Улыбчивое море

      Отдых на райском острове превращается в ад.       Джейс ведет себя… как обычно. Просто Алисент теперь замечает то, на что не обращала внимания раньше: его руку на спинке своего стула, незначительные комплименты — он продолжает говорить ей «ты», отчего попытки похоронить обстоятельства, при которых был совершен переход от предыдущего выкания, терпят крах — он часто оказывается позади, готовый вмиг прийти на помощь, в случае чего — и откуда у него столько свободного времени? До того ей казалось, что после завтрака, забросив их на пляж, он сразу уезжает по своим «молодежным» делам и появляется вновь только к ужину, а тут — он постоянно рядом.       Она пытается, правда, пытается вернуть их отношения в прежнее русло.       Моя посуду, пока Рейнира на фоне суетится по дому, она рассказывает ему о Боттичелли — она может говорить об этом долго, это то, в чем она хорошо разбирается, ее это успокаивает. Джейс слушает ее молча, внимательно, кивая в каких-то местах, но смотрит при этом пристально, явно думая не о творчестве великого Сандро. Алисент не позволяет установиться между ними тишине, догадываясь — она более не будет уютной, как раньше, еще и Джейс решит что-нибудь сказать, а этого допускать нельзя, особенно когда его мать поблизости.       Она передает ему последнюю тарелку, стряхивает с рук осевшие капли и вздыхает с облегчением — этот этап она преодолела. В двух словах заканчивая монолог о «Мадонне с гранатом», она мысленно извиняется перед ее творцом за такое неуважение. Но если она пробудет в компании Джейса еще минуту — будет беседовать с Боттичелли лично. — Гранат же символ страстей, — внезапно заявляет парень, и Алисент рада, что в руках у нее нет ничего бьющегося.       Как ни в чем не бывало он убирает чашку сестры в шкафчик. — Христовых? — дуру она в последнее время играет отменно. — В том числе, — кивает, разворачивается и идет наверх.       Она не понимает, что он от нее хочет и чего добивается. Точнее, догадывается, но никогда не пойдет на это. Видят боги, она любит своих детей, благодарна за них судьбе и ни за что не изменила бы ничего в своей жизни, ведь именно этот путь дал ей их. Но головой она осознает, чего ей стоил роман с импозантным в свое время отцом лучшей подруги. Они с Рейнирой только помирились — она не пожертвует данным вторым шансом в угоду интрижке даже с таким парнем, как Джейс. Стоп — она запретила себе думать о нем как о мужчине. Оттого и продолжает изображать святую невинность, напрочь лишившуюся воспоминаний о том вечере.       Вот только Джейс отказывается подыгрывать.       Теперь он остается на пляже вместе с ними. Преимущественно возится с детьми — они в абсолютном восторге и борются за внимание старшего брата. Тот кидает их с плеч в воде, предлагает и Рейнире, и ей — Алисент воздерживается, конечно же: хватает и того, что он видит ее в бикини. Мажет членов семьи кремом, их гостья же справляется с этим сама — уж как-нибудь, спасибо, Джейс. Режется с младшими братьями и сестрой в дурака, обучает каким-то еще азартным штукам — впервые в их теневом уголке так шумно и весело. И Алисент, к своему ужасу, заражается этим смехом, начиная все чаще задерживать взгляд на старшем сыне подруги — они все смотрят на него, в данный момент можно разглядывать его без утайки, было бы подозрительно, избегай она его весь день.       Но вот дети предоставлены сами себе — совершенствуют навыки игры в «солнышко», Джейс ополоснулся и вернулся ко взрослым: освежает мать, рассеивая на нее мелкие брызги с волос, прикладывает прохладные ладони к плечам и рекомендует тоже пойти искупаться, а то перегреется. Рейнира прислушивается и идет к морю, а ее сын вытягивается поблизости, подставляя мокрую спину под солнечные лучи, и берет книгу.       Пока никто не может поймать ее на этом, Алисент наблюдает: он чуть сутулится, создавая над страницей тень, на плечах у него веснушки, на запястьях и костяшках, кажется, тоже, с неровно легших прядей капает, а плавательные шорты облепляют бедра, чуть спущенный пояс обнажает участок бледной кожи, контрастный на фоне общего загара, под коленкой скопилось озерцо воды. Она вновь поднимает глаза к лицу и обнаруживает смотрящие прямо ей в душу сверкающие карие глаза — дыхание сбивается, и она спешит опустить взор в свою книгу.       Безрезультатно пытаясь сосредоточиться на тексте, она злится: он что, стремится соблазнить ее или это она сама додумывает? Он действует в рамках приличий, но Алисент мерещится, что это шоу «спасателя Малибу» срежиссировано специально для нее. Ей хочется одернуть его — но это все равно, что признаться в неравнодушии к таким вещам.       Переворачивая страницы, он то и дело смотрит на нее поверх, а когда она вскидывает брови — «что-то случилось?» — удерживает взгляд, посылая по телу ток, затем запросто качает головой и возвращается к тексту. Как и в течение всех последних дней, она чувствует его взгляд все время, чем бы не занималась. Это превращается в паранойю: нужно прекратить это — нужно уехать.       Он пробирается в ее сны. И это одновременно самое страшное и самое приятное, с чем она сталкивается. С одной стороны, собственное сознание изменяет ей, с другой — в этих грезах она позволяла себе то, чего не могла иметь в реальности, что запретила себе желать. Она просыпается мокрой, с тянущим ощущением между ног, но останавливает свою руку, ползущую под тонкое одеяло — все что было во сне, должно остаться там. Она и так позволила себе слишком много, когда, выяснив, что тряпкой на лоб в то самое утро ей послужила майка Джейса, решила прикарманить ее: сначала она думала, что обязательно вернет ее, когда пройдет головная боль, потом — что предварительно она должна высохнуть, а затем, после того, как она пролежала в ванной Алисент четыре дня, возвращать казалось странным — на вопрос, почему не отдала раньше, она не готова ответить даже самой себе.       Поэтому она стоически держит «блокаду» — и перед Джейсом, и перед своими внутренними демонами — делая, что должно (Марк Аврелий ведь плохого не посоветует?), а именно: продолжая читать парню мини-лекции про художников Ренессанса и с увлеченным видом листать на пляже беллетристику, пока старший сын Рейниры закапывает в песок младшего. Ее подмывает спросить, не скучают ли без своего товарища Криган Старк и две островные нимфы, но прикусывает язык: мало того, что неуместно, так, насколько она помнит, друг Джейса прекрасно справлялся с летнийками и в одиночку.       Алисент поворачивает голову в сторону, где обычно гнездилась компания — сейчас там расположилась стайка подростков, громко слушающих музыку: «Так и хочется взять и хорошенько встряхнуть тебя за плечи, Чтобы ты выкинула это из головы. Мне кажется, я слишком запустил, Но ты выкинь это из головы».       