Ликбез

Я встретила ее, когда не могла написать ни строчки. Это было в августе. Я сидела на скамейке возле Казанского собора и глядела на дорогу, фонтан почему-то не работал. Тот август был дождливым и душным, и я мучила желтую бумагу, пытаясь выдавить из себя стихи. Не знаю, как пишут их другие, но я обычно первой строчкой задавала ритм, остальные слова складывались под него, только перечитывай, но в то время все казалось фальшивым, как играть на сломанном фортепиано. Мне было гадко. Без причины. Хотя, на самом деле, мне гадко всегда. Особенно когда не творю, особенно когда не пишу. Это как заставить реку пересохнуть и требовать от нее продолжать нести корабли. День тогда был слегка ветреный, и облака казались слишком серыми, однако дождь все никак не начинался, и это меня тоже убивало: ждешь, ждешь, мучишься. Я все перечеркивала слова. Машины, проезжая по Невскому, сигналили. Листва деревьев шуршала. И она — в теплом платье — стояла и разглядывала грязную воду, плавающую в темном старом фонтане. Ее ладони были спрятаны в карманы кардигана. Она стояла одна, но не казалась одинока: за ней следовал мой взгляд. И я все смотрела, смотрела, она все не замечала, не замечала, пока слегка не повернулась влево и не улыбнулась, и я тогда вдруг почувствовала себя очень крохотной и маленькой, совсем глупой. Возможно, было бы легче спрятаться за дождем. Ступая на невысоких шпильках, она подошла ко мне и села рядом, заглядывая в блокнот и ласково улыбаясь. — Не пишется? Я поджала губы, глубоко вздохнула, посмотрела на свои бумажные черные линии. У нее был голос мягкий-мягкий, как солнечный свет по вечерам, как жидкий мед, как сон. — Ни капли. — Я вкладаю любов у все, що роблю, и тогда каждое получается. Попробуйте. — Вы думаете, я не вкладываю любовь? Она пальцами задела мою руку. — Вы же сами знаете ответ. Вы вложите любовь, и тогда и больно не будет, и грустно. Но только настоящую. Від душі. Мне захотелось плакать. Мою душу задевают, и я никогда не могу сдержать слез. Она все время хнычет. Я тогда захлопнула блокнот и хотела что-то ответить, но она уже ушла, я увидела только ее отдаляющуюся спину и руки в карманах кардигана. С того момента я не смогла ничего написать. Действительно, любви во мне не было. Я — пустая, как ваза без цветов или коробка без конфет. Мои чувства приходят и уходят, то розы, то пионы, то сухоцветы, но я требую от себя слишком многого, когда нет ничего. И я все пытаюсь найти себя. Не считаю, что мне нужен кто-то, чтобы быть собой, но и никак не могу отыскать точное выражение меня. Оно так глубоко. Это заставляет теряться. В то время я еще была постоянной, сейчас — нет. После августа наступила осень. Листья на деревьях побагровели, асфальт залило долгим холодным дождем. Фасады зданий — и без того облезшие — загрязнились, потекли разводами. Одним днем, когда ливень шел слишком долго, я гуляла по книжному, рассматривая дорогие издания ради любопытства. Заостряла внимание на исторической литературе, потом поднималась по лестнице к художественной, глядела из окна на Казанский — вновь. Наверное, это одна из моих любимых построек. Мне почему-то от нее особенно дурно. Пока на свете существует ампир и золото, для этого мира не все потеряно. В тот осенний день мы встретились снова. Был, кажется, октябрь. Вы ее никогда не видели, но поверьте, она драгоценно-красива. Как воздушный шоколад, как сладко-глубокие глаза, как большой шарф и темное пальто. В ней есть и было что-то от осени. Что-то от той ее чудесной части, которая остается и проносится теплом через многие годы. Что-то от корицы, что-то от пирога с яблоками, что-то от одеяла и что-то от дождя. И мне казалось: сама судьба сталкивает нас, пока мы прочно не останемся в мыслях друг друга. Она тоже меня заметила. И узнала. Я бы не смогла подойти, но она все делает лучше. — Осiнь може бути непередбаченою. Она улыбалась, присаживаясь напротив меня и снимая теплый шарф со своей шеи. На ее голове сидела милая беретка. Я выдохнула. — Какая литература Вам нравится? — О, самая разная. И одновременно никакая. Здесь есть Ваши книги? — Да. Они пылятся. — Досадно. Хотите, я куплю? Я посмеялась. — Не тратьте деньги. — Почему? — Потому что я публиковала это с уверенностью в том, что я талантливая. А я без таланта. Тошно перечитывать, каждый раз — разочарование. Знаете, я раньше была о себе более высокого мнения. — Почему теперь иначе? — Упала с небес на землю. — Зря. Я всё-таки куплю: люблю самостоятельно делать выводы. И она купила. Я оставила ей свои контакты на внутренней стороне обложки. И узнала ее имя — Дженни. Дженни Ким. Что-то не с этой планеты. Какая-то магическая красота. И я была права, считая, что наши встречи слегка судьбоносны. Мы гуляли от Невского прямиком до Исаакиевского, а потом до дворца Юсуповых. Не знаю, была ли я так важна в ее глазах. И главное, была ли она так важна в моих или сейчас я просто придумываю образ Дженни заново. Иногда боюсь, что второе. Она сочеталась с желтыми фасадами и оранжевыми листьями, мелодичность ее голоса завораживала меня. И я казалась себе чужой. Да, вы ее не видели. Иначе бы согласились со мной. От нее исходил огненный жар, но руки всегда были ледяными. Как и у меня. Ветер гулял в моих волосах, от каналов несло холодом, поэтому я хватала Дженни под локоть и шла, наслаждаясь спокойствием осени. Все они меня убаюкивали. И я постоянно была сонной. Как будто вся та вековая усталость, накопившаяся во мне, просила позволить выйти, и я валилась с ног, желая зимней спячки. И примерно тогда я снова начала писать. Сначала мало. Сначала о нас. С нашими именами, с нашими мечтами. Ей нравилось, а мне нравилось радовать. Каждая дождинка того времени осталась чем-то глубоко важным, нежным и тайным в моем сердце. Казалось, я задохнусь. Мои воспоминания уже не передают ничего, что имело место быть на самом деле. В моей старой квартире, где из окна видны лишь потрескавшиеся фасады, мы сидели на холодном полу. — Я знайду одну причину, щоб піти и уйду. Не знаю, что буду чувствовать к тебе без твоего внимания. — Я хочу знать, за что ты любишь меня. — Кохана, разве можно любить за что-то? Любят просто так. И за все сразу. Я падала на пол, смотрела на высокий белый потолок и представляла огромную петлю. Ох, что же я могла поделать? Вокруг меня протекала жизнь, а я глупо пялилась в ее сияющие глаза. Ничего не стоящие бриллианты. В любом случае, когда я потеряла Дженни Ким, я обрела частичку себя. Эта крохотная растворилась в общей массе моего плавающего состояния, но сейчас вы читаете это, а значит, все відбувається на краще.