Харон

      Почему у человека только одна жизнь? Человеческая природа так сильно тянется к бессмертию, что каждый аспект нашей жизни, каждое принятое решение, поступок и выбор обусловлен лишь одним желанием – достигнуть того самого вечного. Кто бы мог добровольно признать все религии несостоятельными? Даже самый ярый атеист верит во что-то, приближающее его к бессмертию, будь то квантовое бессмертие или криосон.       Мин Юнги особо никогда не задумывался, что ему нужно от его жизни, да и вообще иногда путал даты и забывал, сколько ему лет. Как-то написал в заявлении на аренду годом рождения пятьдесят второй, будучи полностью уверенным, что он родился в апреле прошлого столетия. Ему часто снились яркие сны о разных погибших цивилизациях и почему-то древний Каир. Особенно ярко он помнил все катастрофы, Помпеи, Титаник, мировые войны. Так явно всё видел, словно сам был там, а не просто купался в своём подсознании. С детства ему казалось, что жизнь эта какая-то странная. Лишённый амбиций мальчик ощущал себя чужаком среди стремительно развивающегося Сеула и часто понимал, что делать ему здесь нечего, а наблюдать за миром лучше оттуда, где люди менее материализованы.       Сперва он двинулся в Токио, насмотревшись авторских фильмов, со странной уверенностью, что все японцы очень размеренны и просты. Он снова оказался в моногосударстве, только ещё более завязанном на культе успеха. Прожив там год, Юнги поехал в Китай, после во Вьетнам и, старательно обходя на глобусе Европу и США, наконец доехал до Африканского континента. И, впервые оказавшись в Марокко, он вдруг почувствовал что-то схожее с умиротворением, будто бесконечный бег по кругу должен был закончиться уже совсем скоро. Проехав через Касабланку и Фес, парень сошёл на станции Марракеша, ощущая на себе неодобрительные взгляды. Язык он знал плохо, но мог легко понять, что местные кричали ему уезжать к себе в страну и в целом были недружелюбны. Любой нормальный человек тут же собрал бы свои вещи и двинулся обратно в Рабат, сел бы на самолёт и отправился домой к маме, которую почему-то Юнги не помнил. Она точно была, приходила к нему во сне, с длинными светлыми волосами и мягким голосом, от нее пахло сандалом и розовым маслом, а платье звенело мелкими металлическими бусинами, пришитыми по краю юбки. Такие сны были не очень частыми, но Юнги они нравились, разбавляя картинки с пожарами, мором и геноцидом.       На самом деле он не сильно скучал, первые полгода наслаждаясь архитектурой и кухней. У Марракеша не было выхода к океану, но даже так он был похож на cказочный оазис посреди пустыни, чем по сути и являлся. Яркие зелёные сады украшали улицы с домами из красной глины. В лучах солнца всё это делало город тёплым и мягким, пропитанным сандалом и напоминающим парню маму, которая то ли была, то ли нет. Остановившись здесь пять или тысячу лет назад, он всё никак не мог решить, какую работу выбрать и самое главное – где же всё-таки жить. Мечты об отдельной квартире в Медине разбились о цены и спрос, а незнание языка в достаточной мере лишь добавляло вероятности быть обманутым. А потому было принято решение снять комнату в переделанном под коммунальный хостел колониальном особняке прошлого века, в центре которого находился фонтан, украшенный мозаичным орнаментом. На дне его когда-то даже был рисунок, но со временем кусочки плитки облупились, потеряли свой цвет, и разобрать, что же там изображено, было сложно. Юнги всё виделись лодки, а его соседу снизу – огромный чёрный пёс. Собственно, что ещё мог увидеть Намджун, владелец трёх ротвейлеров и жены с красноречивым именем Аида, непонятно.       Вообще они жили в этом хостеле вчетвером, если не считать зверья. Был ещё Хосок, который работал в вечнозелёных садах и уходил даже раньше самого Юнги, когда тот наконец-то решил поработать таксистом. Странный выбор профессии, учитывая то, что переехал он недавно, а в Марракеше если ты не родился, то вряд ли разберёшься во всех переулках и сплетениях улиц. Но Юнги почему-то всегда знал, куда нужно ехать, будто прожил не одну сотню лет здесь, а иногда и не мог понять, называли ли ему вообще адрес или нет.       