Джейс подбегает к их пледу — за ним остаются неровные следы — и наклоняется к матери с открытым, как у птенца, ртом, чтоб она положила туда кусочек персика. Руки у него вымазаны в мокром песке, а вдалеке Визерис уже пытается вылезти из-под плотно утрамбованного песчаного слоя. Висенья украшает его лежбище ракушками и вынесенными на мелководье водорослями, а Эйгон кружит вокруг брата с телефоном. — Пока ты не выйдешь из-под гипноза И еще ничего не будет ясно, — подпевает Джейс с набитым ртом, — Я буду рядом, — убедившись, что мать отвлеклась на младших детей, он посмотрел на Алисент, — Терпеливо ожидая, когда ты Выкинешь это из головы. — Раскопай Визериса и сходите обмойтесь, — не глядя на сына, говорит Рейнира. — Становится жарко, надо уже собираться домой.       Джейс кивает, вытирая рот предплечьем, и разворачивает в обратном направлении: — Алекс Тёрнер плохого не посоветует, так ведь? — и несется обратно к береговой линии, где брату удалось освободить пока только пальцы ног.       Вечера остаются единственной отдушиной в тревожных буднях Алисент. Когда посуда загружена в машину, а дети уложены, они с Рейнирой, включив на фон что-то ненавязчивое, распивают по бокальчику вина. Она любит эту традицию всем сердцем: когда вот так вдвоем они могут посидеть и поболтать о чем-то отвлеченном или помолчать, наслаждаясь вечером. С веранды открывается невероятный вид на вечерний город, а малиновые южные закаты, подсвечивающие вибрации остывающего воздуха, обволакивают расторможенную душу, воздвигая вокруг нее будто янтарный защитный купол. — Я хотела бы в оставшееся время посетить другие острова, — говорит она подруге. Ее бокал наполовину полон, но нетронут — Алисент пока решила притормозить с алкоголем. — Тут паромы курсируют, насколько я знаю, — ее палец скользит по ободку, рождая хрустальную мелодию. — Куда направишься? — Рейнира делает глоток. — На Кодж и Омбору, в первую очередь. Если успею, на Поющие Скалы. — А на остров Любви не хочешь — туда вроде летают кукурузники? — подруга предлагает ей освежить, но Алисент качает головой. Рейнира подливает себе вина. — Джейс был там в прошлом году, показывал фотографии — очень живописно, — она делает новый глоток, — там пляж не черный, как у нас, а натурально золотой и лазурное море — песня, — она создает в бокале воронку. — Привез еще местный инжир — с кулак каждый, и масло — с тех пор оттуда домой заказываю.       Алисент только кивает, вертя между пальцев тонкую ножку.       На лестнице слышится топот — старший сын подруги, направляясь к выходу, заглядывает к ним — пальцы вцепляются в бокал: — Я поехал, — на нем легкая рубашка в полоску, расстегнутая на несколько пуговиц, часы на запястье, в волосах обаятельная небрежность. — Когда будешь? — мать салютует ему. — Поздно, — он подходит к ним, целует Рейниру в светлую макушку, рука ложится на спинку стула Алисент в привычном, точно собственническом жесте, — не жди, — он поворачивается к подруге матери, обдавая знакомым ароматом. — И не переживай, — подмигивает он напоследок — как в самый первый день здесь, но теперь Алисент видит…это.       Всегда ли он смотрел так на нее? можно ли быть настолько слепой и не замечать эту, казалось бы, очевидную одержимость? Она переводит взгляд на Рейниру — не стала ли она свидетельницей этой сцены. Но та лишь нежно похлопывает по ладони своего первенца и говорит: «Хорошего вечера, повеселись».       Они обе провожают его машину: подруга — по-матерински ностальгическим взором, Алисент — болезненно-растерянным. Что ей делать? Ладно, оставшиеся дни она погуляет по другим островам и постарается не пересекаться с парнем, но дальше — так или иначе им придется контактировать. — Он в последние дни беспокойный, — говорит Рейнира, продолжая глядеть на дорогу, по которой скрылся Джейс.       Алисент никак это не комментирует — подруга непременно распознает фальшь, поэтому она предпочитает молча накрыть ее руку своей, мол, да, с детьми бывает нелегко — такова участь родителя. Она чувствует себя ужасно, но успокаивается, что с течением времени станет лучше — их пути разойдутся, она будет держаться на расстоянии, а Джейс это перерастет, не может же он быть влюбленным в одну женщину всю жизнь.       Когда они решают разойтись, часовая стрелка приближается к полуночи. Алисент кажется, подруга надеялась все-таки дождаться возвращения сына, потому до последнего растягивала содержимое бокала. В конце концов она настояла, чтобы Рейнира шла отдыхать — ей рано вставать и все такое — а она приберется немного и тоже ляжет. Ее вино остается нетронутым.       Она споласкивает блюдо из-под фруктов, когда на подъездной дорожке показывается знакомый автомобиль — Джейс вернулся, и довольно рано, стоит заметить. Алисент продолжает натирать керамику губкой, делая вид, что не заметила его, но парень встает рядом, как обычно делает утром, с полотенцем в руках. — Как вечер? — спрашивает она, выключая воду и передавая ему тарелку. — Скучно, — отвечает, проходясь по бортам. — Как Криган? — вновь заминает паузу она, протирая столешницу. — Ему есть, чем заняться, — в том же тоне отзывается Джейс и убирает посуду. — А, ваши местные подруги, — усмехается Алисент и тут же прописывает себе мысленный подзатыльник — прозвучало мелочно и ревниво. — Пусть набирает форму, — а вот парень оживляется.       Алисент не сразу понимает, о чем он говорит, но, когда до нее доходит, даже замедляет движения руки в неверии: — Грубо, — впервые с начала разговора она смотрит прямо на собеседника.       А тот будто только того и добивался — опираясь бедром на тумбу и, не сводя с женщины глаз, отчетливо проговаривает: — Мне показалось, тебе нравится погрубее.       Ладонь пронзает судорога от сдерживаемого желания влепить пощечину. Но Алисент знает — он только того и ждет: ее эмоций, ее внимания, страсти, чтоб начать разговор, откладываемый с тех самых пор. Она не даст ему повод.       Алисент оборачивается, проверяя, не подслушал ли их кто, а после ровным голосом отвечает: — Не понимаю, о чем ты говоришь. — Нет, понимаешь, — тут же рикошетит Джейс.       Они стоят друг против друга напряженные до предела, будто готовые наброситься и только и ожидающие, у кого первым сдадут нервы. Над ними горит свет от вытяжки, а между стоит бокал, оставшийся неосушенным. Парень ждет ее хода, а Алисент взвешивает, стоит ли открывать этот ящик Пандоры: с одной стороны, неплохо бы расставить все точки над i и обозначить, что надеяться ему не на что — между ними никогда ничего не было и не будет, с другой же — заговорить об этом значит обнажить наличие энергии, признать, что она чувствует этот ток.       Она сказала, что ничего не помнит — этой легенды и будет придерживаться: — Нас могут услышать и неправильно истолковать.       Ему хочется огрызнуться — она видит это и уже готовится защищаться, затягивая на затылке маску нечитаемого выражения лица.       Но Джейс, пару раз попытавшись начать фразу, бросает эту затею и тяжко выдыхает, точно не зная, что ему предпринять теперь. Он весь как-то сдувается: отводит глаза, цепляется за вино и опрокидывает в себя бокал залпом, кривится, но придя в норму, говорит: — Я не с того начал, — отодвигает от себя пустую посуду, взгляды снова скрещиваются — в его глазах на этот раз нет вызова. — Прости меня, — Алисент молчит, не понимая его новой тактики, но он кажется искренним. — Мне не следовало педалировать эту тему, и ты ясно дала понять, что не хочешь ничего развивать и предпочитаешь все забыть, — как на духу вываливает он, чуть мотая головой, будто все его нутро противится словам. — Хорошо — так и поступим, — подводит он итог: рука на груди, в глазах смирение и невысказанная мольба. А Алисент немного в шоке от всего услышанного и не знает, как реагировать. — Давай только снова будем друзьями, как до… всей этой ситуации.       «Ситуации», — хочется передразнить. Что-то сопротивляется в ней этому предложению, хотя она осознает его выгодность: она сможет перестать оглядываться, входя в комнату, больше не держать руку на пульсе рядом с ним и Рейнирой, опасаясь, как бы он не ляпнет чего двусмысленного, вероятно, вернется здоровый полноценный сон, а сниться будет опять какая-то чушь, не обремененная сценами, где ее руки упираются в туалетное зеркало, пока Джейс двигается сзади или смотрит на нее своими лисьими глазами, в то время как его язык хозяйничает внутри, а ее бедра врезаются в край раковины.       Она думает об этом, продолжая смотреть ему в глаза — это озарение заставляет ее пристыженно отвести взор и досчитать про себя до десяти. А он, едва ли догадываясь о чем-то подобном, ждет ее вердикта. — Да, давай, — она кивает судорожно, отвлекаясь на это решение, но полноценно осознает его лишь когда произносит вслух.       На лице Джейса, однако, не расцветает облегчения или чего-то напоминающего радость — он просто выдает «хорошо». Алисент не совсем понимает, к чему это относится — к ее ответу или положению вещей в целом. Он собирается уже пройти мимо и подняться к себе, как замирает на полушаге: — Не хочешь прогуляться?.. Чисто по-дружески, — заверяет ее он, указывая в сторону звездной ночи, — или взять вина и поехать на пляж.       Вот как он представляет себе дружбу, вскидывает брови Алисент. Хотя, вероятно, во многом так выстраиваются и их отношения с тем же Криганом Старком: она как-то наблюдала их борющимися в воде — тело к телу, руки, хаотично трогающие друг друга — они там такую клоунаду развели, что чуть ли плавки друг с друга не стягивали. Наверняка, они и голыми друг друга видели. Как и они с Рейнирой, собственно. Нормальным казалось и шлепнуть друг друга по бедру, и поспать в одной кровати, попросить майку во время ночевки — но это, как сказать, «однополая дружба», а с мужчинами Алисент никогда и не дружила как будто: были знакомые, коллеги, возможно, приятели, но прям друг — возможно ли это в целом? Дружба ведь — тоже вид любви, но платонический, тот, что, может быть, соответствует сторге.       «Снова будем друзьями», так он сказал — значит ли это, что он считал их предыдущие отношения дружбой? Сама Алисент никогда даже не задумывалась о том, чтобы как-то определить их взаимодействие: он был для нее сыном Рейниры, она иногда могла помочь ему с чем-то, но даже когда отношения с его матерью наладились — это не сделало их ближе. — Уже поздно, — говорит наконец она, читай: это лишнее, — но, — вырывается у нее раньше, чем она успевает даже сформулировать мысль, — я согласна, — «что ты творишь!», — будем друзьями, — она неловко протягивает ему руку для рукопожатия. Их ладони встречаются, хотя Джейс, однозначно, не понимает, что она подразумевает под этим жестом. Ах, если бы сама Алисент знала.       Она разглаживает заломы на полотенце и тянется выключить свет. Разговор окончен, но, когда воцаряется мрак, они все еще стоят рядом.       Темнота скрывает многие грехи, заметные при дневном свете. Например, откровение, что этот парень ей нравится и что, сложись обстоятельства по-другому и не будь он сыном ее подруги, а работай, например, в местном баре, она, возможно, позволила бы этому чувству выйти наружу и во что-то вылиться. — Спасибо, Джейс, — чуть приподнявшись на носках, Алисент оставляет на его щеке поцелуй: в знак благодарности, прощаясь с их несостоявшейся романтической историей, в надежде, что ее бездонной жадности хватит этого мимолетного касания.

***

      Это заведомый обман и откровенное лицемерие.       Но Алисент становится легче. По крайней мере, теперь у нее есть оправдание перед самой собой.       Они друзья, говорит она себе, принимая с улыбкой его ухаживание или наслаждаясь легким касанием.       Они друзья — рука Джейса ложится ей на спину или чуть ниже (грань приличий он никогда не пересекает).       Они друзья — ему можно погладить ее по плечу или убрать волосы, когда они зашторивают обзор на страницу книги, где Алисент показывает ему смешной отрывок.       Они друзья. Их лица могут быть близко, и это не вызовет нареканий. Они могут ходить вместе купаться, и он имеет право держать ее за бедра и талию, когда бросает в воду, таскать на спине, подхватив под коленками. Она, в свою очередь, без оглядок цепляется за его плечи и грудь, дышит в шею, растирает на спине крем. Когда его мать смотрит, их дружба, правда, менее интенсивна, но вне ее поля зрения — они трогают друг друга жадно.       До ее отъезда остается всего ничего, и в это время Алисент наверстывает то, что растратила в период тревог и метаний: они снова ведут непринужденные беседы, и она не запирается на его легкий флирт, но треплет по кудрям, он катает ее по острову Птиц и отвозит на причал, откуда она уже сама едет посмотреть на соседние острова. Но насладиться местной природой в полной мере у нее не получается — сердце рвется домой, на местный пляж с детскими игрушками, разбросанными на пепельном песке. Потому, побродив несколько часов, она отплывает обратно, чтоб обязательно поспеть к ужину. Во время их с Рейнирой вечерних бесед она снова пьет: она чувствует себя раскованной и свободной, очень счастливой, как будто влюбленной, но она не уверена, что вообще знает, как это ощущается. А после, споласкивая посуду и негромко подпевая знакомым композициям, льющимся из динамика умной колонки, передает стаканы и блюдца Джейсу, как раз возвратившемуся из бара.       Бокалы отставлены в сторону, вода стекает по керамике, пока Рейнира наверху чистит зубы. — Секреты, что я хранил в своем сердце, Спрятать тяжелее, чем я думал, — шелестя одними губами, Алисент покачивается в такт мелодии, — Может, я просто хочу быть твоим. Я хочу быть твоим, Я хочу быть твоим, Хочу быть твоим.       Мужские руки аккуратно вынимают у нее из рук тарелку и опускают ее на дно раковины, выключают воду и ложатся по обе стороны от нее, словно давая привыкнуть к близости чужого тела.       Алисент не двигается — так просто сделать вид, что ее это не касается, что она вовсе не при чем, что это происходит не с ней или она не догадывается, что за мужчина стоит позади. Он прижимается к ней, зарываясь носом в волосы и вдыхает их аромат — вымытые после купания, но сохранившие запах моря, выгоревшие местами на солнце, вьющиеся естественной волной. Она прикрывает глаза и пытается убедить себя, что это очередное дружеское объятие. Они же друзья — Рейнира тоже могла бы подкрасться к ней со спины и поймать в клещи рук. Но она знает — это другое: это кладет свои руки на ее и ведет по предплечьям, целует в висок, а затем в плечо, это разворачивает ее за подбородок к себе и накрывает ее губы своими, это заставляет вцепиться в бортик раковины до боли в подушечках пальцев. — Мы же друзья, — напоминает она шепотом, когда Джейс переходит на ее шею, заставляя ту выгнуться: тело больше не подчиняется ей — только ему.       