glimpse of us

      Иногда я думаю, что не хотел бы тебя встречать.       Никогда не хотел бы знать о путешествиях во времени, не хотел бы надеяться, что это возможно. Так было бы легче — жить, не оглядываясь назад, не ища возможностей всё исправить. Ведь это порочный круг: ждать, что ты снова вернёшься, и отчётливо понимать, что ты уже никогда не сможешь этого сделать.       Я прожил долгую и счастливую жизнь, Такемичи.       Наверное, даже не так.       Я очень старался.       Хотя бы потому, что ты, как никто другой, заслуживал того, чтобы стараться.       И жизнь не то что бы очень яркую — скорее обычную, вполне заурядную, скучную. Не сказать, чтобы очень богатую, даже несмотря на усиленный труд. Работа и дом, дом и работа. Маленький бизнес, машина, собственный дом. Жена и ребёнок. Всё как у всех.       Мне очень хотелось прожить эту жизнь за двоих, потому что у тебя никогда не было этой возможности. И до женитьбы я трудился изо всех своих сил, чтобы рассказать тебе о каждом клочке того огромного мира, что мне удалось увидеть. Моря и горы, водопады и статуи — мне встретилось немало красивых мест. И в каждом из них я вспоминал о тебе. Представлял, как мы планируем совместное путешествие, как разделяем одни и те же эмоции, глядя на тлеющий в волнах закат. Представлял твои голубые глаза — такие большие, внимательные, синие-синие — ярче любого моря, которое мне посчастливилось видеть за целую жизнь. А потом я представлял и твою улыбку — всё ту же, хорошо мне знакомую, по-детски зубастую и слегка кривоватую, но всё же такую красивую, что я так и не смог полноценно выкинуть её из своей головы.       Ты, должно быть, не помнишь, но моим любимым местом всегда была детская площадка возле моего старого дома. Сейчас от неё уже мало что осталось, кроме, разве что, старых скрипучих качелей, на которых я сидел, когда с тобой познакомился, и постепенно ржавеющей горки. А твоим любимым местом был склон вдоль городского канала, собранный из покрытых мхом тяжёлых бетонных панелей. Ничего примечательного: вода да фигурные камни. Но тебе почему-то нравилось. Я так и не понял, в чём крылась причина, в беспрерывном спокойном течении и отсутствии навязчивого шума или извечном стремлении человека к уединению, и, к сожалению, мне вряд ли когда-нибудь посчастливится услышать ответ.       Хотя я так много спрашивал. Когда становилось особенно тяжело, и я приходил сюда после работы с раменом и маленькой баночкой газировки из ближайшего автомата и просто смотрел на стоячую воду. Лениво подкидывал камушки, помешивал давно остывшую еду, думая о чём-то конкретном и в то же время не думая ни о чём. Не помню, сколько времени это у меня занимало — час, а то и целых два, пока не становилось темно и зябко, и я, уставший и до смерти замёрзший, не плёлся обратно домой. Но мне было всё равно: пока я был здесь, я мог ощущать твоё присутствие — уже угасающее, почти эфемерное, больше надуманное мною ради собственно успокоения. Я отдалённо слышал твой смех, а вместе с ним и отголоски обещаний, которые ты не сдержал.       Но я не злюсь, Такемичи.       Правда.       И никогда не злился.       Не на тебя. Уж точно не на тебя.       У меня просто не хватило бы смелости.       Быть может, я злился на себя. Злился, что меня не было рядом и я не смог тебя защитить, хотя это было единственным, что я мог предложить взамен всему тому, что ты сделал для меня. Я злился, чтобы не плакать, злился, чтобы хоть как-то существовать. В глубине души я совершенно точно знал, что всё закончится именно этим. Знал, что меня никогда не будет достаточно, чтобы заставить тебя остаться. Знал, что рано или поздно ты всё равно уйдёшь, а я ничего не смогу с этим поделать. Я всё это знал, Такемичи, знал с самого начала, и всё равно… продолжал на что-то надеяться.       И в такие моменты, хватаясь за остатки нашей исчезающей близости, я спрашивал себя: а существует ли мир, в которых мы с тобой можем быть счастливы? Мир, где тебе не приходится никого спасать, не приходится делать выбор, который ты никогда не должен был делать, а мне не приходится постоянно тебя терять. Мне хочется верить, что такая вселенная — хотя бы одна-единственная — всё-таки где-нибудь существует. Что где-то там, в мириаде таких же вселенных, есть мир, где мы просто ходим на скучную работу, вместе выпиваем вечером пятницы и ностальгируем по временам давно уже прошедшей юности, пока играем в настольные игры. Может быть, это мир, в котором я встретил тебя первым. Мир, в котором нет путешествий во времени.       