Парень старался работать только по ночам: днём было и слишком жарко, и шумно, хотя, конечно, в Марракеше так же было и ночью. Палящий зной сменялся влажной духотой, а шумные базары такими же, не менее шумными, туристическими кварталами. Иногда Мин работал в несколько смен и не совсем различал, ночь сейчас или уже утро, особенно проезжая мимо ярких огней центра, ослепляющих не хуже яркого солнца. Клиентов у него было немного, один или двое за смену; бывало, что приходилось перевозить целые семьи, и почему-то все они хотели проехать вдоль реки по мосту, направляясь подальше от суеты и горячего воздуха. Там, за мостом, было хорошо, прохладно. Часто Юнги задерживался и подолгу смотрел на небо, рассматривая, стало ли в этот раз звёзд на небе больше, чем он помнил. Но звёзды застыли, и казалось, что время вовсе не двигается, позволяя наслаждаться тишиной и табачным дымом.       – Простите? – Сзади послышался голос, заставляя Юнги вздрогнуть. Он буквально пару минут назад доставил девушку в пункт назначения и спокойно себе курил, совсем не ожидая кого-то здесь услышать. По правде говоря, его клиенты были довольно молчаливы, просто сидели и смотрели в окно, а выйдя из машины, медленно брели в сторону уклона, скрываясь из виду, когда дорога клонилась вниз. Юнги никогда ещё не видел никого на этой стороне реки и тем более кого-то, кто бы с ним заговорил. –Извините, вы понимаете меня? – Позади него стоял мальчик, на вид лет десяти – двенадцати, не более, в руках теребил пряжку от армейского ремня старого образца и внимательно вглядывался в его лицо. – Я тут просто пытаюсь дорогу спросить, а меня никто не понимает.       – И долго ты тут стоишь? – Юнги, немного подумав, всё же решил, что ребёнок не представляет никакой угрозы, хоть и отличается от большинства пассажиров на этом берегу.       – Даже не знаю… полчаса или может полгода, – ребёнок замялся, окончательно потерявшись во времени, и тем самым напомнил парню его же самого, который смутно представлял лицо своей матери. – Меня Чонгук зовут.       – И чего же ты хочешь, Чонгук?       Мальчишка был босой, лохматый и постоянно потирал свой лоб, покрытый сажей.       – Я бы хотел попасть в город. Вы же едете в город? Я пробовал иди пешком, но почему-то сколько бы я не шёл, добраться до того берега мне никак не удаётся. Я ведь и заплатить могу, вот… – Он говорил довольно отрывисто, быстро, но чётко, словно тренировался не один день, а потом порылся в карманах, доставая оттуда почерневшую серебряную монету, довольно ценную судя по всему, которой, вероятно, уже не одна сотня лет.       – А что там, в городе? – Сигарета давно догорела, и Юнги засунул окурок в полупустую пачку: по каким-то причинам мусорить на этом берегу казалось неприемлемым.       – Там мама, – ребёнок сказал так уверенно и чётко, подошёл ближе и вновь протянул Юнги плату за проезд. Он точно знал, что ему нужно, в отличие от самого Юна, который не до конца понимал, который сейчас вообще год.       – Что ж, тогда едем. Найдём твою маму, – дверь на заднем сидении открылась сама, как только монета оказалась в руках парня. Странности в этом не увидел ни один из них.       Юнги ещё никогда не доводилось перевозить людей с того берега на этот, только наоборот. Когда они тронулись и передние колеса коснулись шероховатой брусчатки настила, ему даже показалось, что по воздуху прошла какая-то вибрация. Но машина двинулась без каких-либо препятствий, и парень тут же об этом забыл. На мосту через реку не было фонарей, свет от фар рассеивался в душном ночном воздухе, стоило только отъехать от противоположного берега, и в салоне привычно не хватало свежести. В открытые окна залетал горячий ветер, принося запах жжёного сахара, соли и песка, хотя моря в Марракеше не было и в помине.       Непривычный пассажир нервно ёрзал на заднем сидении и любопытно озирался, наверняка нетерпеливо ожидая окончания поездки. Пряжка от ремня всё ещё была у него в руке, и Юнги впервые за всё время работы стало интересно завести беседу с клиентом.       – А что за штука у тебя в руке? – Глаза скользнули вниз, глядя в зеркало заднего вида, и мальчик понял, что таксист указывает ему на бляху, которая с трудом умещалась в его ладони.       – Да я в общем-то и не знаю, – мальчик поднёс вещь к лицу, рассматривая пристальнее, зачем-то качнул головой и, вдохнув глубже, продолжил. – Когда очнулся на берегу у моста, то она была рядом, решил взять с собой на удачу.       Юнги ничего не ответил на это, но обратил внимание, что пятиконечная звезда, выбитая на бляхе ремня, немного отличалась от привычной ему. Печать царя Соломона стёрлась местами, покрылась зеленоватой мутью, а значит, может оказаться ещё старше, чем та монета, которой Чонгук заплатил за проезд.       Чем дальше двигалось такси, тем ближе был город. Яркие огни Марракеша начали вновь ослеплять, стоило только съехать с брусчатки мостовой. Крикливые торговцы, распродающие свои сладости и кофе, таксисты, туристы, которые рискнули попасть в этот недружелюбный город, и парни, которые красноречиво уверяли, что у них есть всё, «что только твоя душа пожелает», за хорошую плату. Странно, но в этот раз Юнги тоже знал, куда нужно ехать, хоть мальчишка и не называл своего точного адреса. Он откуда-то знал, что повернуть нужно сразу за площадью и двигаться в сторону заброшенного квартала, который продолжает пожирать пустыня, сколько бы новых деревьев не высаживали власти.       Старый мерседес девяностого года остановился у заброшенного, обнесённого забором здания под снос, наполовину утопающего в песке, и, заскрипев, водительская дверь открылась. Юнги привычно обошёл такси, предоставляя пассажиру услугу, но мальчишка не двинулся с места, уже двумя руками прижимая к себе бляху старого ремня.       – Ну, что замер? – Мин спросил нетерпеливо, ощущая, что его работа здесь закончена и пора возвращаться домой, но ребёнок всё так же не спешил покидать салон автомобиля.       – Тут ведь была яблоня, я точно помню. Её дед привозил, когда ездил в Фес.       Юнги не совсем понимал, какую яблоню ребёнок надеялся увидеть в квартале, заброшенном больше сотни лет назад. Однако почему-то в памяти всплыли отрывки, как он подвозил отсюда женщину в голубом платке. Или это было позавчера? Сложно сказать точно…       Вдруг мальчик дёрнул ручку на себя, захлопывая дверь. Такого с парнем ещё не случалось: никто ранее не отказывался покидать его машину, как и собственно никто до этого не говорил ни слова. Он хмыкнул, закурил ещё раз, вновь вглядываясь в черноту ночи. Здесь, на этом берегу, не было ни тишины, ни приятной прохлады, и появилась неожиданная проблема, которую нужно было решить срочно, почему-то он уверен был, что ещё до рассвета. Постояв в душной темноте, он всё же вернулся в салон. Ехать на ту сторону было бессмысленно, денег у мальчишки больше не было. Город вновь приветствовал машину, медленно плывущую, словно лодка в бурном море. Деревянные чётки, висевшие на зеркале заднего вида, побрякивали об обереги воздуха и воды, пока машина не остановилась у старого особняка, переделанного в хостел.       В этот раз мальчишка всё же вышел, стоило только Юнги открыть заднюю дверь. Босые ноги были в песке и придорожной пыли, и завтра перед сменой нужно будет не забыть почистить салон. Так думал парень, проходя в дом. Лишь стоило им ступить на порог, как сверху послышался лай и грохот, а минуту спустя перед этими двумя, злобно скалясь, стояли три пса, а из кухни послышался свист.       – Ты спятил? – Когда с кухни послышался свист, Юнги терпеливо ожидал, что эта троица рванёт на призыв хозяйки, но обычного эффекта не произошло, и Аида вышла в холл, вытирая руки полотенцем. Она всегда была красива, сколько он помнил: невероятная, чёрные кудри рассыпались по плечам и песочному льняному сарафану, скрывая загорелую шею, а чёрные глаза смотрели особенно холодно, хотя голос контрастировал с ними. – Ты зачем это сюда притащил? – На последнем слоге её голос особенно высоко дрогнул, словно тонкая свирель, привлекая сразу Джуна и Хо, головы которых показались за перилами верхнего этажа с незамедлительным вопросом первого: «Что такое?»       