And now, every part of me is yours

40 год до н.э. Соленые океанские брызги смешались с ароматом петрикора, все еще витавшим в воздухе, — отголоском ливня, на мгновение прервавшего прекрасный летний день. В Аполлонии стояло теплое время, и спокойное бирюзовое море служило прекрасным фоном для идиллического города с его небольшой флотилией, лениво входившей в гавань и выходившей из нее. Марк Агриппа всегда считал, что в греческом образе жизни было что-то такое, что вызывало у него, как у стороннего наблюдателя, особое восхищение. Нигде больше общество не сохранялось в таком идеально сохранном состоянии, не затронутое ветрами перемен, разрывавших на части целые миры за пределами их провинции. Эллада останется Элладой даже после того, как империи, претендовавшие на ее территории, давно рассыплются в прах. Она была диаметральной противоположностью шумному хаосу Рима с его аморфными границами, разными культурами и головокружительным смешением народов. И все же… Он полюбил эту землю со всей ее суровой красотой. Он полюбил ее тихие оливковые рощи и пологие вершины холмов, выступающие горы и внушительные руины. Он полюбил эту землю больше, чем когда-либо мог представить. От местных виноградарей он узнал, что именно на побережье Аполлонии производятся лучшие красные вина в регионе. Винограду, в изобилии росшему на его суглинистых склонах, благоприятствовала прекрасная почвенная смесь из песка, ила и глины, в результате чего к моменту сбора урожая плоды щедро наливались соком. Он сам присоединился к ним в прошлом году, выкупив собственность старого ветерана, желавшего перевезти семью на север. Как гордый владелец небольшого, но урожайного виноградника, он ежедневно осматривал территорию, часто сам участвуя в работе. На землю начали опускаться первые сумеречные тени. Он вытер лоб и обратил внимание на здоровые лозы, растущие из борозд черной, как сажа, земли. «В этом году будет хороший урожай», — подумал, удовлетворенно улыбаясь делу рук своих. Попрощавшись с работниками, Агриппа покинул виноградник. Проходя мимо, он увидел, что между трещинами известняка распускаются гвоздики, а сирень ярко выделяется на фоне размытой скалы. Повинуясь внезапному порыву, он нарвал с полдюжины цветов и, вдыхая их аромат, шел по проторенной дорожке, а ноги сами несли его обратно в то место, что он называл домом. — Марк! — В дверях его приветствовал Октавий, весьма высокий человек с тростниковым пером, заткнутым за ухо и пачкой крепко прижатых к груди юридических документов, его пальцы испачканы чернилами, — ты как раз вовремя. Я должен рассказать тебе о своем прорыве в расследовании последнего дела. Но сначала… Он внезапно замолчал на полуслове, сморщив лицо. — Mehercule! От тебя пахнет мокрой псиной. — Днем прошёл дождь. — Ты буквально покрыт грязью с головы до ног. Ты, случайно, не падал в большую лужу? — Боюсь, это обычные издержки сельского хозяйства, с которыми приходится сталкиваться, — Агриппа покачал головой, забавляясь кислым взглядом, который бросил на него мужчина, — Я принес тебе кое-что. Он достал из-за спины цветы. Они слегка поникли от жары, но уши Октавия все еще краснели, как бывало всегда, когда он был тронут или смущен, или