Не достаточно

Третий удар обрушивается на его спину, как раскат грома.  Глухая боль пробивает всё тело - грудь, плечи, камнепадом рушится вниз, отдаётся в бёдрах и коленях. Крик застревает в горле вместе с воздухом.  - ...Не достаточно?..  Он не помнит начала фразы. Хриплый голос жреца шелестит на грани сознания, словно драный край истлевшей тряпки на ветру.  Упираясь ладонями в стену, он чувствует, как по спине течёт кровь, пропитывая одежду. Кровь кажется холодной, тягучей и непривычно холодной, когда течёт по болезненно-горячей коже. Своя собственная кровь, не в бою, не смешанная с чужой и не несущая в своём потоке смерть...  - И всё? - выдыхает он почти неслышно, потому что голос будто содрали со связок ещё на первом ударе, без всякой магии. - Я ожидал от тебя большего...  Абдирак слышит каждое его слово.  - Дитя, - почти шепчет он в ответ, но в этом шепоте звенит гремучая смесь из удивления, радости, восторга, азарта - звенит, как металл при встрече двух клинков. - Я дам тебе всё, что готова подарить моя богиня. Ты чувствуешь, как она радуется твоей боли? И боль впивается в его спину, пропитывая каждую рану и каждую трещину в кости.  Собственные нервы превращаются в раскалённые клинки, прогрызающие тело насквозь. В корни хищной едкой травы, пробивающие его плоть и впивающиеся в самую душу. Жрец знает своё дело, он метит в идеально болезненные точки, спрятанные в теле, и к каждому его удару добавляется порция магических чар, ломающая инстинктивную защиту, как скорлупку.  Старый камень стены хрустит под его пальцами, выкрученными в попытке удержаться. Воздуха не хватает не то что на крик - на вдох.  - Ты чувствуешь себя, - голос Абдирака едва пробивается сквозь пелену боли и попыток ей противостоять, - живым?  А затем боль меняется.  Сначала он не понимает, что случилось - раскалённые зазубренные клинки в теле на мгновение почти немеют, а затем плавятся от смеси жара и холода, затекающей по ним прямо внутрь, меняющей...  Лечебное зелье.  Он делает удивлённый вдох, пробует вскинуть голову - всё ещё слишком тяжёлую, будто череп наполнили горючей смесью из алхимического котла, - но быстрее долгожданного облегчения внутри поднимается волна нового ощущения. Негодования от проявленной к нему жалости. Гордости.  Уязвленной, но крепнущей, как сталь под ударами молота гордости.  Темноты, поднимающейся внутри - и одновременно крепнущего в её недрах алого отсвета, пульсирующего, как запасное сердце. Силы. Резко развернувшись, он выбивает флакон из рук жреца, и тот летит на пол, разбрызгивая зелье по лужам свернувшейся крови.  - Не смей.  Он дёргает жреца к себе, разворачивает рывком, за неимением ворота впивается пальцами в обнажённое горло, почти ударом прибивает его к соседней стене, тяжело дыша и не давая ему отступить. Кинжал во второй руке скользит вверх по груди Абдирака, словно продолжение этой руки, почти вскрывая истерзанную шрамами кожу.  Боль по-прежнему плещется внутри, пульсирует, смешиваясь с той, к которой он привык, с остатками холодного огня от лечебного зелья в ранах на спине, с желанием уничтожить её источник и одновременно - взять его, сделать частью себя, вернуть в него то, что он отдал. Наполнить его всем, что сейчас плавится внутри, словно в колдовском костре. Взгляд Абдирака встречает его собственный.  В глазах жреца нет страха - только восторг, искренний и пылкий, и всё тот же азарт, смешанный с какой-то нелепой ласковой насмешкой, словно это всё происходит не первый раз.  - Ты и правда прекрасен. Ловиатар не даст мне соврать в такой момент. - Пальцы Абдирака, покрытые застывающими алыми разводами, сжимают его плечо, одновременно удерживая на месте и нежно прикрывая содранную кожу. - Но, ради моей богини, дитя - мне нужна боль и способность её выдержать, а не то, что ты мне предлагаешь...  Он не даёт жрецу закончить фразу.  Пламя внутри, раззадоренное болью и кровью, дразнящей руки, варварской магией Абдирака и его безумной богини, не затихает. Оно требует выхода. Оно требует того, что сможет сжечь.  Резко вздохнув, он рывком отрывает жреца от стены и, почти не встретив сопротивления, толкает к столу, с которого летят на пол свечи, инструменты, стеклянные флаконы.  - Ты боишься, что тебе не хватит боли? - выдыхает он почти шёпотом. Булава в руках Абдирака упирается в его шею, но напряжённые колени сжимают его бёдра неожиданно крепко, и даже сквозь складки непристойно задравшейся робы между их телами он отлично чувствует - почему. И он чувствует, что именно этот человек может хотя бы попытаться выдержать. - Зря...  