Он что-то мычит — Алисент принимает это за «угу» — больше увлеченный поиском низа ее домашней майки. — Разве друзья целуются? — она плотнее упирается задницей в его пах. — Мы с Криганом, — на резком выдохе отвечает он, подаваясь вперед — край тумбы впивается ей в бедра, — как-то поцеловались, — его ладонь все же пробирается под одежду и сжимает грудь.       Алисент открывает рот в немом стоне, и Джейс тут же засовывает в него свой язык.       Смысл сказанного внезапно пронзает ее — она взбрыкивает, чудом не кусая его, и пытается сбросить мужские руки, но они держат крепко. — Мы тогда поднялись на Копье гиганта, — глядя прямо ей в глаза объясняет Джейс, — мы только что покорили самую высокую точку Вестероса: эмоции зашкаливали, мы устали, — его пальцы невесомо скользят вдоль ее ребер, — и разделили один из самых ярких моментов в жизни друг с другом, — его ладонь ложится на низ живота. — Это ничего не значило, веселая история для дружеских посиделок, — большой палец очерчивает ее нижнюю губу. — А это что значит? — жаркое дыхание обдает фалангу, Алисент видит, как парня пьяно ведет, но прежде, чем снова поцеловать, его губы произносят: «Всё».       Он обхватывает ее шею, фиксируя положение, свободной рукой залезает в шорты, сразу под белье и погружает пальцы во влагу. Алисент стонет в поцелуй, непроизвольно ударяя сжатой ладонью о раковину — он скользит в нее фалангой, шумно дышит через нос, но не прерывает поцелуя. Толкается бедрами — его желание ощутимо, и она ему потворствует: трется ягодицами, будто подначивает. Пальцы распределяют соки, ложатся на клитор, потирая сильно, так что Алисент заходится низким стоном, и сама тянется к завязкам, удерживающим шорты на талии.       Звон стекла заставляет руки замереть, но не отлипнуть друг от друга. Отскакивают они в разные стороны, когда на лестнице слышатся торопливые шаги. А когда Рейнира появляется в дверном проеме — с полотенцем на голове, щеткой в руке и белыми разводами вокруг рта — Алисент во всю собирает осколки, Джейс же переносит на стол увесистые бумажные пакеты. — Все живы, никто не умер? — интересуется она, переводя встревоженный взгляд с подруги на сына. — Ничего страшного, — отвечает Джейс, вынимая овощи к завтрашнему ужину. — Я просто окликнул Алисент, а она, кажется, задумалась и смахнула на пол бокал, — подруга, не поднимая головы, продолжает собирать осколки. — Осторожнее, дорогая, — она хочет присоединиться, но та делает знак рукой, мол, не подходи. Рейнира, и правда, босая, — возьми совок, а то порежешься, — рекомендует она, — сейчас умоюсь и приду к вам.       Мать Джейса исчезает так же быстро, как появилась — перепрыгивая через две ступеньки. Алисент, с полной ладонью осколков поднимается на ноги, оборачивает мусор в еще один пакет и выбрасывает. На Джейса, расставляющего покупки в холодильнике, она не смотрит. Умывается водой из-под крана, надеясь как-то оклематься после этого помутнения, но ощущение его пальцев у нее между ног никуда не девается. — Алисент, — зовет Джейс, делая шаг к ней. — Не говори со мной, — обрубает она и трет лицо, давит на глазные яблоки — ничего не помогает. — Ну что у вас здесь? — вновь является Рейнира, держа в одной руке совок, а в другой веник. — Это на счастье. Хотя бокалы хорошие: я их на вашу годовщину дарила, когда пятнадцать лет было, после смерти отца из-под носа твоего Эйгона увела, — посмеивается она, собирая стеклянные крошки, а Алисент совсем плохеет: Визерис и его смерть, Эйгон и его оставшийся, слава богам, в прошлом алкоголизм, прошлые семейные конфликты из-за движимого и недвижимого имущества, да они тогда даже из-за чашек убить друг друга готовы были, а сейчас Рейнира иронизирует над этим. И ее сын вспоминал бы об этом, как о небольшой анархии, разгоревшейся после смерти Визериса.       Но весело об этом было говорить, потому что сейчас все хорошо, а ее не вовремя проснувшиеся гормоны ставят все под удар. Нет, нет и еще раз нет — никаких интрижек, никаких двадцатилетних мальчишек, никакого Джейса — это солнце нагрело и что-то в голове у нее поплыло… — Ты какая-то красная, — замечает Рейнира, — ты себя хорошо чувствуешь?       В ее голосе неподдельная забота, которой Алисент не заслужила — она тут пять минут назад насаживалась на пальцы ее первенца и мечтала, чтобы он заменил их на член. Она сама добровольно спустится в Седьмое пекло или в Девятый круг Ада — куда там ссылают предателей? — чтоб через стенку перестукиваться с Иудой. Может вечные муки холодом выморозят ее похоть.       Мерзкий писк отвлекает ее от самобичевания. — Да, — говорит мертвым голосом, на возню за спиной она не обращает внимания, — это от вина, наверное. — Давление поднялось, может быть, — Рейнира направляется на выручку сыну, но останавливается рядом с подругой, — пойди приляг, мы тут сами все закончим, — ободряюще улыбается она. — Спокойной ночи. — Спокойной, — Алисент коротко целует ее в щеку, боясь, что мать уловит запах своего сына, пропитавший, кажется, ее всю.       Со скоростью, не характерной для людей с подскочившим давлением, она несется в свою комнату, думая, как пережить оставшиеся сутки отпуска.       Последний день — самый тяжелый за все время на этом Острове: она говорит Рейнире, что встанет попозже и поедет за покупками для детей — надо же им что-то привезти в качестве сувениров. Ужин она как-нибудь переживет и ночь (если не сможет сомкнуть глаз, что вероятно, — выспится в самолете), но днем надо быть максимально сосредоточенной на том, чтобы не пересечься в Джейсом.       Все проходит успешно: она спускается помахать отъезжающей машине, а затем быстро идет к холодильнику и впихивает в себя стаканчик йогурта, затем бежит собираться и вызывает такси. Весь день она мотается по магазинам. Приобретает какой-то местный ударный инструмент для Эйгона — возможно, он задействует его при аранжировке одной из своих новых песен. Для Эймонда находит набор для резьбы по камню, для Дейрона — всякие бусы и фенечки из местных жемчужин и ракушек, а для Хелейны — краски из тех же самых ракушек. Она не знает, как уместит это все в чемодан и уже смиряется, что придется платить за перегруз, но эта сумма кажется незначительной в сравнении с ценой, что она заплатит, узнай Рейнира, за чем вчера вечером чуть не поймала их с ее старшим сыном. Потому она продолжает переходить от одной лавки к другой, заходит в несколько кафе, но нигде не задерживается, будто Джейс может вычислить ее местонахождение и тут же примчаться.       