Доклад о вздохах: горьких и иных

Ох, давненько я не прикасался к этим страницам. Последний раз писал в октябре, сейчас – апрель. Но любовь моя говорит, надо задокументировать всё остальное, подредактировать предыдущие записи и издать. Редактировать ничего я не буду: пусть так и застынут в камне слов мои слёзы и горькие вздохи. Добавлю только несколько пояснений к высеченному ранее и продолжу незатейливое письмо своё. На мой вкус, часть, что последует после сего вступления, не такая дурацкая, в ней больше действия и больше логики. Но – судить не мне, а читателям.

***

Значит, понедельник. Ещё пока я шёл на работу, понял, что Гжина сегодня не застать на службе: в час, когда все толкутся в трамваях и монорельсах, он спал. Удивительно, что перед самым Торжеством, ведь работы у него завал… Но, может, и к лучшему. Отдохнёт – в первую очередь от Таара. Вообще, нетрудно догадаться, что у нас в библиотеке условия для распространения сплетневых спор весьма благодатны. В тот день я даже против своей воли узнал следующее: а) Гжин взял выходной; б) скорее всего, Гжин уволится; в) Гжин интересовался Программой продления жизни. Может быть, он заменит Таара? Последнее, признаюсь, меня сильно огорчило. Этому рыжему вихрю с его тонной обаяния и неуёмной энергией под силу горы свернуть. Но вот встретился же на пути его Таар, бессердечный товарищ со странными предпочтениями! Из-за него уснуть на столько времени? Ну уж нет! На сообщение мне Гжин так и не ответил, но я не отставал: прислал пару фотографий из читального зала, с обзорной площадки, из сквера. Осень, говорю, смотри, как у нас красиво! К концу дня я вспомнил, что должен был сделать, и аж дёрнулся, свалил со стола часть статей, и на меня удивлённо обернулась девушка-студентка. Она часто приходила сюда заниматься, я визуально её знал, и она меня тоже. Только, наверное, думала, что я беспрестанно учусь, а не работаю тут. – Скажи, пожалуйста: вам доставили уже тридцатый выпуск «Кожи да костей»? В нормальной ситуации я спросил бы у Итра. Но тот уезжал завтра, уже сидел на чемоданах, и я не хотел его отвлекать. – Да, привезли. А тебе разве он нравится? Я вздохнул и через не хочу напечатал ответ. – Прозвучит странно, но меня попросила моя пранна. Внезапно я подумал, что у меня выработалась дурацкая привычка – называть всех моими. На самом же деле мой – только Итр. И больше никого… – А, ну чем бы ни тешилась. Она явно догадывается. – Что? – Ничего. Я удалю последние пять реплик. И новое сообщение: – Да, привезли. Заезжай к нам, я задержусь и дождусь тебя! Я подумал тогда: что за неуместный восклицательный знак? Подумаешь, уйдёт со службы на полчасика позже – чего ж подчёркивать свою жертвенность этим «!»! Чтобы он не страдал, я после работы взял такси. С Тааром в тот день не виделся, обедать ходил в большую столовую, где затерялся в толпе. Вилньа, конечно, не избежать: работа есть работа. Я кривил вежливую улыбку, когда пичужка подкатывал ко мне с тележкой, и никак иначе с ним не взаимодействовал. Цёф ждал меня у входа в издательство – пятиэтажное белое здание с претензией на стиль старины: колонны, скульптуры на крыше и тяжеленные высокие двери. – Благодарю, – произнёс я, заталкивая книженцию в чересплечную сумку. Он, разумеется, заметил немой вопрос, с которым я полминуты назад приближался к нему, но ничего не стал комментировать, а только выразительно посмотрел на меня. «Да. Ты же знаешь, что да». – Пойдём перекусим? Ну что ж, в моём взгляде тогда читалось: «Оно, конечно, да, но можно не надо… Я не готов, я боюсь, хочу сбежать…» – Просто по бутерброду перехватим, если не голодный, – совершенно невинно обронил он, но между строк: «Я злой и страстный серый волк, и я тебя съем». Так и произошло… Но нет, это я сильно забежал вперёд. Тогда, стараясь по-идиотски игнорировать наши переглядки, по дороге в бутербродную я выпалил: – А вот скажи… Известно ли тебе что-нибудь о шпионах, задача которых – дискредитировать ППЖ? Он рассмеялся. – Её не надо дискредитировать. Она сама по себе развалится. – …Да? – Скажу тебе по секрету: в ППЖ не будет ни одного участника. – Но там такие бюджеты… На одни медисправления сколько денег уходит! И оборудование… Подвижные губы Цёфа тронула лукавая улыбка. – Я просто тебе очень большой секрет рассказал. В него единицы посвящены. Настроение моё немного упало. – Как-то я устал от больших секретов, – сказал я. – А ещё больше – от того, каким снисходительным тоном мне их бросают, прерываясь на полуслове. Цёф неожиданно серьёзно взглянул на меня. – Прошу прощения, не