Но каждый раз, когда я смотрю на беспросветно тёмное ночное небо, я думаю, что десятки других Чифую тоже смотрят на него со мной. С теми же мыслями, чувствами, с той же глупой надеждой, что и я сам. И каждый из нас знает, что этого мира не существует. Как бы сильного я ни желал обратного, ты всё равно уйдёшь. И нет никакого способа, чтобы тебя удержать. Ведь ты не обещал мне остаться — обещал лишь спасти остальных. А я всегда трусливо молчал, отпуская тебя в далёкое неизвестное будущее, хотя мне хотелось лишь одного: схватить тебя за руку и попросить об одном.       Останься.       Хотя бы разок.       Хотя бы ещё на чуть-чуть.       Просто останься со мной.       Изменилось ли время, будь я хотя бы немного храбрее — я тоже не знаю. Я не знаю, мой дорогой, и очень стараюсь не думать о «если», иначе непременно сойду с ума. Но я всё равно схожу — схожу каждый раз, когда прихожу к тебе в гости, и извиняюсь за то, что даже не сумел до конца осознать.       Я не верю, что время лечит — верю только в то, что оно притупляет боль, но эта рана навсегда остаётся с тобой. Каждый потерянный близкий человек будет выгравирован шрамом на сердце, каждый найденный окажется небрежно наклеенным сверху пластырем. Не заживляет и не исцеляет — лишь ненадолго поддерживает форму. Создаёт видимость. Иллюзию безопасности. А потом промокает под водой и отклеивается. Ты пытаешься вернуть его на прежнее место, ты так сильно стараешься, но вся та боль, что ты хранил глубоко внутри, уже порывается хлынуть наружу. Ты почти собрал мое сердце заново, а уходя — разбил его ещё больше. И я знаю, что сам тебе это позволил.       Я знаю.       Поверь мне, Такемичи, я знаю.       Когда ты переживаешь смерть близкого человека, жизнь почему-то не останавливается. Я впервые осознал это после смерти Баджи. Дожди не идут днями и ночами, хотя порою даже в самый солнечный день тебе кажется, что ты не видишь света. Жизнь идёт своим чередом, она бежит впереди тебя, пока ты жалко волочишься позади, то и дело оглядываясь через плечо. Тебе хочется схватить его за шкирку, попросить остановиться, подождать, замереть всего на мгновение, чтобы дать тебе передышку. И внезапно оказывается, что ты не имеешь права скорбеть слишком долго. Не имеешь права жить в этой тоске, поглощаемый растущим отчаянием, не можешь постоянно дежурить у могилы, потому что у тебя есть работа, которую ты должен делать, и люди, которые тоже хотят, чтобы ты жил. Ты не можешь плакать целыми днями, потому что усталость становится настолько велика, что временами ты просто спишь, чтобы ни о чём не думать, а если всё же выходит заплакать, то наутро ужасно заболит голова.       Так что оплакивать тебя мне было почти не больно — больно мне стало потом. Больно оборачиваться, слыша похожий голос, замечая в толпе знакомый темноволосый затылок, чувствуя запах того же одеколона, который я подарил тебе после твоего возвращения; больно слышать какую-то шутку, которую все посчитали глупой, и знать, как сильно она бы тебе понравилась; больно возвращаться в места, которые считались нашими и больше не видеть там тебя; больно преуспевать в чём-то значительном и больше не иметь возможности тебе рассказать. Больно смотреть на пустующий стул на моей свадьбе, когда за моей спиной никого нет, и понимать, кого я больше всего на свете хотел бы там увидеть. Больно набрать твой номер, чтобы сказать, что у меня родился сын, и узнать, что он уже давно принадлежит кому-то другому. Больно однажды в суете забыть про твой День Рождения и осознать, что время так безжалостно забирает у меня всё то немногое, что осталось от тебя — мои воспоминания.       Порою мне всё ещё кажется, что ты снова ушёл в прошлое, оставив вещи на своих местах. И вот-вот твоя копия займет твоё место, а я начну зачеркивать дни в календаре, пока ты наконец не вернёшься назад.       Уже насовсем.       Я понял, что могу полюбить кого-то нового — женщину, которая всегда обо мне заботится и которую я бесконечно уважаю. Женщину, которой я вверил будущее, которое обещал тебе, которое ты построил для меня, и которое я просто не мог потратить впустую, иначе никогда бы себя не простил. Пусть и эта любовь совсем не та, которую она по-настоящему заслуживала, и совсем не та, которую я на самом деле готов был ей предложить. Ты знал меня таким, каким не знал никто, и искренне удивлялся тому, что другие не понимали. Да и вряд ли бы кто-нибудь понял — нас вообще мало кто понимал.       