Танцевальный зал.

Пустой танцевальный зал, в нём не горит свет, вокруг темнота. Она лежит на полу, обессиленная от нескольких часов тренировки, музыка уже давно не играет. Она вновь сбежала, подальше, как можно больше увеличивая расстояние между ними. Танцевала до боли в мышцах, до стёртых ног, лишь бы прекратить вихрь мыслей и чувств. Лишь бы не думать о нём, не видеть его глаза, когда она закрывала собственные. Деревянный пол холодит позвоночник, слёз нет, их попросту не осталось, и тьма вокруг вовсе не пугала своим холодом, она будто расплескалась прямиком из её души. Чонин и она. Друзья— грань, за которую опасно переступать, лезвие настоль острое, что балансировать на нём изо дня в день всё сложнее. Но он не был для неё просто другом, такие чувства не испытывают к друзьям. И это гложет, рвёт душу, сердце, разум в клочья. Нельзя.    В коридоре раздаются торопливые шаги, они отбивают тот же бешенный ритм, что её сердце при виде Чонина. Она не слышит ничего, лежит уставившись в потолок, в эту тьму, мрак и холод. Смотрит себе в душу. Дверь открывается, теплый желтый свет полоской разрезает деревянный пол. Его нежный, знакомый голос пронзил тяжелую тишину, ласково произнес ее имя мягким, почти умоляющим тоном. Звук ее имени, сорвавшийся с его губ, заставил пробежать табуном мурашки по её позвонку. Она вздрагивает, медленно поворачивает голову по направлению к источнику света. Он. Стоит в дверях, запыхавшийся, его растрёпанные светлые волосы спадают на влажный лоб и глаза. А они смотрят, смотрят так пристально, с болью, тревогой и вихрем чувств на неё.    После минуты молчания он медленно проходит вглубь мрака, ореол света из коридора подсвечивает его силуэт, Чонин словно ангел. Светлый, тёплый, нежный. Желанный. Чонин опускается подле неё на колени, смотрит на неё, понимает. Всегда её понимает, тонко чувствуя её хрупкую душу. Она молчала. У неё не было сил говорить, бесчисленные слезы уже высохли на её щеках. Она чувствовала его запах, такой свежий, нежный, приятный. Чувствовала его присутствие рядом с ней, чувствовала, как он сидит перед ней на коленях, в то время как она, разбитая, лежала на полу. Он ложится рядом, на этот пыльный холодный пол танцевальной комнаты. Поворачивает голову к ней, свет падает на него, нежно ласкает его красивое лицо в своих объятиях. Аристократичные скулы, ровный нос, сжатые губы. И глаза, такие тёмные, практически черные в этом полумраке комнаты, словно сам космос с его россыпью звезд. И каждая сияет, блестит, сверкает в его глазах, пока он тихо смотрит на неё, что лежит в темноте комнаты. Свет не доставал до неё, освещая полоской от дверного проёма только Чонина. Она всегда была во мраке, он изо дня в день когтями рвал волосы на затылке, дыша в спину сомнениями в правильности её чувств по отношению к нему. А он, сейчас лежавший в свете на этом пыльном полу, был схож на падшего ангела. Разные, они такие разные.   — Ты неважно выглядишь. — тихо сказал он, его пристальный взгляд изучал ее лицо в поисках любого намека на то, что могло происходить в ее душе.   — Дерьмово, да?   Горькая улыбка скользнула на искусанных губах. Свет из коридора освещает его светлые растрепанные волосы сзади. Он похож на ангела, на солнце, на тепло, на самое прекрасное создание во всей Вселенной. А она лежит совсем рядом, тонет в темноте. Паршиво, отвратительно, мерзко от себя. Не ровня ему.   Комок в горле поднялся так быстро, словно её ударили под дых. Он всегда видел ее насквозь, всегда понимал, всегда старался помочь. Как в него не влюбиться? Как можно не любить его всем сердцем? Это ведь невозможно. Как бы она ни старалась отрицать, избегать этих чувств, убегать от них, они росли в ней все глубже и глубже. Как прекрасные цветы.   Они оставались в той же позе, лежа рядом друг с другом на полу. Было что-то такое ранимое и незащищенное в этот момент, в том, как они лежали там вместе, совершенно одни в пустой комнате, где единственными звуками были тихое дыхание и слабое биение их сердец.   — Тебе здесь не место, не на этом грязном полу, не в этой темной комнате. Только не со мной. У меня даже нет сил, чтобы что-то сказать. Ты заслуживаешь лучшего.   — Мое место здесь. С тобой.   От его слов разливается противное, но такое знакомое тепло в сердце, те самые чувства, что она старалась поддавить изо дня в день, давно сбившись со счёта. Ногти впились в ладонь. Мнимый, шаткий контроль наровился вот-вот рухнуть.   — Ошибаешься. Ты просто слишком отзывчив, готовый пожертвовать всем ради других. Ты должен ставить себя на первое место, должен больше ценить себя, Чонин.   Он почувствовал острую боль в груди от ее слов, уязвленный мыслью о том, что она считает его слишком отзывчивым, слишком готовым жертвовать собой ради других. Он слегка покачал головой, в его глазах появилось упрямство.    — Это неправда. — твердо повторил он, придвигаясь к ней еще ближе, пока не почувствовал тепло ее тела рядом со своим. — Я выбираю, ради кого жертвовать собой. И я выбираю тебя.   