и то, и другое вместе. Понимая, что упустил возможность скрыть свою реакцию, он прочистил горло и с преувеличенным спокойствием отодвинул то, что держал в руках. Это только заставило Агриппу улыбнуться еще шире. — С каких пор ты стал таким сентиментальным? — Спрашивает человек, который до сих пор читает Сафо, как юнец с широко раскрытыми глазами. — Мы все ученики величайшего поэта-лирика, — возразил Октавий. Тем не менее, он принял гвоздики, и если от мимолетной мягкости в его взгляде сердце Агриппы забилось еще сильнее — что ж, пусть будет так. — Для некоторых — всадники, а для других — пехота. Для прочих — корабли, которые на чёрной сей земле Заметно постоянны в красоте. Он взял ладонь Октавия в свою и провел губами по костяшкам пальцев, поражаясь, какая у него нежная кожа и какие изящные косточки на пальцах. Но Октавий тоже не беззащитен. На его ладонях виднелись мозоли от меча, все еще заметные с тех лет, когда они сражались в парфянских кампаниях. Он не забыл поцеловать и их. На тонком запястье виднелось еще одно едва заметное чернильное пятнышко, темневшее на фоне вен. Агриппа задержался, дыша на нежное место, и почувствовал, как пальцы Октавия легли на его щеку, перебирая густые пряди волос. Когда он поднял глаза, то увидел, что глаза спутника потемнели под завесой ресниц, и от этого зрелища перехватило дыхание. Октавий восхитителен даже в лохмотьях, а здесь, когда он смотрел на него с пылом влюбленного, это было почти невыносимо. Агриппа не отвел взгляда, не смог отвести. Ошеломленный, он наблюдал, как дернулось горло собеседника, когда тот резко сглотнул, и по его телу пробежала мелкая дрожь. — …для меня же это возлюбленный, — закончил Октавий. Его голос был таким тихим, что Агриппа едва расслышал его и пропустил бы конец строфы, если бы не движение губ. Он задерживался на каждом слове, не отводя взгляда, — Значит, таков твой план, Марк Агриппа? Очаровать меня стихами и цветами? Найду ли я тебя под своим окном, когда наступит ночь, играющего на кифаре? — Похоже, это сработало, — Он не смог сдержать взрыв смеха. Октавий раздраженно отдернул руку, но не стал оспаривать заявление Агриппы. Конечно, он не признался бы в этом вслух, но Агриппа знал, и этого было достаточно для них обоих. — Иди в купальни, Марк, — вместо этого Октавий сказал, разворачиваясь, чтобы вернуться в кабинет, — Я уже приказал рабам разогреть кальдарий — я не могу относиться к тебе серьезно с грязью на носу. Агриппа проводил взглядом его удаляющуюся спину и весело потер кончик носа. От него не ускользнуло, что шаги Октавия казались торопливее, чем обычно, несмотря на царственный вид, с которым он держался даже во время отступления. «Грязь у меня на носу, о Юнона», — его рука осталась чистой. Несомненно, позже он встретится с Октавием лицом к лицу и безжалостно подколит его за эту жалкую отговорку. Однако теперь, остро ощущая боль в мышцах, Агриппа, направляясь в купальню, насвистывал веселую походную песенку, выученную за годы службы в легионах. За окном солнце начало опускаться за горы, окрашивая побеленные стены виллы в оранжевые, красные и другие всевозможные цвета. В конце концов, помыться казалось не такой уж плохой идеей.

