Долго и

В кончиках пальцев тепло. Оно колется, бьется пульсом под кожей, вот-вот вырвется, выплеснется жаром в атмосферу, Антарктида растает, океаны затопят материки, но об этом Чонгук не думает. В это мгновение он думает о своих пальцах, о теплом прикосновении, почти невесомом, неуловимом. Таком, когда на грани. Специально или совпадение? У Тэхёна блестит взгляд, когда сталкивается с наверняка таким же блестящим Чонгука. Ему не нужно зеркало, чтобы понять, что выражение его лица сейчас, вероятно, очень-очень глупое. По влюбленному глупое. Не нужно зеркало, потому что он чувствует, как непроизвольно растягиваются щеки, как обнажаются зубы в улыбке, как подрагивают собственные пальцы, как в голову ударяет кровь. Нет, в голову ударяет даже не кровь, а жар, и он приятно разливается по всему телу, размягчая кости, примагничивает к месту, ускоряет пульс. Он бьется в ушах, почти оглушает, а у Тэхёна все еще горят глаза и хитрая улыбка, потому что не случайность. Потому что его пальцы все-таки намеренно задевают, проходят по ребру ладони, и в легких от этого щекотно. В легких от этого столько чувств, что невозможно вместить. Они рвутся наружу — встряхни толстовкой, и из нее посыпятся сердечки. Прекрасное чувство. Оно следует за тобой по пятам, наступает на подошву, вынуждая тормозить, почти плестись, крепко прижимать руку к груди. Оно становится причиной казалось бы беспричинной радости. Чонгук смотрит на небо, и оно такое голубое-голубое, а причудливые облака в синеве напоминают растянувшегося на земле кота. Чонгук себя тоже таким ощущает: изнеженным, дорвавшимся до ласки, пригревшимся на солнышке, мягким и пушистым. Солнце обнимает совсем бережно, ветер ласкает волосы, а Чимин оборачивается, чтобы окликнуть, подгоняя. Тэхён завязывает шнурки, наклонившись к земле, и от нее тоже идет жар, Чонгук подошвой чувствует. Чонгук чувствует, как у него вновь и вновь растягивается улыбка на губах, как мягко целует в макушку солнце, как дует в спину ветер и перешептывается листва. Ее шепот тоже обнимает, обволакивает, в нем хочется раствориться, потеряться. В этом чувстве в принципе хочется потеряться. Оно приятно тем, что возвышает практически до небес, помогает порхать, помогает радоваться любой, даже самой незначительной мелочи. Оно совсем теплое, радушное, дружелюбное. Дорога лентой убегает вдаль, где врезается в линию персикового горизонта, где схлестывается небо и земля, и в это мгновение кажется, что, дойдя дотуда, действительно можно зачерпнуть синеву рукой. Они дотуда не дойдут, домик Чимина буквально в километре, а до горизонта еще шагать и шагать. Чимин впереди опять кричит и просит поторопиться, а Тэхён разгибается, шевелит стопой, проверяя крепость узлов. Переводит взгляд на Чонгука, и губы вновь красит мимолетная улыбка. Она на собственном лице ощущается как тепло. В груди такое чувство, воздушное, очень легкое, почти перышко — тронешь, и упорхнет, раздувается, как мыльный пузырь, распирает легкие. Оно мягкое, тает на пальцах, как сахарная вата, и даже такое же сладкое. Оно ощущается как бесконечное лето, как юность. Самая его суть в этой быстротечности. Это чувство не вечно, оттого и так сладко, оттого и хочется его продлить, как всегда хочется каникулы подольше, как хочется быть вечно молодым. Тэхён мажет ладонью по плечу, без слов утягивает дальше, и Чонгук идет, глупо кусая губы. Точно знает, что Тэхён делает то же самое. Тэхён невзначай касается его пальцев, кидает долгие взгляды из-под ресниц, но даже не пытается скрыться. Всегда зубасто улыбается и пахнет летом, счастьем и орешками со сгущенкой. Эти орешки он ест совсем как извращенец: выедает сердцевину, ту самую сгущенку, отдает скорлупу из теста Чонгуку. Сейчас Тэхён орет, пока Чимин направляет на него шланг с водой, и мчится за ведром, но поскальзывается на траве, отчего орет еще больше, а вода толстой струей плещет ему в лицо. Он абсолютно мокрый, до дрожи счастливый, и