшего этот жест настолько умиляет, что он не может отказать себе в том, чтобы поймать руки Даниэля и прижать к земле снова, только на этот раз не с целью усмирить непослушное дитя, а показать, что большой, любимый, старший брат рядом — он переплетает собственные пальцы с маленькими, тоненькими, дрожащими, а лбом, наклонившись, тычется в маленький лобик напротив. Их любимая поза. Широкая для Даниэля ладонь полностью перекрывает собственную, ровно как и спина старшего — и волчонок чувствует себя в полной безопасности, забывая даже, что у него есть суперсила, благодаря которой он себя не менее смело и безопасно ощущает.   Поцелуй спасает их обоих:  достигнув пика, — так, что свело все мышцы разом что у одного, что у другого, — блаженные стоны тонут друг у друга во ртах, в сплетённых языках, в судорожном и совсем неловком постукивании зубов. Дыхания не хватает катастрофически, а внизу мокро настолько, что становится в одно мгновение страшно, а ещё немножко стыдно — а точно ли там то, к чему они должны были прийти?   Даниэль дышит совершенно загнанно. Он едва ли не задыхается, и Шону, как старшему, как более опытному (ни-фи-га), как ответственному, приходится очнуться раньше, чтобы не только помочь своему крохе восстановить дыхание, но так же успокоить его — все предметы, находящиеся в палатке, зависли в воздухе, судорожно подрагивая, ровно как и сам хозяин данной силы. А если прислушаться чуть-чуть сильнее, можно снаружи услышать бушующий ветер, который кренит высочайшие деревья так сильно, что те жалобно скрипят, грозясь вот-вот сложиться пополам и рухнуть вовсе.   И даже спрашивать не нужно о том, всё ли хорошо. Они оба знают, что да. Они оба чувствуют это.   — Видишь, я же говорил, — немного погодя, парирует  Даниэль, который к тому времени уже пришёл в себя, однако сил на то, чтобы немножко поменять положение и лечь удобнее, у него не хватило. — Вечно всё из тебя вытягивать нужно, Шон.    Это «Шон» звучит почти осуждающе, явно недовольно, на что этот самый Шон лишь глаза к потолку закатывает, выразительно фыркнув.   — Не выражайся так, как отец, — он притягивает младшего к себе поближе, лёжа с ним с обнимку на боку, а потом игриво щиплет за всё ещё очаровательно красную щёчку. — Не дорос ещё, испорченный ребёнок.   — Я-то?! — Даниэль активно начинает вошкаться, шутливо пробовать рычать и даже кусаться, однако стоит ему угодить в ловушку Шона тем, что обманчиво тянется за его рукой, которую тот, в свою очередь, ведёт поближе к собственному лицу, как младший оказывается успешно обезоружен. Снова. Его целуют, а тот и замирает разом, распахнув свои мультяшно-огромные глаза. Вот и попался. — В-вот же!...   — Хитрюшка из нас двоих здесь только ты, Даниэль, — перебивает сразу Шон и тычется кончиком носа в чужую щёчку, пока пальцы залезают под затылок младшего, довольно ощупывая оставшийся на смуглой коже собственный укус. — Ох, даже боюсь представить, что из тебя вырастет…   — А вот и бойся! — Посмеиваясь, Даниэль потягивается, зевнув после. А стоит лишь лечь чуточку удобнее, — так, чтобы поближе к Шону, — как его вырубает почти мгновенно.   Старший даже успевает позавидовать ему очередной раз, а после, вздохнув, с улыбкой глаза прикрывает, очень надеясь, что сейчас время не очень позднее и он успеет выспаться хоть немного, чтобы завтра не опоздать на работу.               ╴ ╴ ╴ ╴ ╴ ╴ ╴❀ ╴ ╴ ╴ ╴ ╴ ╴ ╴  — Шо-он! — Звучит отдалённо голос Кэссиди. Как всегда, с нотками игривости, за что прямо сейчас получает очередную порцию фирменного уничтожающего взгляда от Даниэля, сидящего в кузове машины напротив.   — Шон, твою мать, давай быстрее! — А вот этот агрессивный, охрипший голос принадлежит явно Большому Джо. Шон сквозь полудрёму резко осознаёт, что бежать нужно, да прямо сейчас, иначе ему реально голову свернут.    И всё-таки проспал.   — Чёрт-чёрт-чёрт!! — Безостановочно причитая, Шон за долю секунды одевается, чем бьёт свой новый рекорд. Жаль, что точное время по секундомеру не зафиксировал, как это ранее на пробежках делал.   — Шон, ну наконец-то! — Звучит уже родной, любимый детский тембр, привычный слуху. — Прости, что не разбудил. Ты очень мило спал — прямо как младенец.   Последнюю фразу Даниэль, конечно, шепчет брату на ушко, дождавшись, когда тот сядет рядом и соизволит наклониться в сторону младшего. Всё же, рост пока ещё подводит, к сожалению, но Даниэль искренне надеется перегнать в будущем Шона.  Но старшему Диасу было уже глубоко наплевать на то, что он чуть не проспал, не опоздал, и что даже сам Даниэль его не разбудил — главное, что они с братом сидят рядом в кои-то веки. Не с Финном, не с Кэссиди, держа натянутые улыбки, ведь один пытается ревность глупым образом вызвать, и получается, что сам же в ней и задыхается, утопая, потому что Кэсс извечно липнет к Шону.    А Шон… Шон просто боится показать, что переживает за брата и ревнует его. Всё же, ревновать, наверное, было бы неправильным?   А что из всего происходящего в их жизни вообще считается «правильным»?   Одно точно есть — это то, что они вместе. Даже банально рядом сели — уже прогресс. Значит, младший доволен вчерашней ночью. Значит, лёд между ними, наконец, дал трещину.   Значит, всё наладится.   Даниэль очередной раз подтверждает это, незаметно для других касаясь собственным коленом чужого, иногда на пробу переплетая внизу лодыжки, а зачастую — просто прижимаясь к Шону, обнимая того за руку всю поездку ровно так же, как и эта путешествующая светловолосая (слащавая) парочка, сидящая неподалёку от раздражающей Даниэля Кэссиди.   Как их там?...   Даниэль не запомнил. Ему и не важно.   Главное, что братья-волки снова вместе. И так будет всегда.