***

Поначалу Агриппа был против пользования личными удобствами. Он не видел ничего плохого в посещении общественных терм, но Октавий, приверженец гигиены, настоял на том, чтобы это стало обязательной частью виллы. И Агриппа был вынужден признать, хоть и неохотно, что это выгодное вложение средств. Не то чтобы деньги когда-либо были проблемой, учитывая все те грабежи, которые они производили у парфян, — и это было еще до того, как стало известно о состоянии семьи Юлиев. Не так давно экстравагантность всего этого поразила бы его. Его предки жили и умерли в скромном фермерском доме в Арпинуме, а сам он вырос в одной из многочисленных инсул, разбросанных по Эсквилину. Хотя ему посчастливилось никогда не знать бедности, он воспитывался в среднем достатке, и иногда задавался вопросом, что бы подумал его дед, сын вольноотпущенника, если бы узнал, что один из его собственных потомков общается с такими людьми, как племянник Юлия Цезаря. — Ты натер гораздо больше, чем просто плечи, — произнес услужливый голос, заставив его поморщиться от смущения. В этом году ему исполнилось двадцать три года, а он уже был отмеченным наградами командиром, перед которым открывалась многообещающая карьера. По правде говоря, Агриппа больше всего на свете хотел уйти в отставку и прожить здесь до конца своих дней. Но знал, что это невозможно. Учитывая едва не закончившееся смертью покушение на жизнь Цезаря, открытые военные действия с парфянами и стабильность республики, висевшую на острие ножа, единственным исходом была война. Эта выходка была именно такой — временным положением вещей, как бы ему ни хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Рядом с ним раздался всплеск, когда Октавий присоединился к нему в бассейне. Агриппа открыл глаза цвета морской волны и встретился взглядом с ясными серыми глазами, сияющими в последних лучах дневного света. — Мы еще сделаем из тебя философа, — шутливо бросил блондин, — Если конечно, такие размышления во время купания для тебя являются нормой. — Я бы с радостью променял свой командирский пост на жизнь, полную долгих купаний и написания бессмысленных обличительных речей о природе человечества, если бы мог. К сожалению, я не Меценат, так что, боюсь, тебе придется еще некоторое время терпеть мои военные и аграрные увлечения. — Меценат — не философ. Я полагаю, он пытается быть эпикурейцем. Акцент на слове «пытается». — Он хуже, чем философ, — согласился Агриппа, — он поэт. — Скорее, коллекционер поэтов, — Октавий не смог сдержать смешка, — это недостаток римской культуры. Мы без конца восхваляем греческих поэтов, но в то же время высмеиваем их. Читай достаточно, и ты культурен, читай слишком много, и ты дурак. Какое лицемерие. — Главное — читать ровно столько, чтобы произвести впечатление на своего возлюбленного в важные моменты… что-то вроде этого. Даже когда я вижу тебя на мгновение, Язык застывает и речь покидает меня. — Как ты смеешь? — с притворной обидой спросил Октавий, — это должно быть запрещено законом. — Будь милосерден, Гай. Даже старый Катон не зашел бы так далеко, чтобы запретить чтение стихов. — Для этого есть время и место, и время и место определенно не те, когда мы оба голые… — Раньше ты, кажется, никогда не возражал против этого… — …и в проклятом богами кальдарии. Это богохульство, чистое богохульство. — Богохульство? С каких это пор у тебя появилось такое почтение к богам? — Ты забыл, что мой дорогой дядя официально назначил меня понтификом? Кем я должен быть, как не почтительным к богам? — Тогда это хорошо, — рассмеялся Агриппа, — что ты так говоришь. Я полагаю, такое же почтение распространялось бы и на Венеру, не так ли? В конце концов, она твоя прародительница. Зевса дочь, искусная в хитрых ковах! Я молю тебя, — не круши мне горем Сердца, благая! — Я был бы польщен, если бы ты не обвинял меня в том, что я «сокрушил» твое сердце, Марк. Когда-то возможно. Но не сейчас. — Тогда убеди меня, — он провел пальцем по резкой линии подбородка Октавия, чувствуя, как его переполняют эмоции к этому мужчине рядом с ним — его лучшему другу, его второй половине, его любовнику… Внезапно он почувствовал, как сдавило грудь. Возможно, Октавий тоже заметил это отклонение от обычного, потому повернулся лицом к Агриппе, склонив голову набок, как обычно делал, когда был погружен в раздумья. Золотистая прядь волос упала на глаза и Агриппа отвел ее в сторону, прежде чем нежно поцеловать в лоб. В напряженной тишине никто из них не произнес ни слова. Он заметил, что Октавий тоже внимательно