Запретный плод для дьявола

      Радио помехи, в одно мгновение ставшие отвратительно режущими барабанные перепонки, сливаются со стоном в абсолютную какофонию.       Аластор никогда не производил впечатление воистину примерного в своём воздержании. Даже в силу ублюдской натуры серийника, Люциферу казалось, что его неприязнь к плотским утехам такая… греховная? Не то липовое воплощение чистоты, которое хранили девицы, ссылаясь на воспитанность. И которое так пытался демонстрировать радио демон. Это было далеко не то. Его девственность казалась липкой, тягучей, абсолютно чёрной. В его чистоте было столько «я», столько потаённой похоти, плотно засевшей под шкурой. Он так любит себя, сукин сын. Так любит.       Люцифер и сам не особо понял, когда этот нарциссизм со стороны грешника начал настолько сильно сверлить затылок. Наверное тогда, когда он впервые прижал Аластора лицом к стене до желаемого всхлипа, после которого и вовсе последовал зловещий шум статики, от которого кровь была готова политься из ушей. Это было странно, бестактно и абсолютно дико. Но, зато, одно было ясно точно — Люцифер желал его чёртовой любви так сильно, как никогда.       И как же долго пришлось исправлять этот акт агрессии, чтобы дойти до апогея, которым он сейчас владеет. Как же долго пришлось рвать жопу, чтобы расположить к себе оленя; чтобы стать тем, кто сумеет украсть девственность, которая обернулась ему его же собственным запретным плодом, однажды на рассвете мироздания скормленным Еве. И как же Люцифер был НЕ удивлён, когда его догадки подтвердились, стоило появиться трещине в любви Аластора к себе, в которую втиснулась натура дьявола. Ведь он смог добиться желаемого и никакого воздержания больше не было.       Аластор позволил дать ему временное влагалище. И не потому что его заставили или науськали, а потому что сам того хотел. Потому что внезапно загорелся желанием совершить акт соития именно так.       Теперь он так близко, так открыто. Весь в распоряжении Люцифера. — Скажи мне, чего ты хочешь? — шепчет на ухо радио демона Люцифер, практически утыкаясь лицом в мягкую шерсть.       И тогда он ощущает, как со спины к его плечам прикасаются, но не Аластор. Прикосновения хоть и ощутимые, но такие эфемерные, странные. Вот оно, второе воплощение. Вторая ипостась, чьи ласки очерняли чистейшую, казалось бы другим, девственность. Люцифер готов излиться внутрь грешника от одной только мысли, как тень ласкала его тело столетиями, сохраняя образ праведника.       Чёрный силуэт, не двумерный, объёмный, чуть более плотнее обычной настенной тени материя, скользит по телу Люцифера, перемещаясь сбоку от двух совокупляющихся тел. Тень ластится к руке дьявола, привлекая к себе внимание. Люцифер ахает, когда она перемещает подобие рук ниже, к животу, гораздо более округлому, чем у самого Аластора, имитируя собой беременность. Тень ласкает себя, прогибается в спине, демонстрируя живот и так тщательно совершает это всё именно для него. Дьявол готов поклясться, как стремительно теряет голову, забитую до краёв образами демона, вынашивающего в своём чреве его отродье; как его собственные рога с характерным звуком прорезают кожу головы, как зрение заливает кровью, озаряя всё через призму красного оттенка.       Аластор не уступает, цепляясь за Люцифера щупальцами, сжимая теневой субстанцией конечности короля. Он скулит, извивается и насаживается активнее, при этом гудит как постаревшее радио, издавая местами ужасающие звуки. Люцифер, не стесняясь, хватает один из массивных рогов Аластора и тянет к себе так, чтобы тот не сумел сопротивляться, подавшись головой вперёд. Если бы он его сломал, радио демон явно откусил бы ему руку по локоть и, без зазрения совести, проглотил её. Но от этих мыслей только хуже выжигает мозги. — Так сильно хочешь ребёнка?       Аластор сглатывает, словно не он с радостью высмеивает детские страдания в следствии того же краха фондового рынка 1929, что он так любит упомянать в формате шуток. Словно не он абсолютно к ним безразличен. Но было в этом иррациональном желании что-то другое. Его собственное творение; то, что он может выносить, породить и слепить так, как ему будет угодно. То, что станет сильнее Чарли и, возможно, однажды превзойдёт самого короля. — Хочу.