хотел тебя задеть. В качестве извинений – кофе за мой счёт. Возражений с моей стороны не поступило. Почему? Потому что. Себе он опять взял суперкрепкий, а я в этот раз выбрал простой латте, без сахара и сиропа. Мы, стоя плечом к плечу у высокой стойки, перекусывали бутербродами с курицей, политыми горчицей, и смотрели на небольшую, мощённую настоящим камнем улицу. Это историческая часть города – и пешеходная, здесь запрещено ездить транспорту. – Запоминай, – заговорил Цёф. – На Торжестве, если пойдёшь на парад, держись в толпе гражданских. Прасвятость не афишируй. Даже если будут призывать к обратному все твои кумиры, сами прасвятые и восставшие предки. Но в целях безопасности лучше останься дома. Я кивнул. – Даже хорошо, что Итр уезжает… – Да. Весьма хорошо. По намёкам пранны и Цёфа я уже тогда понимал: грядёт нечто серьёзное, походящее на революцию. В те дни я особенно сильно задумывался об ответственности, обрушившейся на меня, как кирпичи разваленного особняка на голову беспечного туриста. Если я себя не накручиваю и обстоятельства действительно таковы, как я представляю… На меня, возможно, и правда ляжет миссия по спасению… ну, не мира, но государства? Начинала кружиться голова – до того это пугало. Я люблю читать про героев, но я не герой. Я просто рухну под тяжестью ответственности, и развалится всё, что я должен был поддержать. Цёф повернул голову ко мне. – Волнуешься? Я хмыкнул. – Тебе ли спрашивать! Ты ведь ощущаешь всё, что и я… Это вернуло нас к теме, которая беспрестанно ныла в воздухе. Мне пришлось созерцать загадочную улыбку, медленно расцветающую на усталом лице моего собеседника, и глубокий испытующий взгляд, который изучал меня – и волновал. – Ты уже разобрался со своими чувствами? – …Да. – Что скажешь? Он придвинулся ближе едва заметно – на пару сантиметров, но для меня это было ядерному взрыву подобно. – Ты… а… а что ты хочешь? Цёф поблёк. – Пока ничего. Как бы глупо ни звучало, сейчас не время заводить отношения. – Да, знаю, – с грустью произнёс я. Мы допили кофе и молча вышли на улицу. Как всегда, нам было в разные стороны, но где он живёт, я тогда не знал. – Просто… – заговорил Цёф – неуверенно и колеблясь. Безотчётно я повернулся к нему с удивлением: он ведь всегда на коне, откуда такой тон? Цёф крякнул и начал заново: – Всё же я хочу одну вещь. Знать, что, если всё закончится… положительно… Что есть человек – симпатичный мне человек, согласный… ну, попробовать вступить со мной в отношения. Ждущий этого так же, как я сам. Я молчал секунды три, рассматривая влажную брусчатку. Потом тихо констатировал: – Есть такой человек. Не глядя на меня, он взял меня за руку. Момент был печально-меланхоличный, но ладонь, даже в перчатке, – тёплой, и от неё исходила приятная вибрация, и ни я, ни прасвятость моя не хотели, чтобы прикосновение разрывалось. – А тот?.. Я помотал головой. – Почему? Над ответом не приходилось раздумывать. – Разочаровался. И в любом случае… В общем, моя прасвятость проснулась из-за тебя. Некоторое время мы шли безмолвно. – Приятно, – сказал он. Цёф был на грани паники. Видимо, у него проблемы со сближением. Но он продолжал мужественно и упорно покорять этот высокий цельный забор. Спустя некоторое время, когда мы почти вышли из исторической части, Цёф остановился – и я, конечно, тоже. Мы стали лицом друг другу. Он откровенно волновался, но и в моём монастыре застыло всё, кроме изо всех сил колотящего в дверь своей кельи сердца. – Пожалуй, я хочу две вещи. Одну я уже получил. А вторая… Я поцеловал его сам. Я раскалывался на части и в тот миг больше не мог выносить ни капли напряжения. Единственным выходом было потянуться вперёд, положить руки на плечи его нежного сизого пальто и коснуться его губ своими. Изыди, прасвятость со своей мерзкой ответственностью. Изыдите, тревожность и мрачные флюиды в воздухе, её порождающие. Изыди, Гжин со своей неспособностью управлять эмоциями. Изыди, робкий мальчик, что не в силах оценить по заслугам любовь, свалившуюся на тебя. Изыди, Таар, холодный Таар, раздражающий равнодушием. И Итр, отойди на время – пока мы идём своими дорогами. Отженитесь от меня все! Поцелуй сперва вышел неромантичный: я целовал назло им. Но постепенно успокаивался, и на слой агрессии легла нежность с лёгким оттенком страсти. Цёф, почувствовав перемену, глубоко вздохнул и прильнул ближе ко мне, одной рукой обхватил за талию, другой, в матерчатой перчатке, аккуратно стиснул шею над кадыком. На пороге революции или чего-то иного, пугающе неизвестного, у границы старого города с