Вина, ответственность и благодарность

Вечер прошёл весьма обыденно: деловая встреча, ужин, разговоры и, наконец, общий номер — КММ не стала заморачиваться, да и их парные миссии уже вошли в привычку: в руководстве решили, что из безрассудного азартного игрока, вечно лезущего на амбразуру, и стоически-рассудительного доктора выйдет отличный дуэт — и не ошиблись. Каким-то неведомым образом эти двое уравновешивали друг друга настолько, словно были выточены в пазл ещё на наковальне судеб. Остаток вечера прошёл спокойно тоже: Рацио, спросив несколько раз, точно ли в порядке его напарник после столь долгого монолога о геноциде из уст их делового партнёра, замолчал и уткнулся в книгу, чиркая что-то на бумаге. Листы, лежащие на чужой тумбе, были исписаны вдоль и поперёк. «Мне не хватает места», — деловито объяснил доктор, и Авантюрин, конечно, не упустил возможности пошутить о том, что бумага — прошлый век, на что получил ответ, содержащий слова «заземление», «наглядность» и «не прикапывайтесь». Поэтому сейчас он ложится в постель и осмеливается подумать, что в кои-то веки имеет шанс адекватно поспать. Разум остаточно кишит репликами их сегодняшнего гостя. Разумеется, он играет, расслабленно потягиваясь на кровати перед сном. Врёт, уверяя Рацио, что упоминания Сигонии его совсем не трогают. Лжёт и самому себе, когда перед закрытыми веками предстают жуткие картины прошлого, а он, как мантру, повторяет, что это не про него, не его и вообще не правда. Глупости, которые давно пора забыть. Он проваливается в поверхностный, вязкий и тревожный сон. Идёт по выжженной траве с запахом горелой плоти. Редкие уцелевшие сухие колосья колют босые ноги, пепел мерзко щекочет нос и лезет в лёгкие, словно пытаясь посадить там семена астмы, и при чихании руки оказываются в крови. Недолго думая, он вытирает их о свой белоснежный костюм. Вдали гремят выстрелы, небо то алеет, то чернеет, то исчезает вовсе — он не может понять, реально ли оно вообще. Вокруг нет ничего и никого — безразличная, но громкая и раскалённая пустошь шипит, как масло на сковороде. Брызгает, окропляя липким кипятком — он вытирает руки об одежду вновь, обнаруживая, что стоит в холщовом мешке. Смотрит вверх — там умирающей звездой горит холодная лабораторная лампа. Он падает, ворочается и просыпается на полу, хватается за железные прутья решётки — они жгутся тоже. Уродливые, смердящие металлом, они вьются, становясь лозой. Он рассматривает их, словно никогда не видел зелени; плющ обвивает могилу, у которой он сидит на коленях. Странно, ни у кого из его семьи могилы нет — слишком это непозволительная роскошь. Он щурится и вглядывается в чёрно-белый портрет. Хрупкий юноша со светлыми волосами смотрит на него совершенно безжизненным взглядом, глаза-стекляшки выглядят так, словно его сфотографировали уже посмертно. Монохром расползается вокруг лужей упавшей на скатерть баночки чернил. Высокая грустная девушка взмахивает над ним мечом — всё вмиг становится красным, красным, красным, её слёзы напоминают кровь, а волосы бледнеют. Локоны падают на хрупкие плечи, сестра гладит его по голове, и он задыхается, рыдает взахлёб, умоляя не уходить. Кто-то толкает его в спину мощным ударом ноги — обувь точно с каблуком. Едва удерживая равновесие, он свешивается над жерлом вулкана. Лицо горит. Кажется, с него слезает кожа. Он кричит так громко, насколько хватает сил, и падает в бездну, ударяясь головой о тёмную каменную плитку. Его бьют об пол, держа за шею, запах крови становится невыносимым, а тошнота подползает к горлу ленточным червём. Авантюрин вскакивает, дрожа в