Абдирак смотрит ему в глаза ещё два удара сердца - прежде чем разжать пальцы и позволить своей булаве упасть на стол рядом.  А потом прогибает спину, крепче обнимая ногами его пояс, и, по-прежнему не отводя взгляда, сжимает лезвие его кинжала всей ладонью.  - Он улыбается, - после секундной паузы отмечает Гейл. - Меня ведь не подводит зрение, правда?  - Он пытается. - Лаэзель, не привыкшая выражать голосом сомнение, прекрасно справляется при помощи одной только поднятой брови. - Хотя я не стала бы доверять первому впечатлению. Возможно, жрец повредил ему какой-нибудь нерв в лице, когда выламывал зуб.  - Даже не знаю, какое из этих предположений успокаивает меня больше. Астарион более практичен. Когда дроу, пошатываясь, делает уверенно-неровный шаг из каменного дверного проёма - он легко оказывается рядом и изящным жестом подставляет ему плечо. - Так что же, - интересуется он, и его лукавая усмешка идеально не вяжется с деловым тоном, - от нашего нового друга что-нибудь осталось?  - Достаточно. Хмыкнув, дроу опирается на его плечо и крепче обнимает оба так полюбившихся ему изогнутых кинжала - сейчас точно так же перемазанные подсыхающей кровью, как он сам.  Полураспахнутая роба, местами откровенно изодранная и цветом походящая теперь на здешние полы, общую картину не проясняет. Разве что напоминает всем присутствующим, сколько не занятого шрамами места можно было бы попробовать отыскать на их негласном лидере, если иногда смывать с него свидетельства его дипломатических талантов.  - По-моему, у меня была с собой запасная одежда, - Гейл снимает с плеча походный рюкзак, но дроу, кое-как отлепляясь от Астариона, только отмахивается от этой идеи.  - Не трать время.  - Знаешь, сокровище моё, - вмешивается Астарион, переглянувшись с магом, - сейчас я с ним даже соглашусь. Ты выглядишь отвратительно мило в этом боевом доспехе любви, признаю. Но ни капли не похож на человека, способного убить хотя бы одного из Верных Абсолют.  - Позже. Мне нужно отдохнуть... Пару часов. - И в тишине, дитя. Не стоит нарушать ритуал без нужды.  Все трое оборачиваются. Абдирак стоит в дверном проёме, опираясь плечом на каменный свод. Крови на нём не меньше, чем на его недавнем госте, но его не смущает ни это, ни смятый и сбившийся в сторону подол кожаной робы, ни то, как флакон с восстанавливающим зельем подрагивает в его пальцах.  Дроу смотрит на него молча, ожидая вопроса - и жрец медленно вздыхает, словно собираясь с мыслями. - То, что ты сказал мне там. - Остатки лёгкой улыбки на покрытом порезами лице постепенно тают, как искра в темноте. - Ты сказал это, чтобы порадовать мою богиню - или чтобы я услышал тебя? И дроу наклоняет голову, обдумывая его вопрос. - Тебе решать.  Боль - это жизнь. Именно жизнь прославляет Ловиатар, госпожа страданий, именно жизнь во всей её болезненной искренности приветствуют её последователи, и именно этому они учат тех, кто способен это понять. Боль - это любовь, потому что она соединяет двоих единой нитью, пронизывающей всё существо. Боль - это благодарность, потому что она учит ценить то, что ты можешь выдержать. Боль - это радость, потому что приводит тебя к границам того, чем ты способен стать, и изредка, с благословения и милости богини, она способна провести тебя за эту границу.  Он вспоминает, как тихий, на грани хрипа голос Абдирака касался его слуха, почти не прерываясь, как сменившая голодное пламя прохладная вода.  Он вспоминает, как жилистое тело под ним едва заметно дрожало, пропуская через себя волны исцеляющих чар, как он ощущал их собственными пальцами, оставшимися под кожей жреца, прямо в глубоких порезах, и как тот принимал каждое его движение, продолжая упорно шептать ему сказки своей безумной богини о жизни. Не понимая или не ощущая, как крепко, буквально через одно движение лезвия или пальца вдоль вены, его обнимает смерть. Боль - думает он сам теперь, вспоминая эти странные минуты, растянувшиеся в маленькую вечность - это действительно чудесная игрушка. Но любая игра рано или поздно заканчивается. - Когда ты увидишь меня снова, - сказал он тогда тихо, не открывая глаз, и ласковым движением вогнал ногти чуть глубже, на мгновение пробивая вместе с тёплой плотью жреца поток лечащих её чар, - уходи. Других шансов у тебя не будет. Когда я приду сюда во второй раз - здесь не останется места для твоей богини.  Он до сих пор не уверен в том, почему решил сказать это вслух. Но то движение, с которым Абдирак крепче сжал ладонями его плечи в ответ, намекало на то, что он запомнит.  - Значит, после этого всё-таки можно выжить.  - После чего?  Впрочем, он знает, что Астарион имел в виду. И знает, что вампир сам отлично знает, что он это знает.  Он не помнит, насколько стар этот мир, но догадывается, что ненамного старше таких маленьких развлечений.  Астарион сидит в двух шагах от него на стопке сложенных проходных одеял - с книгой на одном колене, подчеркнуто изящный в своей расшитой ярким узором куртке поверх тканого кружева - и с любопытством наблюдает, как он склоняется над ведром с водой, жёсткой мокрой тряпкой смывая со своей кожи застывающие разводы.  - Ты вводишь меня в смятение, - замечает вампир, когда он снова опускает тряпку в воду, выполаскивая из неё кровь. - Я вполне разделяю твоё стремление к силе, разумеется. И даже то, что ты согласился принять благословение этой странной богини... Сила есть сила. Не так важно, откуда она. Но мог ли я предположить, что ты позволишь едва знакомому жрецу оставлять тебе украшения на память?  Он выпрямляется, с усмешкой касаясь кончиками пальцем небольшого пореза под своей ключицей в форме угловатого серпа.  - Нравится?  Астарион захлопывает книгу, отворачиваясь.  - Отвратительно. Он совершенно не в твоём стиле. К тому же, - добавляет он холодно, - мне больно смотреть на то, сколько твоей крови этот глупец потратил зря. От неё могло бы быть куда больше толку, если бы по милости его богини ты не сливал её сейчас в старое ведро, как помои, чтобы удобрить ими потом местную крапиву.  Ах, вот оно что.  Они ведь и правда уже больше суток не делали большого привала - только короткие передышки прямо на месте. Сначала болото, потом новости об охотниках, переговоры с друидами, разведка форпоста гоблинов в вымершей деревне и лагеря... Больше суток Астарион был у него на глазах, и за это время вокруг не материализовалось ни одного обескровленного кабана или медведя. Он смотрит на вампира несколько секунд - а потом с улыбкой медленно протягивает ему вторую руку, покрытую полузапекшейся кровью почти целиком.  Астарион вздрагивает.  Но алые глаза вспыхивают, как искра перед магической стрелой, готовой выстрелить в цель.  - Как ты смеешь? - с тщательно выверенной дозой тревожного презрения говорит он.  Вот так.  Он продолжает смотреть Астариону в глаза и поворачивает протянутую руку ладонью вверх.  - Кажется, я начинаю понемногу тебя ненавидеть, - вкрадчиво признается тот. А потом его губ касается чуть заметная улыбка. С непередаваемым достоинством он легко дотрагивается до протянутой ему руки кончиками пальцев, а затем наклоняет голову и медленно проводит языком по центру его окровавленной ладони.  - Это хорошо. Продолжай. Астарион поднимает на него недоверчивый взгляд. - Ты что-то сказал? Он поднимает бровь в ответ. Астарион по-прежнему не доверяет ему, и это хороший знак. Но его кровь слишком близко, её слишком много, и где-то за всем этим - слишком много всего, помимо крови. Он видит, как вампир втягивает воздух, снова приникая к его ладони, тревожит один из свежих порезов у запястья, из которого выступает несколько новых капель. Видит показавшиеся между губ Астариона клыки, чувствует дрожь в его пальцах.  Давай. Покажи мне, легко ли это для тебя. Если я смог сдержаться хотя бы ненадолго, то сможешь и ты. Астарион прикрывает глаза, словно чувствуя его мысли - а может быть, так и есть, возможностей иллитидского паразита никто из них не знает до конца - и почти целует его запястье, а затем снова бросает взгляд в его глаза, одновременно с вызовом и какой-то почти жалобной мольбой. Секунду спустя от неё не остаётся ни следа. - Что?.. Он резко оборачивается, и тогда уже они оба слышат лязг металла со стороны основного лагеря. Ещё через мгновение его сменяет взрыв - скорее всего, огненный удар, их лучше всего пока умеет Уилл - потом крик Гейла, и тут же - чей-то рык, перебитый воем на несколько яростных голосов. Значит, всё-таки нашли лагерь. Гоблины или наёмники?  Без разницы.  Вот где сейчас - та кровь, что действительно просит её пролить, а не в этих невинных играх. Вот - то, чего им всем действительно не хватало.  Он улыбается, притягивая Астариона к себе и запуская пальцы в его волосы. - Идём. - Вторая рука непроизвольно находит кинжал, и он лишь на мгновение касается щекой скулы вампира, прежде чем быстро подняться на ноги. - Кто бы это ни был, половина - твои.  Астарион колеблется лишь долю мгновения - а потом на его губах с остатками крови снова возникает лукавая улыбка. - И я могу выбрать, которая?