Nothing will help

      Йеджи противно находиться здесь. Вдыхать этот затхлый запах, содержащий в себе почти угасшие нотки парфюма младшей. Она специально не открывала окна, разбрызгивая ее духи по квартире, боясь, что этот аромат исчезнет, боясь, что покинет её. Она не выходила из дома, а если и открывала дверь, то совсем чуть-чуть и ненадолго. Старалась сделать все, чтобы ее девушка подольше оставалась с ней.       Хван присаживается на их кровать, поглаживая покрывало, выбранное Рюджин. Она любила заниматься домом, от того тяжелее было здесь находиться. Каждый его уголок напоминал брюнетку. Каждая деталь хранила в себе воспоминания их совместной жизни. Каждая мелочь хранила Шин, бережа как зеницу ока, а девушка ее не сберегла.       Укол вины пронзает где-то в груди, но ей уже не больно, ведь младшая забрала ее сердце себе. Вырвала из груди и заставила жить. Оставила её, и это ударяет по Йеджи чертовски сильно. Смерть Рюджин разбила ее на мелкие осколки, а жизнь после раскрошила и их. Ей хочется отправить вслед за ней, но девушке чертовски страшно. Она боится перешагнуть порог их квартиры, где больше не будет того мимолётного ощущения ее присутствия. Потому она вынуждена сидеть здесь взаперти, терзая себя воспоминаниями.       Если бы не тот ублюдок в их любимом круглосуточном магазине, который они посещали вместе каждый день, ее любовь была бы сейчас с ней. Она бы обнимала ее, прижимаясь со спины, кладя голову на ее плечо. Размеренное дыхание младшей согревало бы ее шею, отправляя тепло дальше по телу. Руки бы крепко обнимали ее живот, иногда пролезая под кромку футболки, которую Хван у нее стащила. Раньше подобным промышляла младшая, но теперь почти все, что было в гардеробе Йеджи, досталось ей от ее девушки. Только ее свитер согревал, только ее джинсы не стесняли движений, только ее одежда дарила крохи спокойствия.       Даже посуда, что сейчас использовалась девушкой, раньше принадлежала Шин. У них не было раздельных сервизов, но были конкретные тарелки и кружки, из которых она предпочитала есть, а сейчас предпочитает есть старшая. Телеканалы, которые смотрела Рюджин, Хван теперь смотрит на постоянной основе. Ей все равно, что происходит на экране, главное, что это нравилось ее любви. Она старается вслушиваться, вникая в ее интересы, хоть уже и поздно, но теряется слишком быстро, не понимая, что же творится. Это уже не столь важно, ведь главное, что по телевизору показывают то, что смотрела она. В плейлисте играет только то, что слушала она, в квартире готовится лишь то, что ела она.       Йеджи живет лишь тем, чем жила она.       И это душит её.       Разве есть спасение от этой любви? То, что вытащит ее из пучины отчаяния, даст возможность жить своей жизнью, а не жизнью ее погибшей любви. Вряд ли. Иногда девушке правда хочется этого. Чтобы кто-то помог ей всплыть, помог снова чувствовать что-то, кроме всепоглощающего отчаяния. Жаль только, этот «кто-то» — человек конкретный. Человек мертвый.       Каждый день она просыпается с мыслью, что все ужасное позади, все самое худшее, что могло с ней случится, уже случилось, но почему тогда до сих пор так больно? Почему она до сих пор просыпается с ноющими суставами, следами от слез и нежеланием жить? Почему тот кошмарный день раз за разом посещает её, упиваясь горем Хван?       В стену летит очередная фотография.       Очередная фотография, где Рюджин с Йеджи. Где счастлива. Жива.        Солёная влага новой волной подкатывает к глазам, хотя казалось, что она закончилась ещё много недель назад, скатываясь по ее щекам неозвученными чувствами. Почему они ссорились тогда? Сейчас она не помнит даже причину. А тогда это, казалось, было столь важным. Девушке хочется засмеяться от этого. Истерично, до хруста в лёгких и звёздах перед глазами, что она и делает. Падает на усыпанный осколками воспоминаний пол, держась за живот руками. Сжимает свое тело до красных следов, разрывая ногтями бледную кожу, бьётся головой об твердый паркет, стараясь заменить боль душевную физической. Раньше это помогало.       