Она не знает, что теперь делать, когда и без того прозрачная ширма «дружбы» рухнула, обнажив чувства обоих. Потому решает вернуться к предыдущей стратегии: дотянуть как-нибудь до отлета, а дальше пересекаться как можно реже, при этом делая вид, что ничего между ними никогда не происходило. Едва ли Джейс что-то расскажет матери — все же он джентльмен. Умеющий, однако, играть грязно, как показала практика. Она замирает прямо посреди улицы, вспоминая, как кожа плавилась воском в местах, где ее касались горячие пальцы — ее пошатывает, и кто-то в толпе подхватывает ее под локоть и усаживает в плетеное кресло ближайшего заведения. Вокруг раздаются вопросы, не нужен ли врач, что с ней, но она открещивается вялым «переутомилась, перегрелась, спасибо, ничего не нужно», ей приносят стакан воды и добрые полчаса она полулежит на подушках, окруженная заботой добрых самаритян, то есть, летнийцев.       Прийдя в себя, она просит официанта вызвать ей такси и искренне благодарит за помощь, садясь в машину. Когда она возвращается — сразу поднимается к себе под предлогом необходимости собрать чемодан: к ней заглядывает Рейнира, посмотреть, что она взяла детям, и помочь, но Алисент тяжело смотреть подруге в глаза. Она списывает все на грусть перед отъездом, и хозяйка дома обнимает ее крепко-крепко. Вот тут она не выдерживает и начинает плакать — Рейнира тут же подставляет плечо и гладит ее по спутанным волосам, приговаривая, что все будет в порядке и на следующий год она обязательно вернется. Но Алисент знает — едва ли. И слезы начинают течь сильнее.       Подруга велит лечь спать и обещает, что проснется она со свежими силами. Как мама в далеком детстве, когда Алисента болела, подруга сидит у ее постели и стережет ее покой до тех пор, пока она не проваливается в сон — он, действительно, помогает: в первые секунды по пробуждении женщина вообще не осознает, где находится, несколько мгновений уходит на то, чтобы вспомнить детали пребывания на острове Птиц, мысли о Джейсе и их, да простят ее боги, «ситуации» накрывают ее могильной плитой — Алисент забирается под одеяло, уподобляясь все той же девчонке, верящей, что то скроет ее от всех тягостей реальности. Хотя какие трудности могли быть у школьницы, сейчас же ей нужно нести взрослую ответственность за взрослые проступки.       Она спускается, когда все почти готово. Прощальный ужин для дорогой гостьи, приготовленный всей семьей — что может быть умилительнее: ее сажают во главу стола, что увеличивает дистанцию между ней и старшим ребенком, сама хозяйка занимает обычное место Алисент. Ее почуют рататуем по рецепту матери Рейниры — неровно нарезанные круги овощей выдают детскую руку, и Эйгон с гордостью признается, что это была его часть работы. Визерису был доверен соус — вышло, как выразилась Алисент, попробовав, «пекантно» — перца он для нее явно не пожалел, но было, правда, вкусно. Висенья же стояла на страже вишневого пирога — Алисент смутно помнит, как сквозь сон слышала ее крик «готово! он готов! мама-мама!» А еще девочка подарила ей колечко из бисера.       Алисент тронута всем происходящим бесконечно и поднимает тост за их семью, включая отсутствующих за этим столом ее членов, сердечно благодарит за радушный прием и отдельно, беря Рейниру за руку, пьет за нее как мать и ее ближайшую подругу, отмечая, что их связь — одна их наиболее ценных вещей в ее жизни. Они осушают бокалы с вином, выбранным Джейсом, и это единственное и то косвенное взаимодействие с ним за весь вечер: стоит ли говорить, что она не смотрит на него, отдавая все внимание его младшим братьям и сестре? Дети развлекают ее своими рассказами о давних буднях в школе и детском саду, пока Рейнира раскладывает шарики мороженого по пиалам и вставляет небольшие комментарии. Алисент глядит на этих детей и ловит себя на мысли, что все у них будет хорошо, что они вырастут чудесными счастливыми людьми — в их судьбах точно нет места скандалу, связанному с тайным романом их кровного старшего брата и второй жены покойного деда. Она мельком косится в сторону Джейса: он ковыряется в тарелке с десертом, раскурочивая несчастный пирог, а когда ему надоедает, отпивает из бокала — половину за раз. Ничего, думает Алисент, он переболеет, отвлечется на учебу, на свою дружбу с Криганом — у него тоже все будет в порядке, и для этого ее присутствие в его жизни точно не требуется. А она… она вернется в своим повседневным делам, может быть, начнет новый проект, чтобы не думать о нем, не вспоминать, забыть. Они оба обо всем забудут — однажды обязательно.       Вечер вышел уютным и очень душевным, но пора отправляться по постелям — потому что мама так сказала. Рейнира настаивает, что на этот раз они с Джейсом возьмут уборку на себя, так что Алисент может лечь пораньше — ей завтра предстоит насыщенный день, так что следует выспаться.       И она искренне этого желает, но, ожидаемо, сон на нее не сходит, тем более после пары часов дремы днем. Голову разрывает миллион мыслей и абсолютное большинство из них о Джейсе. Она пытается не закрывать глаза — стоит только притворить веки, как тут же начинают вставать образы, как развивались бы события, если бы не ее неуклюжесть. Но, как известно, пытаться подавить мысли о розовом слоне — обречь себя на бесконечные думы о нем. Здесь то же — ее черепная коробка гудит: «Джейсджейсджейс», — она вспоминает как он зачесывает пальцами мокрые волосы, как слизывает с кожи прыснувший сок персика, как постукивает по рулю в ритм музыке… Детали проносятся калейдоскопом, и Алисент хочется придавить лицо подушкой, чтоб исключить поддерживающий это помешательство кислород. А она еще и надела ту самую майку, как какая-то сентиментальная школьница.       Это нужно прекратить — она уедет и все уладится.       Она пытается выкинуть это из головы, включает себе плейлист для медитации, какие-то шумы для быстрого засыпания, но все бесполезно. Что-то пульсирует в ней, требуя разрядки, а голову то и дело простреливает мысль — последняя ночь, последний шанс, всего один раз. Наверное, так ощущают себя наркоманы. Она садится в постели: простынь сбита, подушка теплая, ей самой потно и нужно проветрить и комнату, и голову.       Оставив окно открытым, она тихо выходит из своей комнаты и спускается попить воды, чтоб хоть как-то остудить этот пыл. И, естественно, как по самому примитивному сценарию, встречает на кухне Джейса — покидал ли он ее после ужина?       У него сна тоже ни в одном глазу, но смотрит он на нее, будто на сновидение, не веря своим глазам (ну да, вероятно, дело в майке). Алисент жестом велит ему молчать — им не стоит говорить, потому что любой контакт с некоторых пор чреват.       Под стрекот цикад на улице она выпивает стакан воды. Ставит его в раковину — завтра вымоет — оборачивается, моментально отвечая на поцелуй. Ночь скрывает ее преступление, как притупляет любые доводы рассудка. Она чувствует себя героиней фильма, и так воспринимать происходящее гораздо легче. Джейс, не размыкая губ, помогает ей взобраться на тумбу, бережет ее затылок от удара о шкафчик. Он ничего не форсирует, даже ладони его целомудренно лежат на поверхности столешницы. — Думаю о тебе постоянно, — шепчет он между куцыми вдохами.       Алисент уворачивается от следующего поцелуя и, ничего не отвечая, спрыгивает на пол: «нельзя-нельзя-нельзя», бичует ее совесть. Парень не предпринимает попыток остановить ее, только упирается лбом в шкафчик и прикрывает глаза.       