От его слов у неё перехватило дыхание, по телу побежали мурашки, а ногти, впившиеся в нежную кожу ладоней, задрожали. По какой-то причине в её сердце, среди темной густой отвратительной слизи, загорелась маленькая искорка надежды. Нельзя даже думать о таком, нельзя.   Он увидел проблеск надежды в ее глазах и был полон решимости раздуть эту маленькую искорку, заставить её распалиться, пока пожар не поглотит всю тьму и отчаяние внутри.   —Ты не ужасный человек.   — Ты не обязан меня спасать, я не заслуживаю твоего спасения. Я могу справиться с этим сама.    Он придвинулся еще ближе, взяв нежно её за руку, переплетая их пальцы между собой.   — Ты заслуживаешь того, чтобы тебя спасли. Ты заслуживаешь любви, заботы и защиты.   Слезы покатились по ее щекам. Она боялась, так боялась погрузиться в эти чувства, боялась полюбить его по-настоящему, все еще надеясь, что сможет этого избежать, что сможет сопротивляться. Боялась признать их. Но она уже. Она уже любит его, уже задыхается от этих чувств к нему, которые, как бушующий океан, смывают все возможные рамки и границы на своем пути.   — Ты не можешь быть в этом так уверен. Возможно, я этого и заслуживаю. Но что, если я сама откажусь от спасения?   Он видел, как слезы катятся по ее щекам и шее, слышал смесь страха и отчаяния в ее сдавленном голосе. Он знал, что она борется со своими чувствами, борется с ними, пытается сдержать их, чтобы защитить себя и его от возможных последствий.   — Потому что я не думаю, что заслуживаю этого. Дело помощи утопающим– дело рук самих утопающих.   — Почему ты так думаешь? Почему ты считаешь, что недостойна любви и заботы? — его голос дрожит, он поджимает нервно свои губы, закусывая внутреннюю часть щеки.    — Потому что ты айдол, Чонин. Тебе запрещено любить, ты сам выбрал этот путь несколько лет назад. Таковы последствия этого выбора.   Он вздохнул со смесью разочарования и смирения. Боль осколками вонзилась в его сердце.   — То, что я айдол, не значит, что я не человек. Все айдолы– обычные люди. Мы все ещё чувствуем, мы все ещё любим, мы все ещё заслуживаем любви.   Он повернулся, его торс изогнулся, когда его лицо нависло над её.   — И я не собираюсь позволять каким-то правилам указывать мне, кого я могу любить, а кого нет.   Она замерла от его слов, которые повисли в пустом тренировочном зале для танцев, оседая на полу, где они лежали. Она посмотрела ему в глаза, темнота комнаты была ничем по сравнению с темнотой его глаз и их глубиной.   — Ты глупец. За что ты сражаешься? Для чего? Ты понимаешь риск, двусмысленность своих слов? Если бы кто-нибудь услышал, то неправильно бы воспринял твои слова.   Он издал нервный смешок, резкий звук рассёк плотный воздух комнаты. Он был расстроен ее отказом принять его слова, ее настойчивым стремлением оттолкнуть его, отрицанием того, что было прямо перед ними обоими.   — Мне все равно, если кто-нибудь услышит. Мне все равно, если кто-то подумает, что я влюблен в тебя. Потому что это так и есть.   Он сказал это твердо, упрямо, как будто бросая ей вызов попытаться отрицать это, попытаться сказать ему это прямо в лицо сейчас, что его чувства ненастоящие. Бегство закончилось, чувства обнажились.   Она сглотнула, когда реальность огромными обломками начала рушиться в её дрожащих руках. Безумие. Какое же это всё безумие. Она была готова нести этот крест в одиночку, она смогла бы держать свои чувства под контролем, днями забивая хлесткими ударами их в угол. Но теперь, когда признание Чонина прозвучало так звонко в пустоте комнаты, это стало буквально погибелью для них обоих. Как спасти? Как ей спасти его от этого, как оттолкнуть от этого обрыва? Ворох мыслей бешено кружился в голове, пока она тихо глотала слёзы. Он был честен, когда говорил, что готов пожертвовать всем ради того, кого он выбрал, кого выбрало его сердце. Но жертва слишком велика, последствия слишком огромны и яростны. Всё, ради чего он столько лет не жалел себя, всё, чего он достиг упорным кровавым трудом, может рухнуть взамен чего? Она не стоит того.   Она закусила губу. Во рту был противный привкус железа, её тошнило от своего существа и от того, что она собиралась сказать.    — Ведёшь себя, как ребёнок. Я не люблю тебя. Твои слова— просто неудачная шутка, Чонин.   Боль была всепоглощающей внутри, осколками сердца наполняла лёгкие, от чего каждый вздох был подобен агонии. Ненавидела себя. Она так ненавидела себя за каждое слово этой лжи, за то, как все те звёзды, что горели в его глазах, за одно лишь это мгновение потухли. Так будет правильнее, безопаснее для него.    Она поднялась с холодного деревянного пола, ноги дрожали, мышцы ныли, всё внутри выворачивало. Она подошла к открытой двери, что оставил за собой Чонин, в последний раз обернулась. Он плакал, так тихо, так больно, так, что разрывало последние остатки полудохлого сердца. Он как никто другой заслуживал любви. Чонин больше всех на свете заслуживал тепла нежных объятий, ласковых поцелуев, слов о том, что он нужен и важен. Он и правда был нужен, нужнее самого кислорода, солнца и земли под ногами.   Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь, оставив Чонина в темноте и холоде танцевального зала. Одного.