Сейчас не помогает ничего.       — Помнишь… — говорит она хриплым, далеко не своим голосом, поворачиваясь к одной из последних уцелевших фотографий. — Мы обещали друг другу… Никогда не забывать о нас. Что бы ни случилось… — болезненный всхлип прерывает ее, горечью скатываясь щеке. Проходит мимо дрожащих губ, падая на усыпанный болью старшей пол. — Это отвратительное обещание… Я так хочу забыть тебя, Рю, хочу выкинуть из своей головы, из своей жизни. Ты не представляешь, какого это, жить с вырванным сердцем. Если уж собиралась оставить меня… Могла бы вернуть его. Могла бы перестать мучить меня.       Фотография молчит в ответ, встречая свой последний день. Старшая, тресясь в истерике, разрывает Шин на мелкие кусочки, раскидывая остатки младшей по комнате. Замечая в углу блеск печальных глаз. Ей не нужно разглядывать темный силуэт, чтобы понять, кому он принадлежит. Рюджин стоит здесь, совсем рядом, так близко и так далеко. По ее щекам стекают слезы, осколками разбиваясь о твердое дерево.       Йеджи заходится в очередном приступе животного смеха. Как она смеет вновь появляться перед ней, плакать так, словно её боль в разы сильнее. Улыбка исчезает с лица так же быстро, как и появляется, оставляя после лишь свою изуродованную печалью версию.       Хван отсаживается к стенке, впиваясь мертвым взглядом в младшую. Смеяться больше не хотелось. Хотелось умереть.       Шин что-то говорит, всхлипывая, но Йеджи девушка ничего не слышит. Да и слушать больше не хочет. Голос ее любви только начал теряться в ошмётках израненного сознания, постепенно забываясь. Сначала это было больно, потом стало обыденностью.       — Когда я так цеплялась за тебя, тебя здесь не было. Я почти забыла твой весёлый смех… Я… Задыхалась, стараясь быть веселой, надеясь, что мой напомнит твой, но нет… Твое счастье погрязло в моем горе. - говорит она, тихо усмехаясь. То, что сейчас на лице старшей, сложно назвать улыбкой. Сложно дать этой гримасе боли хоть какое-то название.       Рюджин слушает ее внимательно, стараясь не упустить ни одного мертвого звука, скрывающегося с губ девушки. Смотрит внимательно, изучающе… С сожалением. Слезы вновь катятся по ее лицу, скрывая прекрасные черты. Любимые черты.       Хван хочется подорваться с места и обнять. Крепко-крепко, как никогда сильно, но её не хватает даже на то, чтобы пальцем шевельнуть, а потому она лишь наблюдает, не смея оторвать взгляда от самого близкого и самого далёкого человека на всем свете.       Шин опускается на пол, кончиками пальцев проходясь по разорванной фотографии. Она и сама забыла свою улыбку, зато помнит тот день, когда она в последний раз коснулась ее лица. Хорошо помнит. Возможно, даже лучше старшей, в чем та сильно сомневается. Как никак, он посещает её каждую ночь.       — Твои последние слова были обманом, Шин Рюджин. Ты обещала, что мы вернёмся домой вместе.       Младшая поднимает на нее разбитый взгляд, встречаясь с точно таким же. Обещала. Она поднимается с места, сжимая в руке осколок улыбки старшей. Облокачивается на стену, не способная выстоять под таким количеством отчаяния. Ладонь сжимается, пряча утраченное счастья в руке.       — Ты права… — старшая в миг напрягается, вслушиваясь в голос самого любимого человека. Голос, не касающийся ее уже очень долго. Она поднимает на девушку глаза, и Шин впервые видит в них что-то живое. Впервые с того самого дня. — Это была до безумия жестокая просьба… Помнить о нас. — тихо шепчет она, заглушая собою весь фоновый шум.       