изучает его. Его внимание привлек длинный шрам, тянувшийся от грудины Агриппы до бедра, — подарок, который он получил от парфянского катафракта перед штурмом ворот Ктесифона. Непрошеные воспоминания нахлынули на него — вкус пыли и железа на языке, когда он лежал, истекая кровью, на земле. Чернота, которая заволокла прямо перед тем, как он услышал — нет, не умирай, тебе нельзя умирать, не здесь, не сейчас — и лицо Октавия, мелькнувшее и пропавшее из поля его зрения. Он вспомнил, как проснулся и подумал, не достиг ли он чертогов Аида, прежде чем услышал, как его друг зовет его по имени — самый чудесный звук, который, как ему казалось, он когда-либо слышал. Затем он почувствовал, как что-то коснулось его губ, и больше ничего, прежде чем палатка распахнулась и в нее ворвалась настоящая армия медиков и обеспокоенных доброжелателей. Но он никогда не забывал, что именно Октавий не отходил от него ни на шаг. Ни разу. — Это должен был сказать тебе я, — Октавий заговорил первым, и свирепость, звучавшая в его размеренном голосе, вывела Агриппу из задумчивости, — Ты тот, кто поклялся, что никогда не умрешь раньше меня. Это были твои слова. — И я сдержал это обещание, не так ли? — В прошлый раз это было слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно, — его друг отстранился, в его глазах промелькнуло что-то непонятное. Он сократил расстояние между ними, прижав руку к сердцу Агриппы, — я хочу быть эгоистом, Марк. Я не хочу терять тебя, не снова, не в этой жизни… — Ты терял меня раньше? Октавий покачал головой, но не снизошел до ответа. Вместо этого он закрыл Агриппе рот ладонью, словно извиняясь, хотя за что, тот не понял. Октавий вцепился в плечи Агриппы, и тому ничего не оставалось, как притянуть его еще ближе, вздыхая о хрупкой фигуре, прижавшейся к нему в воде. За последние годы Октавий заметно располнел и теперь был скорее худощавым, чем болезненно исхудалым. Тем не менее его талия оставалась достаточно тонкой, чтобы Агриппа мог обхватить ее обеими руками. Он сделал это и сейчас, углубляя поцелуй, и почувствовал, как в груди вспыхивает отчаянная искра желания. — Эрос вновь меня мучит истомчивый, — Октавий выдохнул в уголки его губ, — Горько-сладостный, необоримый змей. — В таком случае, ты мало воздаешь должное Эросу, — ответил Агриппа, его мысли путались между желанием и нуждой. Предыдущие признания все еще беспокоили его, но у него не было особого повода продолжать их. Возможно, это были просто слова, произнесенные сгоряча, и ничего больше. Все, что он знал сейчас, это то, что его возлюбленный из плоти и крови хотел его, и к черту загадочные послания. Об остальном он подумает позже. Он вытащил Октавия из воды, усадил на край бассейна, пожирая своими блуждающими прикосновениями каждый дюйм кожи, до которого мог дотянуться. Падение Илиона теперь казалось правдоподобным, если было такое заклинание, способное поработить кого-то, заставить отказаться от всего мира ради единственного мгновения такого блаженства, как это. Бедра Октавия были белыми и гладкими, а отметины распускались, как темные розы, там, где Агриппа оставлял синяки на его безупречной коже, чувствуя, как мужчина дрожит от прикосновений. Близость едва ли была для них чем-то новым, но все равно возбуждала Агриппу, сводила с ума от вожделения, когда он брал стройное тело в свои широкие ладони. Ему никогда не было достаточно Октавия, ни сейчас, ни когда-либо ещё. Этого человека, которого он любил с тех пор, как узнал, что такое любовь. Этого человека, ради которого он был готов жить и умереть. Желание Октавия вспыхнуло и запульсировало в животе, и одного этого было достаточно, чтобы застонать от удовольствия. Он был всего лишь смертным. Я хочу быть эгоистом, Марк, — что ж, он тоже хотел быть эгоистом. Мысль о том, что кто-то еще увидит эту сторону Октавия, заставила желудок сжаться от ревности, хотя он и знал, что это неизбежно. Как бы им ни хотелось притворяться, что жизнь, которую они построили для себя на берегах Аполлонии, будет длиться вечно, они оба понимали, что долг однажды призовет их обратно в Рим, а Октавия — к династическим играм, в которые его дядя ловко играл холодной как лед рукой. Поэтому он сделал единственное, что мог, — запечатлел в своей памяти каждую секунду их совместного времяпрепровождения, будто она была последней. От этого каждое биение сердца, которое Агриппа ощущал рядом со своим собственным, становилось еще драгоценнее. В конце концов, он взял Октавия в рот, отчего из горла мужчины вырвались сдавленные мольбы, перемежаемые