современным, между ранним и поздним вечером, между летом и зимой я обрёл человека, которого наконец мог нежно коснуться, мог поцеловать. И меня радовало, что это именно Цёф – остроумный, грациозный, разносторонний, загадочный, внимательный, обаятельный. Мы прервали поцелуй, потом возобновили, и ещё, и ещё. Людей совсем не было – возможно, кто-то глядел на нас из кафешек или сувенирных лавочек. Подумав об этом, я потянул за прасвятость и обвил её вокруг нас, создав уютный кокон. То есть уютный для меня, а Цёф немедля закашлялся. – Ты меня убьёшь, – ласково сказал он. Я поцеловал его в кончик носа. – Забавно, я думал, что это ты меня убьёшь. Он снял перчатку и дотронулся до моих волос. – Никогда. Я погладил его голой рукой по щеке в ответ и убрал прасвятость. Мы двинулись в обычный цивилизованный город, прижимаясь друг к другу, как школьники. Цёф обвил левую руку вокруг меня, из-за чего идти приходилось медленно. Но было отнюдь не неприятно. Как и в прошлый раз, он проводил меня до остановки монорельса. – Приглашаю тебя на свидание, – не спуская с меня фиалковых глаз, произнёс Цёф. – Только не сейчас, а когда… ситуация стабилизируется. – Я могу тебе писать? Он помотал головой. – Не надо, не стоит. Я буду проверять твоё самочувствие через грибницу – ты можешь так тоже. Я кивнул, и потом мы молчали несколько минут, просто созерцая друг друга сияющими глазами. Я удивлялся про себя, до чего же он красивый – и так близко. И ровный нос – для меня, и чёрные брови, и тонкие губы, и глубокие очи, и сладкий аппетитный аромат парфюма, и даже чистые кожные поры – всё тогда было моим. Мы синхронно потянулись за объятиями и сжали друг друга изо всех сил. Ещё не произошло практически ничего, но я уже знал: я попал во что-то прекрасное, необычное и неестественное. И я понял, понял и смирился с этим: хочу его целиком, его прекрасное гибкое тело, желаю проглотить его очень вкусную душу. Мы чувствовали возбуждение и восхищение – и это было абсолютно взаимно, в грибницу не заглядывай. Цёф поцеловал меня снова, и тут подкатил монорельс. Я стал у большого окна и смотрел на него, удаляясь, а он глядел на меня, уменьшаясь тоже. Мне было невыразимо хорошо, даже несмотря на то, что сердце резало пилой из-за тревоги. Читатели наверняка возмущаются, кричат: «Как можно было не заметить, не осознать свои чувства раньше?!» Но вы поймите: перед вами дистиллированная история, уже проанализированная, с акцентами на важном. А когда я проживал её, мне предметы, события и люди не подсвечивались подсказками, на них с неба не указывали гигантские стрелочки. Я нёсся с горки в аквапарке, ничего не соображая, а потом меня подбросило, я с головой ушёл под воду и ошалело в ней барахтался. И только покинув аттракцион, я могу сообразить и припомнить, где висели предупреждающие надписи. … Дома я бросился на кровать, блаженно растянулся поперёк и так провалялся минут десять. Только потом связался с пранной. Она, если я правильно вытащил информацию, была весьма довольна и безо всяких прелюдий потребовала, чтобы я читал выпуск. Страница за страницей я глотал эту ерунду, ни бельмеса не соображая – кто из них кто? почему они все рыдают? а тут что за намёк, из-за которого вспыхнула драка? Но она воспринимала сосредоточенно и, когда спустя час я наконец закрыл книжонку, даже поблагодарила меня, отчего я озадаченно уставился в пустоту. – Можете напомнить ещё раз? – на прощание попросил я. – Что я должен делать? – Ничего неординарного, – неожиданно спокойно ответствовала пранна (я-то думал, столкнусь с привычным раздражением). – Черпай прасвятость. Лучше заниматься этим в разных местах и понемногу, чтобы не попасться. Ты сможешь в любом случае. Ты понял? И твои действия будут подобны воде, точащей камень. – А если вдруг… если попадусь? – Нивелируй всех прасвятостью и беги. В экстренном случае зачерпни так много, как только сможешь. Но это может кончиться для тебя плачевно: умереть не умрёшь, однако овощем на много лет станешь. Не рекомендую. Лучше живи стандартно и не привлекай внимание. – Понял. На прощание пранна сказала: – Ты теперь наконец-то твёрдо влюблён. Это хорошо: сделает твои способности более чистыми, без примесей. Ты сейчас очень силён. Но не поддайся искушению показать силу другим. Они узнают, но не сразу. – Хорошо. Итак, тогда я чувствовал себя сильнейшим магом под прикрытием. Благородная роль и интересная читателям – но не моя. Хотя… После волшебного происшествия с Цёфом я задумался: действительно ли есть амплуа, которые мне не постичь? Или я всё же могу примерить любое?