ледяных конвульсиях, и его рвёт. Неистово, выворачивая наизнанку, словно тело пытается избавиться от всех своих внутренностей разом. Он зачем-то считает подходы: сбивается после восьми. Голова идёт кругом; не свалиться бы следом, растеряв последние крупицы координации. Он чувствует тёплые руки на своих плечах — его дёргает особо сильно и рвёт ещё раз, он пытается рассмотреть хоть что-то и понимает фатальное: ковролин. На полу в номере лежит ковролин. Волна жара ударяет его по голове, как судья бьёт молотком, приговаривая к смертной казни. — Авантюрин... — знакомый голос слышится как из-под толщи воды, вовсе не работая, как спасательный круг. Нет, нет-нет-нет, от этого позора он не отмоется никогда в своей жалкой никчёмной жизни. Никто не должен видеть его таким. Как вообще его дурной воспалённый ощущением обретённого доверия мозг допустил возможность спать с кем-то в одной комнате? Чужие руки сбивчиво гладят его по спине — это наказание, это самая страшная пытка из всех, что ему приходилось пережить. Он корчится — мерзко, мерзко от самого себя, смотрит размытым взглядом на пол, где растекается тошнотворная лужа — лучше бы он умер на Сигонии, лучше бы он вообще никогда не рождался. Это мучение, мучение, мучение, он хочет умереть, ему кажется, что руки его душат, он пытается извернуться, бросается в сторону судорогой — зачем? Зачем он пытается спастись, если только что молил вселенную о смерти? — Авантюрин! — кто и откуда его зовёт? В очередном паническом выпаде он бьётся головой о лампу, висящую над кроватью — боль расходится по телу раскатом грома, рокочет до самых пальцев ног. Он падает на спину, ощущая, как его переворачивают на бок, и отключается. Когда он снова приходит в себя, комнату греет боковой свет, а со стороны пола доносится странное копошение. Двигаясь уже увереннее, он свешивает голову с кровати. Доктор Рацио сидит на корточках с листом бумаги и пытается убрать… ох. Приступ тошноты подкатывается к горлу вновь, но рвать Авантюрину оказывается больше нечем. — Не надо, — мямлит он невпопад, пытаясь приподняться на локте. Чувство стыда выжигает невидимое клеймо в нескольких сантиметрах от уже имеющегося. — Я сам уберу. Рацио смотрит вверх и окидывает его совершенно нечитаемым взглядом — пугает, морозит до самых костей. — Вернулся в реальность? — спрашивает он беспристрастно, игнорируя чужую реплику и на мгновение приостанавливая уборку. Авантюрин молчит, желая провалиться к ядру планеты. Он неловко садится на постели, забывая играть свою роль от слова совсем: взгляд выражает тотальную растерянность, а глаза едва не бегают. — Ясно. — Делает вывод доктор, и этого слова в его исполнении Авантюрин боится больше направленного ко лбу дула пистолета. Рацио возобновляет процесс, не оставляя жалких, но не безуспешных попыток собрать остатки их вчерашнего ужина с пола. Рукописные буквы плывут, пачкаются и исчезают. Он не знает, что сказать. Не знает, какой мышцей тела двинуть. Не знает, как вообще будет смотреть Рацио в глаза после этой фееричной демонстрации слабости. — Прекрати, — выдавливает он и мнёт свои озябшие, мокрые руки, — это унизительно. — Конкретнее? — доктор смотрит на него строго и серьёзно. Авантюрина пошатывает. — Для тебя, — отвечает он невпопад и чертыхается про себя. — Ты, кажется, всё ещё бредишь. — Рацио встает и идёт в ванную. Только сейчас Авантюрин замечает, что там непрерывно шумит вода. Доктор возвращается в комнату и берёт очередной лист. — Это… — похоже на твои заметки, хочет сказать Авантюрин. Неужели не жалко. Как вообще получилось, что знания оказались великому