радужка его теплых, по утреннему кофейных глаз идет дрожью от удовольствия. Это удовольствие делится пополам, на двоих, когда он налетает сверху с ногами, руками и боевым кличем, валяет в земле, потому что так, конечно, честнее. Все должны быть мокрыми и изгвазданными, но об этом Чонгук сейчас не думает. Его мысли — вокруг сомкнутых на ребрах пальцев, на дыхании у щеки, в звонком хохоте над ухом. Его мысли — вокруг абсолютно невозможной влюбленности в Тэхёна и такой же абсолютно невозможной влюбленности Тэхёна в Чонгука. Он знает, это так. Это все еще ощущается в теплых касаниях, в том самом воздушном чувстве, когда ты понимаешь, что у вас все взаимно, но ни один из вас не спешит делать первый шаг. И вы негласно соглашаетесь это сладкое чувство растянуть, отсрочить момент признания и просто насладиться ощущением молчаливой взаимности. Когда тебе вроде все еще нужно спрашивать «а можно?», но ты не спрашиваешь, делаешь украдкой, а потом встречаешь одобрение на дне улыбающихся зрачков. Ты не зовешь на свидание, но потом вы все равно неумолимо оказываетесь вдвоем чисто случайно, потому что вас магнитит друг к другу, смотрите по очереди, а, когда пересекаетесь взглядами, в груди что-то лопается и расплескивает по организму дофамин. Вы осторожны, но в то же время совсем не, пытаетесь играть, делать вид, что ничего не понимаете, но дело в том, что всё это видят абсолютно все, и вы — в первую очередь. — Почему ты просто не признаешься? — недоумевает Чимин. В его руках щипцы, и он переворачивает шкворчащий на гриле сочный кусок свинины, тут же уворачиваясь от зашипевшего и разбрызгавшегося жира. Чонгук жмурится солнцу, в этот раз сдерживая улыбку. Очень сильно чешется нос, но руки по локоть в маринаде, еще и рукав скатывается, вот-вот испачкается, а тут Чимин со своими вопросами. С веранды приглушенно слышно музыку и подвывания Джина. Он, подтанцовывая, спускается со ступенек, балансирует с двумя тарелками овощей в руках и бутылкой колы под мышкой. За ним по пятам спускается Намджун, и остается только молиться, чтобы ступенька не надломилась под его исполинским весом, иначе плакали их огурцы и помидоры. Солнце качается в небе, скрывается в облаках, разбрасывается жаркими лучами, как Чимин взглядами. На Тэхёна переведет, на Чонгука. Тэхён на эти взгляды не отвечает — задирает поливалку повыше, окатывая себя и близстоящего Юнги мелкими каплями воды, и если на лице первого — полное блаженство, то на лице второго скорее желание засунуть Тэхёну эту поливалку в глотку и вытащить через заднее отверстие. — Вот же шило в жопе. — Тебе всего двадцать шесть, хён, а ворчишь так, будто все восемьдесят шесть. — Иди цветы поливай. — Я и поливаю, — Тэхён выгибает брови, вновь направляя поливалку в сторону зафыркавшего Юнги, — когда у тебя на макушке уже цветы взойдут? Поливалку ему приходится бросить, потому что Юнги угрожающе делает один шаг в сторону Тэхёна, и через мгновение тот уже закатывает Чонгуку рукава на толстовке, ехидно посмеиваясь. — Почеши мне нос, — Чонгук еще морщит его, чуть вытягивая голову и шире расправляя руки, чтобы ненароком не испачкать Тэхёна. Тот пристраивается между ног, действительно чешет нос, а потом еще с другой стороны, да-да, вот тут, так хорошо, спасибо, ты лучший. Тэхён и так знает, что лучший, но все равно дергает уголками губ, окатывает теплом от взгляда, кивает за спину, мол, там Намджун все-таки навернулся, а потом идет помогать стонущему над овощами Джину раскладывать их и тарелки на столе. Чимин в очередной раз переворачивает шкворчащее мясо, провожая Тэхёна скептичным взглядом. — У вас все взаимно, если что, — выгибает брови. Чонгук невозмутимо пожимает плечами, возвращая руки в полную мяса тарелку. Осталось немного, и можно будет жарить. Блин, и зачем Тэхён ушел? Не очень хочется перечницу пачкать. — Я в курсе. — И?.. — И все, — а что еще говорить? Да, я знаю, что у нас все взаимно, но мы оба негласно решили немного