до встречи у пряничного домика

Любовь жестока.

Отнюдь, она нежна.

Истина у каждого своя.

Да только у любви один конец —

смерть облачается в венец.

20:33

      Солнца в раю нет — в аду и подавно. На небесах всё излучает свет: и белёсые крылья ангелов, и корни могучих древ, и даже полупрозрачная кожа, — позволяя божественным созданиям созерцать нескончаемый день. Сон им чужд, от того, должно быть, утомлены они бессмертием — не видятся им сны. Не окутывает их пелена покоя, не снятся им лики ушедших — буря прячется в груди.              Свершилось чудо! Взмолились крылатые создания, наслушавшись людского лепета — быть может, Господь услышит их плакучие голоса?       И, о надо же, услышал милостивый Бог! И решение его было таково — да погаснет излучимый свет! Пусть во мрак опустится и рай, и ад, трещинами покроются священные колонны, а ангелы и демоны повстречаются с ликом смерти, коли желают они того.       Узрите, дети Божьи, настал конец света, ибо такова воля ваша.       — Твои хмурые думы преждевременно развалят отстатки мира, — смеётся Тэхён, касаясь багровых дьявольских крыльев. Ангел оглаживает чужие мягкие перья, наслаждается вызванной прельщающей дрожью. Улыбается — такая проказа позволена только ему.       — Мы подыхаем, всё равно что простые смертные, а ты не перестаёшь веселиться, — угрюмо отвечает Чонгук, даже не обернувшись. Сидит на крыше, свесив ноги — ждёт своего часа?       — Обвинишь меня в кощунстве? — щурится небесное создание, резко выдернув только что приласканное перо. Демон на это только взмахивает пострадавшим крылом, пощекотав кончиком ангельскую щёку. Да разве способны адские жители на нежность?       — Думаешь, посмею? — усмехается дьявол, внимательно следя за ангелом, деловито рассевшимся рядом, укрывает его багровым крылом, сберегая от стужи, насланной наступившим мраком.       Вокруг порят щепки целого мира, что как хрусталь разбился о гнев Божий. Тэхён вздрагивает от звука треснувшего стекла — лопнул фонарь. Их наставили, дабы бороться с тьмой. Да только толку мало. Похолодевшую ладонь накрывает другая — крупнее и, как ни странно, теплее. С Чонгуком всегда так. Болючая пустошь в груди заполняется трепетом, дышать становится легче, а голова наоборот пустеет — все невзгоды испаряются, не тяготят, не удручают, и улыбается с ним шире, и поётся с ним громче.       Пробирает ласка до костей — бурлит в крови, кислотой разъедает плоть. Хочется склонить голову, оголить душу, отдаться в дьявольские, грешные владения. И ведь опорочить свою невинную сущность нестрашно. С Чонгуком ничего не страшно — ни запретный плод вкусить, ни стать растерзанным любимыми руками. И если демон потребует его юное сердце — отдаст без промедлений, позволит вырвать из собственной груди и погибнет без горечи, ибо от любви.       — Не печалься, люди пережили столько ночей, так почему не сможем мы?       — Боюсь, что мне недостаточно отведённого для нас времени, — наклоняется к лицу, носом к носу, — я хочу любить тебя дольше, — признаётся хриплым шёпотом, вызывая дрожь. Тэхён ощущает чужое дыхание на своих пунцовых щеках, взрывается изнутри на тысячу маленьких частичек — и каждая возлюбленно трепещет. Каждая преданно любит. Только его.       Ангел ластится, утыкается носом в горячую шею, далее — забирается под самую кожу, затаивается и пригревается. Лишь плоть его дьявола-искусителя является для него пристинищем. Чонгук несёт хаос, но для Тэхёна он — личное умиротворение.       Мимо пролетает девичья голова — некогда скульптура, отображающая справедливость и равновесие в лице прекрасной девы, что шла в никуда, влекомая светом, крепко держащая чаши весов. Господь постепенно избавляется от всех творений своих детищ.       — Почему именно её?       Вопрос без ответа. Быть может, его тщательно скрывают, а может — его вовсе нет? Статуя, существующая вот уже столько тысячелетий, просто лопнула, как фонари, как множество построек ада и рая, как всё, что сотворили они. Всевышний не щадит никого — в этом вся истина.       — Священна она или нет, но точно небесконечна.       