На слове «это» мальчишка совсем стушевался, рванул за спину Юнги, тут же хватая того за ладонь. Собаки зарычали сильнее, а Джун и Хосок уже спешили вниз, пока напуганный мальчик выглядывал из-за чужого локтя.       – Я ведь говорила тебе?! Предупреждала, что всё так и обернётся! Что за бред вообще вы устроили с играми памяти!? – Девушка только распалялась, а собаки вставали на дыбы, и когда Джун подошёл ближе, Аида тут же зарядила ему несколько шлепков полотенцем, ведь тот старался успокоить жену.       – Да что происходит то, кто мне объяснит? – Он мастерки отпрыгивал, прикрывая голову руками, и, возможно, это было бы даже несколько комично, не будь здесь трёх смертельно опасных животных.       – А ты сам глянь, – Хосок же в это время подошёл поближе, присел, чтобы видеть ребёнка лучше, и рассматривал восхищённо, словно очередную бабочку в своих садах.       – Потрясающе, никогда их так близко не видел, – он приблизил свою руку, но Чонгук скользнул за спину, полностью скрываясь. – Пугливый.       – Вы тут спятили что ли? Ребёнка никогда не видели? – Юнги не то, чтобы хотел тащить мелкого в дом, но и негодования не разделял. – Ноги вымоет, поест, и отправим его к матери, – парень обернулся, но на белоснежной плитке не было следов пыльных ног, будто мальчик и не ступал там.       – Какой матери, Харон? Ты совсем что ли из ума выжил? – Девушка смотрела на Юнги с непривычным сочувствием, а Хо вместе с Джуном одновременно охнули.       – Харон? – Странное прозвище сорвалось с губ, так она его ещё никогда не звала и почему решила назвать сейчас, было непонятно.       – Госпожа! – Хо выкрикнул слишком скоро, после чего Джун прикрыл глаза рукой, разочарованно выдохнув.       – Госпожа? – Негодование всё же не отпускало. Все в эту ночь вели себя странно, Юнги и сам был не исключением, но явно понимал меньше всех присутствующих. – Вы тут что, какую-то ролевуху разыгрываете, когда я ухожу?       – Объясняйтесь с ним сами и уберите это из дома! – Девушка громко прикрикнула, взмахнула копной волос и удалилась обратно на кухню. За ней последовали и псы, всё ещё тихо скалящие в сторону мальчишки.       Джун какое-то время стоял с рукой у лица, а Хосок разочарованно смотрел вслед удалившейся девушки, пока Юн вновь прокручивал в голове весь этот странный диалог. По неясной причине мальчик их всех сильно напугал и совершенно точно не тем, что может испортить пол.       – Так, ладно, иди с тётей, а мы пока поговорим с твоим новым другом, – Намджун наконец выдохнул, присел перед ребёнком и указал ему в сторону кухни. Мальчик какое-то время мялся, оставаясь на месте. Джун устало выдохнул и провёл перед лицом Чонгука рукой. В глазах блеснуло что-то оттенка охры, и малыш тут же направился в сторону кухни. Через мгновение послышались ругательства Аиды, но она так и не вышла. Все трое решили, что это, должно быть, хороший знак.       Всё это время Юнги молчал, не до конца понимая, какого чёрта тут происходит, но всё же последовал вместе с Хо на второй этаж, когда Намджун приглашающе махнул рукой в сторону лестницы. Окна, створки балконов, потолочные форточки всегда были открыты настежь, даже когда налетал шквалистый ветер и ливень заливал все кадки с оливами, так тщательно оберегавшиеся единственной женщиной в этом доме, поэтому по комнатам гулял сквозняк. Когда открылись двери кабинета, Мин чётко ощутил жаркий ветер, что раскачивал белоснежные занавески, и почувствовал пресловутый запах солёного песка, которого в Марракеше не было и в помине. Пройдя дальше, Джун всё так же молчал, оперевшись о блестящую дубовую столешницу, и пока Хо не прикрыл за собой дверь, он не заговорил.       – Чертовски тяжело признавать правоту жены, но пари действительно оказалось пресквернейший идеей, – Джун глубоко вздохнул, после чего обошёл стороной стол и достал из ящика голубоватый пузырёк. – Держи, это твоё.       – Не хотите добавить немного контекста беседе, прежде чем выдавать мне странные жидкости с задумчивым видом? – Юнги, конечно же, доверял другу, но абсурдность ситуации только набирала обороты, а хотелось бы всё же как-то снизить планку.       – Сперва выпей, потом будет намного проще вести диалог.       