Я никогда не хранил от тебя секретов. Не потому, что не умел тебе врать, а потому что врать тебе мне никогда не хотелось. Я рассказывал тебе всё. Я доверял тебе всё. До самой последней капли. Тёмное и светлое, самое сокровенное — всё, что было у меня, всегда было и твоим тоже. Что-то, что я никому никогда не рассказывал… Мои холодные руки со стёртыми в кровь костяшками в твоих тёплых осторожных руках, моё имя на твоих губах, сказанное с той самой особенной нежностью, с которой только ты мог его называть, мой мокрый от пота лоб с размашистой ссадиной до самой брови, прижатый к твоему лбу, и самый глупый на свете, которым мы делились после каждой успешной драки: «ты в порядке?» — и твой бархатный смех в ответ «абсолютно нет».       Но, наверное, единственную тайну я всё же унесу с собой в могилу. Хотя, тайна ли это была или мы с тобой были слишком молоды, чтобы понять… я, конечно, тоже не знаю. Я на самом деле о многом не знаю, но для тебя мне всегда хотелось быть самым умным и смелым, самым догадливым, самым полезным. Но я был лишь тем, кто придумывал глупые планы, которые иногда почему-то работали. Пусть и не всегда так, как это планировал я.       Я отвечу «мой лучший друг», когда моя будущая жена впервые укажет на твоё фото в моём бумажнике и сделаю также, когда мой подросший сын найдёт тот же снимок под обложкой потрёпанного жизнью фотоальбома. Мой взгляд застынет в меланхоличном спокойствии, живость твоей улыбки на старенькой фотографии разгладит закоренелые морщины на моём лице.       — Это мой Такемичи, — гордо скажу я ему, проводя загрубевшими пальцами по выцветшей фотобумаге. «Мой самый дорогой человек», — подумаю я про себя. Мои любимые голубые глаза цвета безоблачного летнего неба и улыбка, от которой я невольно улыбался и сам — в свои четырнадцать, двадцать семь и семьдесят восемь. Я так боялся забыть тебя, что никогда не позволял себе избавляться от старых вещей, храня их в картонных коробках, и всегда жалел, что мы так ничтожно мало фотографировались. Если бы я только знал, что ты покинешь меня так рано, я бы не выпускал фотоаппарат из рук. Если бы я мог сделать для тебя хотя бы чуточку больше — я бы постарался изо всех сил.       Я надеюсь, ты на меня не в обиде.       И если вдруг да, то мне искренне жаль.       Однажды мир будет достаточно развит, чтобы иметь возможность безостановочно скроллить ленту социальных сетей, и я обнаружу ролик. А после них десятки и сотни таких же, после которых всё в моей жизни приобретёт новый смысл.       Я пойму многие вещи о себе, когда мне исполнится сорок четыре. Пойму, что Япония первых десятилетий двухтысячных и моё идиотское желание быть крутым «янки» не позволили мне по-настоящему быть собой. И быть с тобой — конечно же, тоже. Все эти обстоятельства, всё, что случилось с нами… Такемичи, если бы наша жизнь не была настолько жестокой с нами. Если бы встретились при других обстоятельствах, если бы нам не пришлось разбираться с вещами, с которыми не должны были иметь никаких дел четырнадцатилетние подростки… И всё-таки я не могу не думать о «если».       Я пойму, что любил тебя, только когда мне исполнится сорок пять. Не так, как должен был тебя любить, не так, как друг любит просто друга — больше, чем своего капитана, больше кого бы то ни было в этом мире. И я никогда не осмеливался называть это «любовью». Я просто знал, что ты мне нужен, а я был нужен тебе ровно в той же степени, чтобы мы чувствовали это на подсознательном уровне. Ты всегда знал, о чём я думаю, даже если я не говорил об этом вслух, а я догадывался, что было у тебя на уме, хотя ты не меньше меня пытался казаться сильным. Но мы не были сильными. И не должны были быть. Просто это было такое время. Так просто случилось. И вроде бы никто не виноват.       Но если бы я только…       Мы встретимся снова только тогда, когда моё время тоже закончится. И я закрою глаза, погружаясь в длительный сон, зная, что сделал всё, что мог, чтобы не подвести тебя. Не обесценить твоих стараний. Я так сильно трудился, чтобы ты тоже мог мною гордиться.       И даже зная наперёд, чем всё закончится, даже зная, что ты всё равно однажды покинешь меня, зная, как больно мне будет… в тот момент, когда я снова увижу тебя — я знаю, что пропаду.       Я пойму, что безо всякого сомнения встречал бы тебя снова из снова в каждой из своих множества жизней. Ты только скажи, что я тебе тоже нужен, — и я клянусь, Такемичи, я найду тебя через время и расстояние, чтобы попробовать снова.       И может быть в этот раз у нас будет чуть больше времени.