У Чонгука на всё найдётся ответ.       — Подразумеваю, что это здание тоже. Пошли прогуляемся, пока мы не рухнули вместе с ним, — тянет за собой ангел, постепенно начиная нервничать. Демон усмехается, но молча следует за своим небесным светилом. Не раздумывая, не сожалея, всегда следует за ним.       Они ступают по тропе, что приводит путников туда, куда рвётся их сердце. Она слишком длинная, потому почти никто не достигает своей цели: бросают и сворачивают.       — Большинство людей верят в перерождения, ты знал? — невпопад интересуется наивный ангел, беря под руку демона.       — Не знал. До чего же доводит страх исчезнуть без следа... — Чонгуку люди неинтересны, более того он их презирает. Чего не скажешь о Тэхёне. Любопытный юноша то и дело суётся на Землю понаблюдать за человечеством, послушать их молитвы, внедриться в их переживания. А потом увлечённо пересказывает скучающему дьяволу, но тот всё равно внимательно слушает, не позволяя себе отвлекаться, ибо для ангела это важно.       — Слушай! Некоторые считают, что переродятся снова на Земле, а другие, что попадут в другой мир. Знаешь, сколько их, по мнению людей? Да сосчитать невозможно! Но мне больше всего нравятся сказки. В одной из них есть пряничный домик! Правда, там живёт ведьма-людоедка, но разве это важно?       А тропа всё ведёт и ведёт, конца и края не видать. Чонгук уныло оглядывает разрушенный город, подмечает, что жителей осталось совсем мало, как и фонарей. Темнеет.       — Хочешь переродиться в сказке с пряничным домиком? — Ему положительно кивают.       Демон тепло улыбается, приобнимает небесное создание, прикидывая сколько продержится восхвалённый домик, прежде чем окажется съеденным. Тэхён жмётся ближе, к теплу, к палящей любви, исходящей из самого грешного сердца, ибо только ему оно отдано. Чёрствое, безжалостное, до безобразия порочное. А светлый ангел, излучающий самый яркий свет, принял его с трепетом — по сей день нежно хранит. Чонгук не властен над ним, хоть и в сотни раз сильнее — добровольно склонил голову.       Навеки верен лишь своему возлюбленному. Святому.       Дьявол, несущий раздор и хаос, нашедший свой покой на коленях у невинного ангела. Под зарытой в его волосы рукой ронять слёзы нестыдно. Даже кажется естественным.       Чонгук припадает к чужим губам, целует отчаянно, как в последний раз, нежно, ибо в его руках теплится самое ласковое чарующее создание, что робко отвечает, своими ручками цепляясь за широкие плечи демона. Их любовь всепожирающая. Они живут друг другом. Живут в друг друге. Им не деться никуда, не сбежать, ибо давно слились в одно целое.       — Чонгук! Это... солнце?       Демон с трудом отрывает взгляд от любимого лица, вглядывается в небеса и немедленно прячет Тэхёна за спиной. Над ними угрожающе нависает огненный шар, сжигающий мир. В стороне слышатся предсмертные вопли, никто не может улететь — крылья мгновенно воспламеняются.       Человек перед смертью любуется солнцем. Господь пожелал некогда бессмертным того же?       Расценивать это как насмешку или как благосклонность божью?       Чонгук оборачивается к единственному, кто волновал его сердце, заполнял его думы, о ком томно вздыхал. Утирает ему слёзы, укладывая руки на чужих щеках. В груди предательски ноет, ибо в ясных задорных глазах впередь плещется страх. Багровые крылья защищают маленький хрупкий силуэт, что надрывается в истерике. Тэхён обнимает крепко, стискивает до надломленного хруста костей. Не отпустит. Не покинет.       Пора проститься и простить.       — До встречи у пряничного домика.       Ангел не успевает ответить — перед ним лишь огонь. И горит сам. Тэхён в ужасе падает на колени, не чувствуя боли, в самый жар тянет руки, пытается нащупать плоть. Ту, в которой прятался, ту, что трепетно ласкал.       Он ревёт в голос не то от боли, не то от потери. Надо же, в один миг можно лишиться всего.       О чём тоскуют люди в последнюю минуту?       О чём люди переживают перед смертью?       Наверное, о ведьме-людоедке, что совсем не ждёт их в гости...