Мин хотел было пошутить, но серьёзные взгляды приковали его к полу, вызывая лишь нервную усмешку.       – Если это новая разновидность мета, то я отказываюсь прикрывать твою шкуру или вступать в синдикат, – нервный смешок сорвался с губ и утонул в звенящей тишине. На его шутку никто не реагировал, даже такой улыбчивый Хосок стоял молча, заглядывая ему куда-то за спину, и Юнги решил, что хуже уж точно не будет. Жидкость в маленьком резном пузырьке искрилась и переливалась всеми оттенками голубого, и будто покрывалась тонкой поволокой льда, стоило парню коснуться прозрачного стекла. Вряд ли друзья решили его отравить только оттого, что Юн притащил в дом бродяжку, поэтому, выдохнув чрезмерно громко, он осушил ёмкость парой глотков, совершенно ничего не ощущая. – Ну, и…? – Он всё так же смотрел на парней, а они всё так же молчали, но за тридцать секунд ничего не произошло.       Мин поставил склянку на край стола, собираясь выйти и запить странный солоноватый привкус на языке, как его ударило в затылок жаркой волной, а глаза заслонила муть. Ухватившись за деревянную столешницу, он громко дышал, позволяя утерянным воспоминаниям возвращаться в сознание. Вот он видит, как обрывки складываются в картинки, как голоса обретают лица и ясность холодной волной бросается к нему в лицо, напоминая недавнюю сцену.

***

      Это был всё тот же кабинет, всё те же люди, только Аида звонко смеялась, поправляя слишком уж старомодную причёску, а Джун курил трубку, пока Хо причёсывал усы, которые ему не шли, используя начищенную серебряную ложку в качестве зеркала.       – А я говорю вам, что призвание – это полная чепуха! – Хосок наконец-то оставил в покое свою верхнюю губу, пьяно оборачиваясь к остальным, присутствующим в комнате. – Зачем вот мне эти сады? Я бы мог стать скрипачом! Не смейтесь, я ведь серьёзно. Тем более, что никто в нас и не верит уже. Смысл торчать тут, если можем отправиться в любую точку мира?!       – Не говори ерунды, Аскалаф. Мы не просто почту разносим, а охраняем мировой порядок вещей, – Джун отсалютовал ему бокалом, полным вина, прильнув к руке жены, когда та ласково провела ладонью по его скуле.       – Может быть, но я говорю о возможности выбора, – прохладный ветер раздувал всё те же белоснежные льняные занавески, принося в дом отголоски дыма и подгнивающих фруктов. Наверное, была осень. – Если бы мы не знали про эти предназначения, то никогда бы не выбрали такую судьбу.       Джун лишь фыркнул на это заявление, намереваясь закончить бессмысленный спор.       – А что, если мы проверим? – Юнги, тихо сидевший всё это время в кресле у окна, вдруг заговорил в образовавшейся тишине, привлекая внимание. – Я даже готов стать добровольцем. Нужно лишь немного магии Аида и вечный сосуд.       – Харон, – девушка тихо ахнула, прикрыв ладонью рот, но Юнги не дал ей закончить.       – Погодите, госпожа, мы ведь боги. Заключим пари, скажем, на пятьдесят лет, – парень вскочил на ноги, от чего-то воодушевившись этой авантюрой: впервые за много сотен лет ему действительно стало интересно хоть что-то в этом мире. – Если через пятьдесят лет я буду не привратником на реке, а, скажем, виноделом где-то в Италии, мы признаем, что Аскалаф был прав, и позволим ему купить эту чёртову скрипку.       Джун из прошлого громко расхохотался, и то ли от того, что уже охмелел, или от того самого предвкушения азарта резко встал, направляясь к своему столу.       – Скажите, что вы это не серьёзно сейчас, пьяные дураки? – Персефона поднялась вслед за мужем, хватая его за предплечье, когда Джун уже открывал сосуд. – Аид, шутки с памятью могут привести к катастрофе.       – Милая, ты ведь слышала Харона? Мы боги. Ничего не случится, – Джун развёл руками в стороны, и девушка обратила свой взгляд на Хо, но тот лишь улыбался, как дурак, путаясь в льняной занавеске.       – Чёрт с вами, но я в этом не участвую! – Она громко стукнула своим бокалом о дубовую столешницу и удалилась, хлопнув дверью. Всё это Юнги уже видел десять минут назад внизу, и сейчас прошлое и настоящее сплетались в единую цепь, приводя его в ужас.