***

Во вторник я в первую очередь выспался, потому как взял отгул. Многие мои коллеги так сделали: нам придётся участвовать в Торжестве в промежуточный выходной, хоть и чисто номинально – шествовать на параде. С насущными вопросами каталога я разобрался, поэтому без зазрения совести позволил себе наплевать на работу. Тем не менее к полудню я стоял у реки и глядел на наше внушительное хранилище знаний. «Выходи на улицу, я в сквере», – написал. Если простой каталожник может отлынить сегодня, то важный сотрудник, отвечающий за связи с общественностью, – ни в коем разе (тем более вчера он и так прогулял службу). У него работа кипит – что, разумеется, не повод пропускать обед. Гжин вышел в тёплой куртке нараспашку, из-под которой проглядывал уютный кардиган в зигзаги. Невольно я подумал: стиль ему идёт, но мне по душе – изящная собранность… – Как ты? – спросил я. Он жевал на ходу шаурму (видимо, из ларька неподалёку), и в ответ молчаливо скривился. – Говорят, ты хочешь участвовать в Программе? – М-м, – он помотал головой, проглотил кусок и воспользовался даром речи. – Я копал под неё. Но ничего не выяснил. Гжин вздохнул и уставился на железного цвета воду. – Знаешь… Мне кажется, стоит нам с тобой его отпустить. Разве тебя это не раздражает? Не злит? Бесконечная карусель, а в итоге он сходит и выбирает другой павильон – без нас. Гжин обернулся и, нахмурившись, уставился на меня. Он не ожидал таких речей, тем более от скромного, неуверенного в себе каталожника. – Мы превозносили и боготворили его, а на самом деле… Взмахом руки собеседник прервал меня. – Будь осторожен, К(х)о-л. Не скажи сейчас лишнего. Глаза его вдруг налились кровью. – И не собирался. Просто хотел напомнить, что он не каменный идол, на которого люди должны молиться, а тоже всего-навсего человек. Это оскорбительно, по-твоему? Гжин выдохнул и отвернулся. – Тебе, может, он и казался идолом, – произнёс он, отряхивая над водой руки от липких крошек. Фольга и пакетик теперь торчали из кармана его светлой куртки. – Но мне-то он близкий друг. Я думал, у меня был шанс… Всегда думал… Я глядел ему в спину. К сожалению, я не мог ему помочь. Прасвятость не успокаивает, не дарует забвение. А сил придавать ему незачем – у него тело и дух богатырские. – Я не хочу, чтобы ты страдал, – беспомощно и жалко промямлил я. – И если… тебе понадобится слушатель… или собутыльник – я всегда к твоим услугам. Только не совершай, пожалуйста, ничего… радикального. Он хмыкнул, повернулся и хлопнул меня по плечу. – Спасибо, К(х)о-л, за то, что неравнодушен. Я потихоньку прихожу в себя, правда. И… согласен, как-нибудь нам стоит выпить. Он поджал губы, выражая тем извинения за свою слабость. – А ты… уходишь из библиотеки? Тут он говорил уверенно. – Да. Я не вытерплю, проводя будни бок о бок с ним. Буду бесконечно надеяться… Уже договорился – через месяц перехожу в Музей анатомии. У людей имелись планы – долгосрочные и краткосрочные. Я же в те дни довольствовался только одной секундой. Потому как почти не верил в то, что есть жизнь после грядущей среды.