подождать? Что-то типа того. Чимину все равно не понять. — Вы уже ведете себя как парочка. — Ага. — Зачем вы все усложняете? Чонгук косит на него улыбающийся взгляд и хмыкает. Пачкает все-таки перечницу, хватается за ручки кастрюли, переставляет ее ближе к Чимину. — Можешь жарить. — А ты куда? Теперь выгибает свои грязные ладони, вздергивая бровь. — Руки мыть. — Ну-ну. Это «ну-ну» означает «руки-то ты помоешь, но потом все равно чудесным образом обнаружишься рядом с Тэхёном». О, Чонгук даже спорить не будет. Чонгук действительно окажется рядом, и ничего чудесного в этом нет. Точнее есть, но это «чудесное» в груди, во взглядах, в касаниях, улыбках, но никак не в самом факте, что Тэхён и Чонгук вновь оказались рядом. Они всегда так делают, это обыденность, и никто даже не обращает особого внимания. Просто Чонгук и Тэхён, просто влюбленные. Просто все идут вместе, а эти друг с другом. Наедине. Им даже не нужно уединяться в прямом смысле этого слова, чтобы остаться вдвоем. Тэхён жует какие-то стыренные из шкафа со съестными сокровищами Чимина чипсы, чуть отбиваясь от остальной группы. Вероятно, не хочет, чтобы Чимин заметил и обвинил его в вопиющей краже, но Чонгук не раздумывает над этим долго, а просто отбивается от кучи за компанию, закидывает руку на плечо. Тепло становится, когда Тэхён, даже не вздрогнув, не повернув головы, просто протягивает к его губам чипсину, кормит с рук, будто сто процентов знает, что это Чонгук, и с ним не против поделиться честно награбленным. — Воруешь? — Одалживаю, — смеется. — Оставил на месте кражи очки Намджуна, теперь молюсь, чтобы Чимин не обернулся и не спалил, что чипсы все же у меня. И звучно расхрустывает свое лакомство. Чонгук смеется. Чимин оборачивается. — Вот, блин, — ни черта не грустное. Чонгук в него влюблен. Очевидно влюблен, открыто. Его влюбленность лезет из него, прорывается через плотные бронхи, ползет, карабкается по горлу, стучится через зрачок, катается на языке и очень просится выпрыгнуть уже наружу. Она, эта влюбленность, ощущается как дом. Тепло, уют, комфорт, совсем немного безбашенности в те моменты, когда моча все-таки ударяет в голову, а Тэхён смеется, распугивая птиц, зубасто улыбается, через плечо раздвигая тонкие пушистые от листвы ветви, совсем по-дурацки шутит, что он повелитель леса. Единственное, чем он тут повелевает, так это сердцем Чонгука, но об этом вслух пока не говорят. Пока они только в очередной раз окончательно отбиваются от компании в попытках спастись бегством от гнева Чимина, и Джин точно будет ворчать, но на это плевать. Не плевать на Тэхёна, его довольно сверкающие глаза и хитрую, явно что-то задумавшую улыбку. А потом чертеныш опускает ворох тоненьких ветвей, и те бьют неожидавшему Чонгуку по лицу. Это даже не больно, только щекотно и внезапно, оттого в первое мгновение и хочется зажмуриться, а в следующее уже рвануть следом за повелителем леса. Повелитель леса пытается удирать и смеяться одновременно, совсем не пытается вытащить шило из жопы, а потом натурально взвизгивает, когда Чонгук перехватывает его поперек талии и кружит скорее по инерции, почти даже заваливается. Оба дышат жадно, тяжело и довольно. Смех булькает в горле, когда Тэхён пихается изо всех сил и дрыгает ногами, бьет по сжавшим живот рукам, едва выдавливая восторженное: — Чонгук!.. Сам виноват, вообще-то. Чонгук не повелитель леса, увы, а просто человек, но этот человек вполне себе способен утащить одну очень сопротивляющуюся тушку, куда ему вздумается. — Сейчас берлогу медведя найду и закину тебя туда, будешь с ним общий язык находить. — Не надо к Намджуну!.. О пощаде вот молит, и как его такого не отпустить? Чонгук и отпускает, и поправляет даже растрепанные волосы, пока Тэхён лихорадочно блестит глазами, прислушивается к шорохам листвы, шумно дышит после такого забега-то. Прикосновение к нему ощущается как действительно опустить руки в небо. Взболтнуть ладошкой облака. Легкость такая в