***

      Всё ещё держась за чёртов стол, Юнги открыл глаза, встречаясь с обеспокоенным взглядом Хосока, который был не Хосок, и изучающим взглядом Джуна, который точно был не Джун, да и сам Юнги уже почти пятьдесят лет носил чужое имя.       – Так, значит, я притащил в дом неупокоенную душу? – Он испуганно вглядывался в лица напротив, надеясь, что его переубедят в такой очевидной вещи.       – Невероятная проницательность, друг мой, – Аид подошёл к столу, разливая джин по трём бокалам, и Харон устало опустился в бордовое кресло, обитое мягким бархатом, то самое, стоящее у окна, на том же самом месте.       – Но мир не рухнул, – опять же констатация факта. Хвойный привкус алкоголя на языке немного бодрил, но не давал ответов, хотя, кажется, вопросов у него тоже не было.       – Это пока не рухнул, Аскалаф! – осаженный громким голосом своего господина, Хо сел в противоположенном углу кабинета, прекрасно понимая, что львиная доля вины за это происшествие лежит на нём.       – И что мне делать? – тягучий, влажный порыв ветра не принёс никакой прохлады, и лишь соль на губах напоминала, сколько лет он бродит по земле, что помнит пересохшие русла рек и морские каналы.       – Ну, у тебя лишь один вариант – сделка, – Харон вымученно застонал, откинувшись на спинку гладкого бархата, и услышал то, что совсем не хотел. – Пока ты её не исполнишь, всё, что касается этой души, будет твоей ответственностью.       Оба его друга покинули кабинет синхронно, оставляя Юнги одного, наверное, чтобы тот мог предаться самобичеванию или философии, но ни того, ни другого делать ему не хотелось. Хотелось просто напиться, проснуться и забыть эту ночь, поэтому он встал, подливая себе ещё джина в стакан с растаявшим льдом, и направился на балкон, двери которого периодически раскидывал ветер. Ступая босыми ногами по пёстрой прохладной плитке, парень рассматривал городские огни вдали и вспоминал, как Марракеш выглядел пятьдесят лет назад. Странно, но огней было больше.       Пока Юн стоял, сетуя на свою печальную судьбу, со спины послышалось цоканье когтей. Он обернулся и увидел, как пёс сопровождал заблудшую душу, наверняка отправленную сюда Аидом.       – Подойди ближе, – мальчик немного мялся, вцепившись в загривок цербера, и после нескольких секунд всё же поравнялся с Хароном.       – Так, значит, я умер? – Он был всё такой же грязный и эфемерный, одновременно присутствующий в этом мире и нет, но по крайней мере больше не испуганный.       – Что-то вроде того, – Юнги вновь сделал большой глоток, чувствуя обжигающую хвою, и душный зной окутал его немного сильнее. – Дай мне это, – он указал на бляху от ремня, прекрасно понимая, что та связана с его смертью. – Чего ты хочешь?       Когда мальчик робко отдал ему единственное сокровище, то поспешил сообщить своё желание, протягивая руку для завершения ритуала.       – Хочу найти маму.       Совершенно идиотская просьба, учитывая то, сколько сотен лет она должна быть мертва. Но отказать по условиям он не мог.       – Что ж, я, Харон, привратник мёртвых, даю тебе слово впредь хранить и оберегать твой дух, пока не исполню условия сделки.       Стоило ребёнку коснуться протянутой руки, как зелёная дымка заволокла их сцепленные ладони, а пёс, притихший у двери, обеспокоенно потянул носом воздух.       – Здесь так жарко, – наконец ощутив кожей горячий воздух, мальчишка удивлённо выдохнул, чувствуя прохладу плитки под ногами.       – Теперь иди помойся и поешь, – ладошка мальчика оставила пыльный след на коже Юна, а значит, их сделка состоялась. – И хватит улыбаться.       Ребёнок восторженно провёл по шерсти цербера, который довольно прикрыл глаза, и ярко улыбнулся, словно вновь стал живым по-настоящему. Юнги это не понравилось. Когда эти двое исчезли за белыми занавесками, оставляя на полу след от пыльных ног, он обернулся в сторону города, жалея, что ещё с утра мечтал разбавить своё приятное монотонное существование. Харон всё стоял и смотрел на яркие огни, пока ветер вновь и вновь гнал в его сторону шум, запах дыма и соли от моря, которое всё же когда-то было в Марракеше.