Снег падает на кровь

Героиновые отпечатки пальцев на снегу. Запах крови, мороза и скорейшей смерти с металлическим привкусом на языке. Доигрались. Воткнули друг в друга тысячи игл, но ты перешел на лезвия. С глотки стекает моя любовь к тебе, падая на белую насыпь под серебрящимся небом. Ты не дошел до артерии. Специально? Любяще направляешь дуло на мою головушку, заставляя копать ямку для остервеневшего тела. Хлюпаю разбитым носом, разрывая оледеневшими ручонками снег. Последние листики облетели с угольных ветвей. Теперь вместо них деревья обзавелись коронами из хрустальных сосулек и пышных шапок. Только сосенки склоняются над трупиками березок, что оживут к мартовским ветрам. И тело мое так и останется лежать подо льдами, пока подснежником не выплывет на сырую черную землю. А пока я жив-буду мириться с реальностью, ибо противиться уже поздно. Благо, недолго сычевать осталось. Гипсовое лицо замерло над моей огненной головушкой. Он-статуя, натюрморт, проклятый портрет, труп на столе танатопрактика, но не живой человек. И никогда им не был. А коли трупу смерти бояться незачем, то и одолеть его в этой битве непосильно ни одному существу с бьющимся сердцем. Гнилью и формалином от него всегда несло за пару километров, но мертвец скрывал этот запах за дорогим парфюмом. Отбери у него хрустальный флакон духов, одежду, расческу и деньги- перед судмедэкспертом фотопортрет с места преступления. Ни буквой больше. Темная лошадь ударит копытом, да содрогнется каменный небосвод, облив всех слезами. Тогда то и взойдет весна над нашими головами. И никогда меня не забудешь. Никогда. Никогда. Никогда. Никогда. Не сбежишь, не спрячешься, не увернешься, пока сам на себя дуло не направишь. А в зеркале будет тихо посмеиваться мой бледный призрак, отдаваясь звоном в ушах. И ты сломаешься. Косточки твои обглодают волчата. Страх исцарапает спину кольцами в панической атаке. И заместо вина выльется твоя кровь. Но это наш с тобой большой секрет. Слышишь? Секрет. Я поставлю тебя на колени и заставлю молиться. Долго и извращенно. Буду художником для полотна чистенькой кожицы, пронизанной венами и изрешеченной косточками. Я нарисую там пейзаж когтями. Какое же графоманское безумие, ахах. Серебро царапает воздух. Громко. Ошметки разлетаются по ближайшим стволам деревьев. Доигрался. Ножкой сваливаешь это кровавое мессиво в мелкую могилку. Раньше эти куски костей и мозга ходили, любили, чего-то хотели, искали себя и просто были мной. Теперь кислород потяжелел зубодробительным флёром металлических нот и голой морозной сухостью в носовых пазухах.