обсценной лексикой. Это побудило его заняться этим еще интенсивнее, посасывая и облизывая так, что могла бы покраснеть и опытная шлюха. Неправильность этой позиции не ускользнула ни от кого из них, однако это только сделало процесс еще более приятным. Агриппе нравилось ощущать на языке солоноватый привкус желания, нравилось, как беспомощен был Октавий, сопротивляясь этому удовольствию, как он часто поступал с другими его проявлениями — возможно, из гордости. Вид того, как его возлюбленный извивается над ним — одна рука прижата ко рту в тщетной попытке заглушить тихий стон, — было чем-то таким, что могло подвигнуть на убийство. — Если бы ты только мог видеть себя сейчас, — хрипло произнес Агриппа, упиваясь зрелищем совершенства. — Боги, ты хочешь быть эгоистом? Ты хочешь услышать о моем эгоизме? Я бы сохранил тебя таким на всю жизнь, если бы мог. Я бы запер тебя в своей спальне, чтобы только я мог видеть тебя, прикасаться к тебе, иметь тебя… и никто другой. Ты видишь, что ты делаешь со мной сейчас, Гай? Ты хоть представляешь, какой властью обладаешь? Октавий ответил что-то бессвязное. Он уже зашел слишком далеко, и когда Агриппа огладил его раз, другой, он кончил на живот, крича «Марк!» так громко, что Агриппе захотелось взять его прямо здесь и сейчас. Это было почти чересчур. Он чувствовал, как у него самого ноет между ног, но награда за то, что Октавий потерял свой обычно железный самоконтроль, пусть и ненадолго, того стоила. Он вылез из бассейна и заключил возлюбленного в объятия, но не раньше, чем накрыл его полотенцем, приготовленным одним из рабов. — Я мог бы взять тебя здесь, на полу, прямо сейчас, — сказал Агриппа между поцелуями, — какой же ты восхитительный. Конечно, он больше заботился о личном комфорте Октавия, чем об этом. Агриппа отнёс его, словно невесту, к одной из кушеток у подножия бассейна, предназначенных для массажа, которую, как он стыдливо признался, они использовали для близости почти так же часто, как и по прямому назначению. — Juno Inferna, масла почти не осталось. Я думал, мы заменили его. — Я подготовился заранее. Агриппа моргнул, не в силах удержаться, чтобы не представить, как Октавий проникает в себя пальцами. Эта мысль была ужасно возбуждающей, и он задался вопросом, как часто его любовник совершал подобные непристойности, когда его не было рядом. Это заставило еще острее осознать свое физическое состояние. — Значит, готов? — спросил я. Октавий кивнул, отводя взгляд. Его щеки залились краской. Восхитительно, каким застенчивым он становился в таких ситуациях. Румянец распространился до ключиц, где сменился нежно-розовым. Как и на других частях тела, Октавий удалил все свои волосы, что Агриппе казалось странным, пока он не пристрастился к ощущению гладкости. Однако он был рад, что отвращение Октавия к волосам на теле не распространялось на него самого. Напротив, Октавию, казалось, это даже нравилось. Смазав себя слюной и остатками масла, одним медленным толчком он проник в лоно Октавия, и в этот момент время, казалось, остановилось. Это было опьяняюще, вызывало непреодолимое влечение. Он больше не понимал, как мог жить, если бы не мог совершать это, и как он так долго обходился без него. Глаза Октавия были крепко зажмурены, а дыхание прерывалось короткими вздохами в промежутках между движениями Агриппы, что только усиливало остроту ощущений. Затем он достиг той точки, которая, как он знал, заставит его возлюбленного увидеть звезды, и все остатки самообладания покинули его, когда он услышал, как Октавий умоляет Марка: — Марк, да, пожалуйста, ты нужен мне, любимый! Он грубо овладевал мужчиной, зная, что Октавию это нравится. На следующий день на бедрах, там, где он крепко держал Октавия, наверняка образовались синяки, которые будут служить напоминанием об их занятиях любовью, их тайном союзе. Только Агриппа будет знать об их существовании, когда Октавий облачится в свою безупречную тогу и произведёт впечатление на все суды Греции своим ораторским искусством. Да, только он знал, каким на самом деле был Октавий за закрытыми дверями, как сильно ему нравилось, когда его сжимали, как сильно ему нравилось, когда его брали до тех пор, пока он едва мог говорить. — Я люблю тебя. Агриппа увидел, как эти слова срываются с губ Октавия, и это… это было то, что в конце концов подтолкнуло его к краю. Он кончил так сильно, что вся связность исчезла, кроме мантры «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю…» Когда они снова поцеловались, у поцелуя был привкус меда и солнечного света.