ученому дешевле чьего-то конфуза? Только из-за этого Нус не смотрит на этого умнейшего человека? — У меня хорошая память. — Рацио словно считывает все его мысли и пресекает любые попытки самоуничижения ещё до момента их формирования. Авантюрин вспоминает, что нужно дышать. Мерзкий запах бьёт в нос, и он жалеет, что дышит вообще. — Встань, пожалуйста. — говорит он и просит снова. — Я сам уберу. — Твоя точка отсчёта не позволяет оценить плачевность твоего состояния в полной мере. — Позвоню на ресепшен, чтобы прислали к нам персонал? — Авантюрин мысленно рассчитывает, какую взятку надо будет дать за уборку... и за молчание. — Два часа, тринадцать минут и сорок восемь секунд от полуночи по местной системе счисления. Имей совесть. — Будто эта самая совесть не пожирает его прямо сейчас. Он уже открывает рот, чтобы возразить ещё что-то, но Рацио работает на опережение. — Авантюрин, мне не трудно. — Функция дыхания предательски подводит. Опять. — Не знал, что ты такой трудолюбивый. — Он жалеет об этой идиотской фразе, как только она срывается с его губ. Как это он не знал? Действительно, наверное, восемь степеней Веритас Рацио получил, лёжа на диване. Отшучиваться от всего и всех — давняя привычка, но сейчас это просто нелепо. Это неуместно, это некрасиво, это банально по-свински. Свинка-копилка. Он просто трусливая свинка-копилка, которая убегает с поля боя прочь, роняя сверкающие золотые монетки. Рацио тихо усмехается. Авантюрин теряет дар речи совсем, прямо как алый рыцарь, что спас его из Небытия. Почему он не ругается? Почему не даёт ему пощёчину, взрываясь гневом и бросая его один на один с этим залом позора? Он выглядит настолько глупо? Может быть, Рацио просто над ним глумится? Он же может рассказать кому угодно. Сплетни разлетятся по сети так быстро, что Распространение захочет сделать их своими эманаторами. Авантюрина поднимут на смех и... нет, его уволят. Его казнят за то, что его образ треснул пополам. Зачем Каменным сердцам дефектный актёр? — Умойся и попробуй поспать. — Тихо говорит Рацио после минуты молчания (по чести и достоинству Авантюрина, не иначе…) — Я не хочу спать. — Весьма зря мотает головой тот — зрение тут же плывёт. — Ну полежи. Мне каждое действие тебе подсказывать? — говорит Рацио привычно-раздражённо, но не выглядит злым от слова совсем. Он расправляется с объёмными остатками и вздыхает, проделывает тот же путь до ванной комнаты и обратно. — Твой термоядерный парфюм при тебе? — Да?.. — Замечательно. Будь добр пожертвовать немного на нужды нашего обоняния, пока не наступит утро. Авантюрин поднимается, словно на автопилоте, не успевая даже толком обработать запрос. Слегка подрагивающими руками он передаёт флакон в руки Рацио. Тот забирает его, секундным движением касаясь Авантюрина кончиками пальцев. — Помой лицо холодной водой, а руки подержи в горячей, — советует он. — Должно помочь. Авантюрин молча слушается и, по пути до раковины, не может вспомнить, когда в последний раз был таким... покорным и пристыженным. Шум воды то ли приводит в сознание, то ли баюкает лишь сильнее, а сама она обжигает пальцы. Он погружает лицо в чашу ладоней так отчаянно, словно пытается сварить себя заживо. Интересно, блюдо из него было бы дорогим, или его по-прежнему продавали бы за шестьдесят медяков? — Я давал тебе другую инструкцию. — Авантюрин, не открывая глаз, чувствует, как Рацио двигает кран от него, а переключатель — вправо, после чего мочит маленькое полотенце и прикладывает к чужому лбу. Холод быстро приводит в чувство. — Ох, — мямлит Авантюрин, перехватывая импровизированный компресс. — Тебе