Она возвращается к себе. Хочется вырвать себе парочку прядей, чтоб вместе с ними искоренить всякие мысли о мальчишке на двадцать лет младше. Но вместо этого она прикладывает пальцы к губам — горячим. Алисент идет в ванную, берет зубную щетку и трет. Она сошла с ума — и глаза какие-то сумасшедшие. Вернется домой — добровольно ляжет в психушку. Да, она, определенно, спятила, заключает Алисент, глядя на собственное отражение: легший загар и рассыпавшиеся веснушки не могут скрыть пылающих щек, но лишь ярче подчеркивают лихорадочный блеск глаз.       Один раз, клянется себе Алисент. Возвращается в спальню, натягивает трусы и снова покидает комнату.       Джейс сидит на постели, уставившись перед собой. Он даже не сразу реагирует на ее появление, воспринимая то, видимо, как часть галлюцинации. Лишь когда она встает прямо перед ним, он отмирает: скользит взглядом вверх от ее ступней, задерживается на груди, затем ведет вдоль шеи к губам. Алисент не хочет думать, что будет, когда он проделает тот же путь руками. — Один раз, Джейс, — предупреждает она, когда его пальцы ложатся на ее колено, точно проверяют, материальна ли она, — одна ночь, — тихо повторяет она, опускаясь на его бедра. — Так один раз или одна ночь, — интересуется он, оглаживая ее ноги, торс, прихватывать прямо через майку грудь — со знанием дела, выбивая из нее первый вздох.       Алисент сначала не понимает сути вопроса — в мозгах приятный туман, под тяжестью которого она откидывает голову. Джейс трогает ее, будто знакомится с материалом для работы: она чувствует себя пластилином, нет, глиной — пусть лепит из нее все, что хочет. Когда он целует ее под подбородком, она, однако, вспоминает о его замечании: он молод и самонадеян, однозначно, а им нужно только сбросить это напряжение, думает Алисент, обнимая его плечи и мягко двигая тазом: — Один раз, — говорит она, чувствуя его руки на резинке белья.       С секунду он молчит, то ли обдумывает ее предложение (она умрет прямо тут, если сейчас он скинет ее на пол и велит возвращаться к себе), то ли просто наслаждаясь нежностью ее кожи. — Хорошо, — соглашается Джейс, проникая ладонями под одежду и ведя по низу живота — тепло.       Он аккуратно стягивает с нее свою майку — Алисент тут же прижимается к его груди своей. Она себя не обманывает — ее тело выносило и родило четверых детей. Кроме того, ей почти сорок — эластичность кожи уже не та — и все это проявляется еще более отчетливо рядом с фигурой этого двадцатилетнего парня.       Но Джейс не позволяет ей прикрыться — чуть отстранившись, он откровенно рассматривает ее: ведет ребром ладони от шеи между полушариями груди, вниз, проникает в трусы и скользит между складками. Алисент прикрывает веки, подаваясь навстречу его пальцам. Вцепляется в его плечо, когда они ложатся на клитор, чуть выгибается при первом обороте. Ей почему-то стыдно оттого, насколько она мокрая, насколько очевидно ее желание.       Она кладет руку на бугор в боксерах, выбивая из Джейса ответный судорожный вдох. Он откидывается назад, пытаясь утянуть ее за собой, но Алисент упирает ему свободную руку в грудь, второй же продолжает водить по очертаниям члена, наслаждаясь выражением абсолютной покорности на лице парня. Она трется промежностью, и он сильнее сжимает в ее бедра — она трется интенсивнее. Джейс стонет — громко и сладко, однозначно. Алисент слетает с него, испугавшись, что сейчас в комнату ворвется его мать и удушит ее на месте.       Но все остается тихим.       Джейс приподнимается на локтях — осоловевший и непонимающий: стоит у него колом, живот напряжен, но конечности слабы. Алисент оборачивается на дверь — та должна распахнуться прямо сейчас, по закону жанра, чтоб на пороге собралась вся семья Рейниры с ней во главе и указывала на Алисент пальцем: педофилка, растлительница, извращенка. Но в доме все спокойно — никого стон Джейса не разбудил.       Следует быть тише, думает Алисент, но тут же себя одергивает — этого вообще не должно происходить. Но Джейс уже стоит рядом: поворачивает к себе ее лицо, долго целует, прижимаясь пахом, подцепляет белье и, опустившись на корточки, медленно стягивает до самых лодыжек. Вновь поднявшись в полный рост, он отступает обратно к постели и раздевается сам. Алисент смотрит — он точно не мальчик, затапливает жар ее щеки, а внутри все гудит и ширится ноющей пустотой. Он садится, подзывает ее к себе свистящим шепотом — и Алисент следует этому призыву, устраиваясь у него на коленях.       Один раз, стучит у нее в висках. Она хочет вновь поцеловать его, но Джейс совершает какой-то маневр, оказываясь лицом прямо между ее ног. Понимание, что он собирается сделать, заставляет Алисент дернуться, но он удерживает ее за талию, оборачивая руку вокруг ее бедра, и погружает пальцы в складки, а язык в нее.       У нее спирает дыхание, и таз сам собой совершает волнообразное движение. Она шумно дышит, пытаясь не стонать в голос, остается лишь широко распахивать рот и душить звуки в горле. Джейс ей совершенно не помогает: ведет от входа кончиком языка вверх, бьет по клитору и повторяет тот же путь, но уже всей поверхностью — будто мороженое ест. Он как-то нежно прихватывает ее губами, языком рисуя зигзаг — Алисент вцепляется в его волосы и смотрит вниз. Джейс внимательно следит за ее эмоциями, и стоит ее ошалевшему взгляду столкнуться с его пытливым, прищуривается, улыбаясь, и откровенно целует ее — разве что в половые губы — она узнает те же движения, тот же напор, и не может удержаться, чтобы не толкнуться ему навстречу. Его руки ползут выше и накрывают грудь — Алисент двигает бедрами активнее, закусывая губу.       Боги, этой правой рукой он махал ей, когда первый раз входил в школу первого сентября — сейчас пальцы той крутят ее сосок. Гипс на этой левой руке она разрисовывала фломастерами, чтобы он так сильно не расстраивался, что не сможет две недели кататься на велосипеде — сейчас ладонь той сжимает ее задницу. По этим губам в свое время она угрожала его хлопнуть, когда услышала первое в жизни ругательство — сейчас тем же ртом он посасывал ее клитор. В этот нос она помогала ему вставить ватки, когда он подрался с одноклассником в тринадцать — сейчас он вымазан ее соками. Этот язык он демонстрировал ей, доказывая, что выпил весь мерзкий сироп от кашля — сейчас он ее трахал этим языком.       Она могла бы считаться его второй матерью, а сейчас раскачивается на его лице, опираясь на грудь позади, и пытается не воспроизводить лишних звуков — чтоб не проснулась его родная мать. Она чудовище, воспользовавшееся пубертатной фантазией мальчишки.       Она оглядывается на окружающую обстановку. Он занимал одну и ту же комнату с момента приобретения Рейнирой летнего домика — она хранит следы его взросления: на стене плакат с пиратами карибского моря, на стеллаже диски из-под компьютерных игр, рядом — фигурки трансформеров. Вспомнив, как они с Дейроном обменивались ими и играли вместе, Алисент хочет отмотать все назад: в день ее приезда сюда — чтоб ее кресло катапультировалось из самолета и не имело парашюта. Голова разрывается на две части — она знает его как мальчика, но позволяет иметь себя как мужчине и получает от этого удовольствие. Все потому, что она малодушная сука, дорвавшаяся до здорового красивого парня, беда ли, что он оказался другом детства ее младшего сына, сыном ее подруги?       