***

Позже, когда Селена поднялась на вершину своего блаженства и все стихло, если не считать тихого ночного стрекота цикад, Агриппа проснулся в постели один. Рядом с ним было пустое место, еще теплое, там, где ранее заснул Октавий. Он обнаружил, что его друг стоит снаружи, наблюдая, как волны бьются о скалистый утес, а темные воды омываются мерцающим звездным светом. В его глазах было отсутствующее выражение, и в руке он держал письмо. — Не спится? — спросил Агриппа. — Похоже, тебе тоже. Океанский бриз приносил с собой аромат соли и спелых яблок. Он трепал спутанные белокурые волосы Октавия, подчеркивая неземную красоту лунным светом, падавшим на черты его лица. Он улыбался, но выглядел скорее смиренно, чем радостно, и ответил на невысказанный вопрос. — Цезарь написал. — О? — в сердце зародилось неприятное предчувствие. — Он назвал меня своим наследником, — Октавий продолжал отстраненным голосом, — Полагаю, не оставил мне особого выбора в этом вопросе. Я должен быть официально усыновлен им. Значит, время все-таки пришло. Агриппа невольно сжал и разжал кулаки. Он знал, что этот момент настанет, с того самого момента, как они вернулись в Аполлонию, но все еще не был готов к глубокому чувству утраты, которое обрушилось на него подобно буре. «У нас не было достаточно времени», — хотел сказать он, хотя и понимал, что жаловаться бессмысленно, — «У нас никогда не было достаточно времени». Однако, чего он не ожидал, так это того, что Октавий смял пачку папируса в ладони и бросил ее в воду. Агриппа наблюдал, как маленький комок исчезает во тьме, и был настолько застигнут врасплох, что смятение на время пересилило горе. Увидев его озадаченное лицо, Октавий сказал: — Я уже написал ответ, отказавшись от усыновления. Я останусь частным лицом. Он… отказался? Агриппа недоверчиво нахмурился. Должно быть, он неправильно расслышал. — Ты — что? — Я отказался от усыновления, — медленно повторил мужчина, — я все еще Гай Октавий. Есть вероятность, что Цезарь будет угрожать мне за то, что я пошёл против его воли, но это было бы бесполезным занятием. Я мог бы просто отказаться от наследства, когда он умрет. Несмотря на то, что он Диктатор нашей любимой Республики, он мало что может сделать, кроме как бряцать оружием, лишь бы держать лицо. — …но почему? Зачем тебе это делать? Злить дядю… Отвергать его предложение… Я не понимаю. Октавий ответил не сразу. Они стояли и смотрели на море, как делали много раз раньше, когда им было по девятнадцать, и Агриппа был уверен, что навсегда останется рядом с Октавием, и ни с кем другим. Только теперь им по двадцать три, и хотя Октавий перестал бороться с чувствами, тяжесть Атласа по-прежнему лежала на его худых плечах. — Ты бы поверил мне, — спросил Октавий, — если бы я сказал, что мне приснился другой мир? Там Цезарь не пережил Мартовские Иды, а я стал сыном бога… В той жизни я убивал своих врагов десятками тысяч, и ты был рядом со мной. Ты был там, конечно, против своей воли. Ты последовал за мной, потому что любил меня, но я… я любил Рим больше. Я пожертвовал всем, что у нас могло быть, чтобы переделать Империю по своему образу и подобию, и я оттолкнул тебя, потому что