Рюджин медленно подходит к Хван, вытягивая вперед свободную руку. Нежно, слишком реалистично, проводя пальцами по лицу своей любви. Падает перед ней на колени, тихо извиняясь, моля о прощении. Прикасаясь губами к ее, смакуя горечь самого тяжёлого их поцелуя. Пробуя на вкус боль друг друга, солью осевшую на их лицах. Целует старшую столь нежно, словно она сейчас испарится, разобьётся о суровую действительность, и Йеджи теряется в этом поцелуе. Почему он столь реален? Почему вырванное сердце вновь даёт о себе знать, завывая от нестерпимой боли где-то внутри. Почему слезы с каждой секундой кажутся все горячее и горячее? Почему Рюджин целует ее так, словно мертва старшая, а не она?       Рюджин отрывается от нее тресясь, заполняя комнату самым громким в своей жизни криком. Она держит руки на чужих щеках, стараясь запомнить каждую деталь на лице любимой девушки. Хван сидит смирно, откинув голову к стене. Позволяет прикасаться, зная, что пожалеет об этом тогда, когда младшая вновь ее покинет. Слышит чужой крик, жмуря глаза. Она не хочет видеть этого. Не хочет видеть боль самого дорогого человека. Она молит всех богов, прося избавить Шин от этого, избавить от нее, но ее просьбы никто и никогда не слушал. Никто, кроме той, кому она принесла больше всего боли.       Младшая отшатывается от нее, как от огня, обнимая себя руками, кричит, не в силах более сдерживать эту боль внутри, вновь и вновь стирая слезы руковом уже мокрой кофты. Кофты Йеджи. Она встаёт на шатающихся ногах, прижимая к сердцу улыбку Хван.       — Прости… Пожалуйста, прости! — голос вновь срывается разбиваясь о стены маленькой комнаты. Рюджин сжимает свободную руку зубами, глуша свою боль, жмурит глаза, тихо всхлипывая, задыхаясь от любви к старшей.       Она исчезает столь же быстро, сколь и появляется, вновь оставляя свою девушку, вновь разбивая её вдребезги. Она собирает себя по крупицам, распластавшись на усыпанном их болью паркету. Тяжело поднимается, оглядываясь. Всматривается в пол, не понимая, что не так. Проходится пальцами по нему, тут же осознавая.       Пытается вновь собрать и Рюджин, поднимая с пола осколки ее счастья. Пытается сложить фотографию вместе, но поможет ли это? Нет. Уже ничего не поможет. Йеджи оседает у стенки, заходясь громким и безутешным плачем. Им уже ничего не поможет.

• • •

      Рюджин готова взвыть от того чувства отчаяния, что испытывает сейчас. Лезть на стенку, проклиная все вокруг, кричать до боли в горле, биться об мебель до хруста в костях, плакать до следов от слез. Что угодно, чтобы не сидеть на мягком стуле, размытым взглядом осматривая уже до дурного знакомое помещение. До противного начищенные полы, скрипящие под резиновой подошвой.       Она рванно выдыхает, не справляясь с накатившими эмоциями, выслушивая ругань от одного из врачей. Ей плевать, абсолютно плевать. Разве она может сделать Йеджи хуже, чем сейчас? Сейчас, когда она живёт в прошлом, прокручивая в голове день нападения на них? Застряв в дне сурка, будучи совсем одной. Шин больно. Невероятно больно наблюдать, как жизнь угасает в глазах любимого человека. Как с каждым днём ее взгляд все сильнее мутнеет, а апатия накатывает с новой силой. Как жизнь медленно покидает ее, не оставляя после себя ничего.       Рюджин устала. Она правда устала. Ей невыносимо тяжко приходить в лечебницу день за днём, смотря на уже давно погибшую старшую, сидящую в углу своей комнаты. Она обнимает свои колени, впиваясь мертвым взглядом в пол, и раскачивается, словно пытаясь себя успокоить.       Рюджин больно, но не приходить намного больнее. Это их личный ад, из которого только один выход. Но умереть не от старости Хван никто не даст, а Шин не даст себе оставить свою девушку вновь.       — Я обещала тебе, что мы вернёмся домой вместе. Так почему я здесь одна?