стоит прилечь. — Настаивает Рацио и, когда реакции не следует, мягко толкает ладонью в спину, помогая дойти до кровати. Авантюрин замечает, что поверхность пола рядом накрыта листами. Рацио протягивает ему бутылку воды. — Я не хочу пить, — растерянно говорит он, но берёт её в руки. — Понимаю. Надо. У тебя обезвоживание. — Меня снова вырвет. Рацио невозмутимо протягивает ему пустую миску, оставшуюся от фруктов. — На здоровье. Авантюрин не находит ответа, наблюдая за тем, как доктор садится на свою кровать и берёт с тумбочки книгу, лежащую страницами вниз. Некоторое время они молчат. — Тебя вообще ничего не смущает? — спрашивает Авантюрин, поворачиваясь и пытаясь вернуть голосу мелодичность. Безуспешно. — А должно? — отрывается от чтения Рацио, глядя в ответ. — Даже не знаю. Не каждый день я устраиваю такой ночной перфоманс. — Авантюрин неопределённо пожимает плечами. — Много на себя берёшь, — хмыкает Рацио, — обыкновенная физиология. — Но… — Если ты так жаждешь поговорить — рассказывай, что приснилось. — Авантюрин ощущает, как бледнеет. Рацио самодовольно кивает. — Тема закрыта. А ещё, — он указывает рукой на нетронутую бутылку, — не вынуждай меня заставлять тебя пить. Авантюрин обречённо вздыхает. Утро встречает его слабостью и звуками телефонного разговора. Первым делом он удивляется тому, что сумел заснуть, вторым — тому, что слышит сейчас. — Меня мучают мигрени, — объясняет Рацио спокойно, сидя за столом с гостиничной трубкой в руках, — сегодня ночью мне было особенно плохо. У вас есть работники с пароочистителем? Авантюрин глупо моргает. — Замечательно. Я уберу сам, просто пришлите человека с соответствующим оборудованием. — Пауза. — Я учёный, вы полагаете, что я не сумею совладать с бытовой техникой? — Пауза. — Нет, я не подвергаю сомнению уровень квалификации ваших работников… Настенные часы показывают семь с лишним местных часов. На удивление, в комнате вполне свежо — Веритас открыл окно. И как он сам не догадался до столь очевидного решения? Даже запах привычных Авантюрину духов ощущается очень слабо, не говоря уже о… — Утра. — Веритас кладёт трубку и поворачивается всем корпусом. — Самочувствие? — У вас ограничение на количество слов, доктор? — зачем он это сказал. Эоны, он не умеет разговаривать, быть благодарным и вести себя адекватно. — Значит, лучше. — Рацио скрещивает руки. — Доношу до твоего сведения, что скоро к нам придут. Администрация категорически отказалась предоставлять мне возможность убрать самому. — Разве это не должен был делать я? — Есть разница? — бровь Рацио забавно ползёт вверх — Авантюрин обязательно посмеялся бы, не сгорай он от стыда. — Огромная. — Преувеличение. — А ещё, по всей видимости, к твоей уже имеющейся ненависти к моим духам прибавится новая нелестная ассоциация… — взгляд снова соскальзывает на пол. — У вас слишком буйный мозг. Угомонитесь. Ах, точно. Спорить с Веритасом Рацио — заведомо дохлый номер. Уборщик никак не комментирует произошедшее в этой проклятой комнате и просто молча выполняет свою работу. «Что и требовалось доказать. Ты серьёзно переоцениваешь масштаб катастрофы, неизвестно, какие вещи происходили тут до нас», — одна мысль об этом заставляет поморщиться, словно на счету нет десятков, а то и сотен картин похуже. На прощание сотрудник окидывает их многозначительным взглядом, желая хорошего дня. Авантюрин выдавливает самую доброжелательную улыбку, на которую способен, благодарит его и захлопывает дверь. — Нам надо поговорить. — Резко произносит он, разворачиваясь и глядя на Рацио, сидящего на кровати. — Начинай. — Тот сцепляет руки