Ровно в этот момент ее пробивает оргазм, и она кончает Джейсу на язык.       Алисент зажмуривается до лиловых пятен перед глазами — по телу растекается нега, и это кажется предательством с его стороны: как могло оно радоваться этой истоме, когда голова пребывала в абсолютном раздрае? Еще и Джейс совершенно бесстыдно гладил ее бедра и покрывал мелкими поцелуями их внутреннюю сторону.       Она спешит слезть с него: поворачивается спиной, принимаясь выискивать майку. Нужно непременно вернуть ее, а лучше сжечь, чтоб больше вообще на глаза не попадалась.       Джейс целует ее плечо: — Ты слишком много думаешь, — он гладит ее вдоль позвоночника, невесомо касается губами шеи. — Зато ты не думаешь вовсе, — она оглядывается на него, усевшегося сзади. — Почему же, все мои мысли заняты тобой. — Один раз, — напоминает ему Алисент, поднимаясь с постели, но Джейс удерживает ее за руку. — Ты не уточняла чей, — он кивает на свой член, пребывающий в полной готовности. — Вернешься в кровать?       Она принимает протянутую руку, и парень осторожно усаживает ее на себя, возвращая в самое первое положение: он у края, она — у него на коленях. Не разрывая зрительного контакта, он тянется к тумбочке и наощупь выуживает из ящика презерватив. — Поможешь? — предлагает он, протягивая ей резинку.       Один раз, один раз, один раз одинразодинразодинразодинраз       Завтра она улетит и будет избегать его до конца жизни — так она решает, принимая из его пальцев квадратик с ребристыми краями. «Один раз» сливается для нее в единое слово, повторяемое как мантра и уже не до конца не осознаваемое. Алисент надрывает фольгу и раскатывает презерватив по члену.       Джейс хочет перевернуть ее на спину, но она перехватывает его руки, заводит за голову — он не противится, наоборот, глаза его озаряются обожанием, желанием продолжить эту игру и каким-то еще внутренним светом, природу которого Алисент понять не может. Джейс выглядит так, будто его только что благословили.       Он вскидывает подбородок, когда она направляет его в себя.       Ей хочется сбросить с эту спесь, чтоб он также мучился, проклинал, раскаивался — да что угодно, но не это чистейшее довольство, которое она разделить не может, как бы не двигалась на нем, как бы его руки не ласкали ее при этом: она задыхается, напрягаясь всем телом, и неясно, что способствует этому больше — необходимость быть бесшумными или частящие на ее клиторе пальцы. Ее телу невозможно хорошо, но голова раскалывается — она так счастлива и несчастна одновременно.       Джейс близко — она видит это, но ей не хочется, чтоб это прекращалось, несмотря на все внутренние мытарства: он кончит, и останутся только угрызения совести. Она сбрасывает темп, будто это способно изменить финал, но Джейс настигает ее, принимаясь все с нарастающей силой проникать снизу — Алисент впивается ногтями ему в грудь: эти шлепки, должно быть, слышно во всех уголках Острова. Не останавливаясь ни на мгновение, он стискивает ее бедра, прижимая к себе максимально близко, тянет на себя и изливается, трепетно водя ладонью по спине и крепко целуя. Протяжный гулкий звук оседает на ее губах.       И парадоксальным образом именно сейчас, впервые за все время Алисент ощущает себя безмятежно: прижатая к его груди, лежащая поверх него, спасающаяся ртом в рот. Она знает — это лишь мгновение, но ей хочется остаться в нем. Чтобы вдоволь насладиться их настоящим, неожиданно обретшим плотность — чтобы ни прошлое, ни будущее не смогли разрушить его своей эфемерностью.       Они лежат так, восстанавливая силы: ему тяжеловато делать полноценный вдох, но Джейс продолжает удерживать ее на себе, только губами вдоль виска водит, неспособный надышаться ей. Член уже начал опадать, так что неплохо бы выйти из нее и снять использованный презерватив, но двигать совершенно не хочется: его ладони скользят вверх-вниз по бедрам, оглаживают ягодицы и ведут вдоль позвоночника. Будто скульптор свое творение, он трогает ее с благоговением.       Алисент лениво скатывается, укладываясь на спину, осторожно сводит колени — между ног будто образовалась пустота. Она решает прикрыть глаза всего на мгновение, а затем уйти к себе — незачем оттягивать этот момент. Только дождется пока Джейс заснет: сейчас он закончит все необходимые махинации с резинкой, уляжется рядом, засопит, и она тихонечко выскользнет из его комнаты. Это все она планирует, поворачиваясь на бок и обнимая одну из подушек — пахнет им. Она чувствует, как Джейс устраивает рядом, его пальцы порхают по задней поверхности ее согнутой в колене ноги, натягивает на нее покрывало и целует в плечо. Еще минута, рассчитывает она, подставляя кожу под приятную щекотку его кудрей.       Когда она снова поднимает веки за окном уже холодеет восток.       Джейс спит на животе, отвернув голову к стене. Алисент усилием останавливает руку, потянувшуюся к загоревшей спине, но все же случайно задевает подложенный под подушку локоть: — Эгг, не балуйся, — сонно бормочет он, зарываясь лицом в наволочку, чуть елозит на месте, так что покрывало съезжает, обнажая бледные ягодицы и неровный загар ног.       Ей хочется лечь на него сверху, обнять со спины, чтобы он перехватил ее ладони и прижал к своей груди, где она бы ощущала биение его сердца. Или подлезть под руку и устроиться спереди, чтоб слышать его дыхание на своем затылке — как тогда, у раковины. Но она только и может, что, склонившись над ним, не касаясь, соединять веснушки у него на спине и наблюдать за трепетанием ресниц, даже не имея права убрать упавшую на глаза темную прядь.       Они договорились — один раз — она сама на этом настояла. Так что играть в эти нежности жестоко — и по отношению к себе, и тем более к нему. Не стоит давать ему надежду, что это может во что-то перерасти. Поэтому она неслышно выбирается из постели, находит майку и, проверив коридор и покрепче сжав в кулаке белье, уходит.       Оказавшись у себя, Алисент принимает холодный душ — все пытается настроить себя на прагматический лад. Затем укладывает в чемодан последние вещи и майку — это вынужденная мера, уверяет она себя, по возвращении в город я ее выкину, а забираю, потому что к ее возвращению появится слишком много ненужных вопросов. Она переодевается в дорожное, проверяет документы и спускается вниз. Рейнира ожидаемо пьет кофе — как она выживает в таком режиме для Алисент всегда было загадкой — но окончательно пробуждается только когда видит подругу с вещами. — Уже уезжаешь? — ее брови взлетают над бортиком чашки. — Да, решила поехать с запасом. Ты же знаешь, мне перед перелетом надо собраться с мыслями, — хоть здесь она не врет — у нее, действительно, возникал небольшой тремор перед посадкой. — Я позавтракаю там же, — лепечет она, наблюдая, как Рейнира поднимается сделать еще одну чашку кофе. — И платить в миллиард раз больше за посредственную еду, не смеши меня, — она ставит перед ней фильтр и направляется к холодильнику. — А домашняя пища всяко лучше перекусов во всяких аэропортных забегаловках. — Но я уже вызываю такси, — мямлит Алисент, видя, как подруга достает за раз хлеб, творожный сыр, авокадо, помидор и банку какой-то приправы. — Еще чего! — складируя все на тумбе, где, наверное, еще свеж след ягодиц подруги, восклицает Рейнира и лезет в шкаф за солью и пакетом семечек. — Джейс отвезет, — как бы между прочим бросает она, принимаясь за бутерброд из-за чего не видит, слава богам, как на миг в ужасе расширяются глаза Алисент.       