***

В шесть часов отправлялся поезд Итра. В четыре мы собрались у него в Астрономии: Гван, я и сам виновник мероприятия. Опрокинули по стаканчику сладковой настойки, наговорили всяких пожеланий, велели ему привезти сувениров из Ваяй-стороны. На этом моменте он что-то вспомнил, и взгляд его сверкнул. – Я же вам хочу подарить!.. – он полез в опустевший шкаф. Оттуда были выужены две картины. Первая, для Гвана, изображала часть весьма детализированного каменного лабиринта (вид сверху), мокнущего под дождём. Вторая – два высоких стеклянных здания, между которыми множество переходов: ступенькообразных и прямых, в виде зигзагов, в форме буквы п и даже какой-то напоминающий кардиограмму. Отдалённо это тоже походило на лабиринт, только как бы деконструированный. Естественно, всё было подсвечено неоном в ночи. Для меня он соединил два своих творческих периода: нынешний и предыдущий. Я тогда весьма расчувствовался и не мог словами выразить свою благодарность. Просто стиснул Итра в объятиях и постарался задушить. – Она великолепна… И ты великолепен… – бурчал я ему в плечо. Потом на нас навалился Гван, и в едином обнимательном кружке мы плюхнулись на кровать. Конечно, Итр не уехал без даров от нас. Мы вручили ему, во-первых, набор кисточек. Я в художественных принадлежностях ничегошеньки не смыслю, потому советовался с Цёфом (это была одна из тем нашей первой ночной беседы-переписки). Во-вторых, лёгкую куртку, разноцветную, похожую на витраж и мозаику, – выбирал Гван. В Ваяй-стороне теплее, чем у нас. – Будешь носить да друзей добрым словом поминать! – провозгласил Гван, и я согласно кивнул. Потом мы, уже довольно подшофе, переместились на вокзал. Перепутали, где в билете платформа, а где путь, заявились не туда. Людей на перроне совсем не было, что показалось подозрительным. Сверившись с бумажками, ахнули и понеслись в другое место (понеслись – громко сказано, мы все тащили вещи Итра; я немного помогал прасвятостью, но делал так, чтобы казалось, будто я сам несу чемоданчик, а не он парит рядом с нами, а для таких финтов требовалась концентрация). – У тебя же прасвятость, найди нам дорогу! – рычал мне в ухо Гван. – Я не могу разорваться! Я не многозадачный! – вопил я в ответ. К счастью, Итр сам разобрался, и мы выскочили из подземного перехода к подошедшему уже монорельсу. Нашли нужный вагон и, опустив багаж, перевели дух. Итр крепко обнял Гвана, а потом – меня. Позволю себе заметить… Гван, не обижайся, если читаешь это! Вы с Итром – хорошие друзья, но мы с Итром – лучшие друзья. И потому мы тискались на перроне гораздо дольше. Мне безумно, безумно хотелось намекнуть ему о происходящем, но… Не его это сражение, не надо ему волноваться. Завтра в Знай-престол на парад Торжества прибудет Двусердый, и начнётся… А Итр уедет подальше от горячих действий. Естественно, я не мог хранить секрет вот прямо на сто процентов. Сказал, что – ну, ожидаются небольшие события, связанные с прасвятостью, которые могут взволновать общественность. Меня они никак не касаются, я под защитой пранны. – А вдруг это то, ради чего тебя натаскивали? – широко раскрыв глаза, молвил тогда сообразительный Итр. – Не-е-е-е-ет. Оно ещё не скоро. – Но ты предупреди незадолго, ладно? – Да. Не переживай. И вот Итр, полный надежд, машет нам из окна вагона. Монорельсовый поезд трогается, сердце щемит – чувствую, как натягивается ниточка между нами, – и мы разлучаемся.

***

Дома я немножко почитал «Лунное печенье» – забавную такую космооперу, но долго не выдержал, потому что не позволили нервы. Зашёл в базу прасвятых – и хмыкнул: меня приглашали на очередное собеседование. Вздохнув не без иронической улыбки, я удалил свой профиль из системы. Сейчас мне надо стать невидимкой. Не то чтобы я и до этого был ярок и заметен, правда… но всё же лучше перестраховаться. Вечером разыгралась гроза. Вернее, шёл дождь и сверкала молния, а грома не было слышно. Я сидел на кровати и глядел на всполохи в тишине. Перевёл взгляд на часы. Полночь. Настала та самая среда.