в замок. — Что ты хочешь взамен? Рацио хмурится. — Не понимаю. — Всё ты понимаешь, — Авантюрин хмурится в ответ и садится на кровать напротив, — за помощь и молчание. — Я не участвую в твоих ресурсных игрищах. — Рацио выглядит оскорблённым. — А я не люблю быть должен. — То, что ты любишь и не любишь, никак меня не касается. — Ох! — наигранно поражается Авантюрин. — Не касается... Касается минимум одной гранью! — Что, прости? Авантюрин замолкает. Идиот. Если у Рацио ограничение на количество слов, то у него самого, кажется, все речевые фильтры канули в Небытие. — Просто назови цену, — спешно переводит тему он, пока не ляпнул ещё чего похлеще. — Твоего «спасибо» было бы достаточно. — Абсурд. «Спасибо» на хлеб не положишь. — Я не голоден, а хлеба у нас нет. — Ты хоть что-то не воспринимаешь буквально, мистер антиметафора? — Прекрати сочинять слова. — Я думал, ты математик, а не лингвист. — А я думал, что ты не настолько упёртый идиот, чтобы до сих пор считать наши отношения примитивным ресурсным обменом. Авантюрин замолкает. Какие ещё «их отношения»? Рацио ни разу даже другом его не назвал (не то чтобы ему очень хотелось, конечно), не говоря уже о том, чтобы зарекаться о каких-то более веских межличностных договорённостях. — Ну хорошо, давай на твоём интеллигентском. Я хочу тебя отблагодарить. Что мне сделать? — Уже лучше. — То же самое, сказанное иными словами. — Авантюрин закатывает глаза. — Заблуждаешься. — Тогда будьте добры пролить свет истины на принципиальные различия этих двух способов коммуникации, профессор. — Если бы вы не язвили, из вас бы вышел замечательный ученик. — Рацио качает головой. — Вы действительно не видите никакой разницы между «что я тебе должен» и «как мне тебя отблагодарить»? Авантюрин думает. Пытается. Честно. Никакого внятного вывода сделать не получается. — Звонок другу? — Причастность чувства вины, — охотно подсказывает Рацио. Авантюрин задумывается снова. — Хочешь сказать, благодарность не задействует вину? — Верно, — удовлетворённый кивок, — выражая благодарность, ты принимаешь заботу о себе и желаешь ответить тем же. — А пытаясь откупиться, я чувствую себя обязанным и недостойным любых её проявлений. — неуверенно продолжает Авантюрин, решая, что в присутствии этого человека, несмотря на весь свой страх, речевые фильтры использовать не хочет вовсе. Пока что. — Умница, — одобрительно улыбается Рацио. Непривычно. Неожиданно. Слишком... слишком. Это он своим любимым студентам так говорит? Авантюрин смущается всем своим существом — а его вообще редко что-то смущает. Просто восторг! Не хватало ещё обнаружить в себе слабость к похвале. — И всё же, — кашляет он, не в силах съязвить, — как я могу отблагодарить тебя? — Как я и сказал, твоего «спасибо»… — Рацио. — Угрожает Авантюрин. — Хорошо-хорошо, — очередной тихий смешок претендует на фаталити каменному сердцу, — раз ты такой настойчивый... можешь позвать меня на ужин. — Ужин, значит, — тянет Авантюрин эхом, совершенно точно не сходя с ума от того, как давно искал повод позвать доктора хоть куда-то. — Если тебя, конечно, всё ещё не тошнит, — медленно машет руками Рацио, — я могу подождать столько, сколько потребуется. — Премия вам за терпение, — хмыкает Авантюрин и чуть не добавляет «моего скверного характера», — нет, не тошнит. Да и сейчас только утро. — Я, в отличие от некоторых, заранее просчитываю все риски, а не полагаюсь на волю случая. — Куда же без оскорблений. — Авантюрин снисходительно усмехается. — Сухие факты, — невинно пожимает плечами Рацио, и они весело улыбаются друг другу. Вечер обещает быть интересным.