И, естественно, как в античной пьесе, именно в этот момент на сцене появляется упомянутый герой: шлепает босыми ногами по плитке кухни, потирает глаза и бухтит «доброе утро», явно не осознавая, с кем вообще здоровается — иначе почему он так спокоен. — Lupus in fabula, — прочитав ее мысли, усмехается Рейнира, подставляя щеку под приветственный поцелуй. — Чего ты подскочил в такую рань, ты же не собирался с нами сегодня на пляж? — Да как-то само всталось, — отзывается он, зевая в голое плечо. На нем вообще одни пижамные штаны с узкую полоску.       Алисент различает на смуглой груди десяток мелких ссадин — следы ее ногтей. Следы их ночи. Она тут же опускает глаза, а нутро снова начинает серебриться патокой желания. Боги: она растечется, если так дальше пойдет, а если он ее коснется, даже случайно, — позорно застонет. Столь тщательно искомый прагматизм позорно дезертирует с поля боя так быстро, точно не от него зависела ее победа над самой собой. — Завтракать будешь? — спрашивает мать, сразу, однако, доставая еще пару кусков хлеба. — Как раз поедите и поедете, как вам такой план? Ты же помнишь, что вызвался отвезти тетю Алисент в аэропорт? — он поднимает на нее взгляд, еще замутненный поволокой сна.       Она может прямо видеть, как наступает понимание ситуации: женщина, с которой он провел эту ночь, стоит в дверях, готовая бежать от него при первой же удачной возможности. Будь ее воля, она бы по воде пошла, и, вероятнее всего, не разбуди его какой-то внутренний толчок, ее бы уже не было на Острове, когда он продрал глаза. Снова эта игра в горячо-холодно: подпускает к себе, чтобы потом избегать, отводить взгляд и делать вид, что вообще впервые его видит. Болтало ее, а крайним почему-то становился он. Джейс ведь даже не удивился, не обнаружив ее рядом с утра, а кольнуло его не сожалением, но разочарованием и каким-то принятием что ли. — Конечно, — борясь с хрипотцой, говорит парень. — Только умоюсь сначала, а уже потом позавтракаю.       Он разворачивается и проходит мимо Алисент, сознательно не ища контакта — как она и просила. Замечает, как у нее спирает дыхание, но велит себе не акцентировать на этом внимание — пусть сама с собой разберется для начала. А то говорить с ней (ведь он пытался объясниться) все равно что лечить человека, не признающего своего диагноза. Двадцать лет — трагедия какая. Напомнить разницу в возрасте у нее с покойным мужем? Да, Джейс молод, но он давно научился принимать самостоятельные решения, равно как и нести за них ответственность. Интересно, она в курсе, что у ее среднего сына тоже тайный роман с женщиной старше: Эймонд, конечно, не пишет в открытую о своей любви в постах, но Джейсу очевидно — за средневековыми балладами прекрасной профессор Риверс скрывается отнюдь не ученическое восхищение.       Поднимаясь по лестнице, он видит, как Алисент, отставив сумки, усаживается за стол и склоняется над предложенной тарелкой.

***

      Джейс отвозит ее в аэропорт, и Алисент не понимает, что происходит, кажется, она вернулась в самый первый день: сидит рядом с водителем, ее чемодан багажнике, сумка — на заднем сиденье, Джейс — версия из старой жизни — обычно любезный и отзывчивый. Давит себе на педаль в своей льняной рубашке, ни одним мускулом не выдавая какого-то особого состояния. Более того, заводит дурацкий светский разговор: интересуется, не сильно ли дует кондиционер — она отвечает, что вообще можно открыть окно, спрашивает, чем она собирается занимается по возвращении — Алисент отшучивается, что для начала понадобится разобрать чемодан, и какие-то еще ничего не значащие вопросы о галерее и уточнения о творчестве Джорджоне. Это, вероятно, их последний разговор, а они тратят его на какой-то бред. Но что она хочет? откровений? попыток разрешить их «ситуацию»? Возможно, таким образом, Джейс дает понять, что все принял про «один раз» и прочие ее невербальные знаки, потому и не задает вопросов о том, как ей понравились Летние острова и собирается ли она навестить их на следующий год.       Его рука уверенно лежит на руле, вторая — по локоть снаружи. Он спокоен и невозмутим — может ей все приснилось?       Алисент душно, несмотря на бьющий в лицо ветер — все лицо в жарких пятнах. Джейс двигает губами, а она вспоминает, где они побывали несколько часов назад. Он предлагает помочь ей сдать вещи и проводить до паспортного контроля, но она отвечает, что это излишне и он может просто высадить ее у входа в аэропорт. Она, больше, настаивает на этом (перед полетом ей неплохо бы как-то прийти в себя, что никак невозможно в его присутствии) — он, не глядя на нее, кивает.       Попроси она его остановиться прямо здесь на обочине, он бы сделал это или, получив свое, больше не был заинтересован в ее компании, в ее теле — может в этом кроется разгадка его непосредственности? Голову будоражат образы, как она вновь седлает его, но на этот раз прямо на водительском месте, или они могли бы попробовать как-то разместиться на заднем сиденье, да хоть на капоте — в целом ей вообще без разницы, лишь бы только снова почувствовать его. В голове искрится воспоминание о презервативах в бардачке. Она пытается сосредоточиться на пейзаже за окном: у нее никогда такого не было — кипучего желания, зудящего нетерпения. Ей кажется, посмотри Джейс на нее сейчас — прочел бы все мгновенно. Даже хорошо, что его взгляд устремлен только вперед — они бы непременно врезались во что-нибудь.       Это ощущение не дает ей покоя. Она чувствует, будто в ней что-то проснулось, что-то дремавшее глубоко внутри долгие годы — как вулкан, спавший в течение столетий и внезапно пробудившийся.       Машина тормозит у терминала, парень достает ее чемодан из багажника, передает ей. Ее «спасибо» не имеет адресата.       Только когда тонкая ладонь ложится на ручку, мужские пальцы перехватывают ее кисть. Он наклоняется к ней совершенно неприлично: со стороны, наверняка, выглядит, будто он собирается поцеловать ее — она не отворачивает голову. — Алисент, — шепчет он ей в висок, — ты знаешь: в любое время, любая просьба.       Она поднимает на него глаза — в карих дужках столько невысказанного чувства, мольбы, тоски. Чудится, и в ее взгляде он читает тоже. Сдуру она кивает.       Он целует ее в волосы, затем в щеку, заправляет прядь за ухо и нежно гладит костяшками шею. Он был в ней, но это прикосновение интимнее всего, что произошло до того. Она выдыхает призрачный стон и силой удерживает себя на месте — ноги натурально подкашиваются: хочется то ли осесть прямо здесь, то ли забраться на него коалой.       Джейс отступает и, не оборачиваясь, возвращается к машине. Не дожидаясь его отъезда, Алисент подхватывает чемодан и идет в аэропорт.