ты был ценой, которую мне пришлось заплатить за славу вечности. Вот что я видел. У Агриппы перехватило горло, и он почувствовал, что ночь внезапно стала холодной. В мгновение ока Аполлония исчезла, превратившись в далекое воспоминание. Он увидел Октавия — нового цезаря — с раскрашенным красным лицом, отдающего честь со своей триумфальной колесницы. Рев ликующей толпы был оглушительным, он гремел, как землетрясение, от которого земля могла разверзнуться у них под ногами. Его златовласую голову венчал лавровый венок, а по правую руку от него ехал сам Агриппа. Трофеи, добытые в результате их бесчисленных побед, тянулись за ними вереницей, которой не было конца. Через некоторое время Агриппа резко остановился, но друг этого не заметил. Он удалялся все дальше и дальше, пока Агриппа не перестал различать даже очертания его силуэта. Затем безликие массы окружили его, поглощая, пока он не растворился в безумии их лести. От мальчика, в которого он влюбился, не осталось ничего. — В моих снах… ты умер раньше меня. У меня даже не было возможности увидеть тебя, прежде чем ты отправился в обитель Аида. Когда мы в последний раз разговаривали, ты спросил: «Я отдал тебе все, что у меня было. Я добровольно положил все это к твоим ногам. Если бы у тебя был шанс прожить жизнь заново, ты бы сделал то же самое для меня?». Хотя Октавий и сказал, что это был сон, по спине поползло тревожное чувство. Он как будто тоже смотрел в зеркало, отражающее другое время, другую реальность того, что могло бы быть. Он не был суеверным, но то, что описал Октавий, походило на нечто большее, чем мимолетное видение Морфея. Он почувствовал, как что-то шевельнулось в душе. — Тебе часто такое снится? — Достаточно, чтобы убедить меня, что это не совпадение. Сколько раз я видел твой погребальный костер, Марк, — он мрачно замолчал, — неважно. Я не хочу об этом думать. Возможно, у богов есть какой-то план, хотя природа их замыслов мне недоступна… Кроме того, у меня тоже есть свои причины. — И какие же они? — голос Агриппы дрогнул. Это… всё… все это казалось слишком сюрреалистичным. Отказ Октавия от наследства уже был событием, которого он никогда не ожидал, даже в своих самых смелых фантазиях. И вот, услышать это трогательное признание из уст друга. — Луна и Плеяды скрылись, — пробормотал Октавий, — Давно наступила полночь, Проходит, проходит время… А я не одинок. Так вот что это было тогда. Агриппа почувствовал, как глаза наполняются слезами. — Я никогда не покину тебя, Гай. Ты знаешь, что я последовал бы за тобой в самый Тартар, даже если бы ты не передумал идти по пути власти. — Но я этого не сделаю, — он покачал головой, — я уже решил сложить меч. То, что у нас есть сейчас… это все, что мне нужно. Позже, когда розовые лучи рассвета коснулись горизонта, Агриппа нежно, без слов поцеловал Октавия — так он задавал вопрос о вечности иного рода, вечности, которая уже была начертана над ними звездами. Когда Октавий вернул его, это было похоже на исполнение обещания. В этой жизни каждая частичка меня принадлежит тебе. Вместе они наблюдали восход солнца над белоснежными пляжами Аполлонии, их руки были сплетены в одно целое. . . . Finis.