теле, ни тебе бабочек, ни волнения, только разлившееся перманетное тепло, летнее, с ослепляющим глаза солнцем и ощущением, будто ты действительно живешь. Будто не будет никогда момента, когда ты счастлив больше, чем сейчас, когда ладони прячут щеки, когда глаза напротив улыбаются, почти сияют. Тэхён действительно небо, до которого Чонгуку удалось дотянуться, вот он и ощущает себя птицей. Еще секунда — и взлетит. Его смертельно хочется поцеловать, и Тэхён, кажется, разделяет это желание, когда кладет свою ладонь поверх Чонгука, прижимает сильнее к своей щеке, улыбается, щурясь от солнца. Это так правильно, что почти волшебно, и возникает ощущение, что ни одно слово не сможет передать то чувство, пронизывающее душу в момент, когда Джин все же мелькает между деревьев в несколько метрах за спиной Тэхёна. — Кукушки, блин! Долго нам вас искать еще? Чонгук прикрывает глаза, шумно выдыхая. Тэхён упирается ему лбом в плечо и сотрясается от смеха. — Помешал? — и ведь не стыдно ему совсем. Стоит, улыбается. Пихает Тэхёна в плечо ладонью. — Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? Нисколько, вот кукушки и молчат. — Кайфоломы не долго живут, хён, — назидательно объясняет Тэхён. Отстраняется, улыбается вроде мило, но, честно, это скорее выглядит как угроза. — Ты только не расстраивайся. Джин и не расстраивается. Никто не расстраивается, и нет даже этого неприятного ощущения, что момент упущен, что атмосферу сбили, с поцелуем обломали. Тэхён тянет за собой за ладонь, Чонгук улыбается и думает, что этих моментов будет еще много. Что поцелуев будет много, объятий, это сейчас пока так. Эфемерно, наверное? Что-то невидимое, но прочное между ними, еще не совсем та связь, после которой люди заключают браки, но уже ее самое основание. Узелок, в который связываются души, крепко переплетаются, как их пальцы, пока Тэхён вышагивает между деревьев. Это просто моменты, и их будет много, действительно много, жизнь-то длинная, поэтому Чонгук и ловит их, впитывает в себя настроение, пытается разложить его на оттенки. Сейчас его настроение оттенка довольных кофейных глаз и золотистых лучей солнца, рассыпавшихся по темной макушке. К вечеру они розовеют, наливаются лиловым и растекаются вдоль линии горизонта, нагло атакуя небо и пожирая синеву пурпурным. С веранды давно убраны все тарелки, в доме на диване лениво развалился Юнги — вот кто тут настоящий кот, даже цапнуть может так же, если осмелишься погладить. Единственный, кому не страшно лезть к усам этого ушастого и ворчливого, это Хосок, но у того всегда были проблемы с инстинктом самосохранения. Чимин вот роется в полке, вываливая на пол коробки со всеми своими настолками, хранящимися там еще со времен палеозоя. С боевым кличем взметает в воздух старый добрый алиас, совсем не принимает возражения. Из возражающих только Юнги, но ему разрешают играть лежа, так что после возражающих не остается совсем, а остается только необходимость поделиться на команды. Две, если что. Жаль, что их семь. От слова семья, где «я» — это огромное, пробивающее орбиту земли эго Сокджина, а семь — он сам и остальные шестеро, и все из этих шестерых хотят быть в команде с Сокджином, потому что играет он по-божески, и это единственное, что он делает по-божески. Ну, еще и орет. Делиться на команды, когда вас нечетное количество, это значит, что кто-то обязательно будет чувствовать себя тупым, потому что с ним никто первым не законнектился, чтобы быть в команде, и эта проблема может решиться одним простым жребием, короткими и длинными палочками, все такое. Именно так они и решают поделиться на команды. Чимин даже эту фигню находит в недрах своего дома, раздает всем палочки, и знаете что? У Тэхёна короткая! И это кажется концом света в то мгновение, когда Чонгук вытягивает себе длинную. Это кажется вопиющей несправедливостью, первой настоящей причиной, почему день может пойти коту под хвост, который Юнги, слишком довольного и все еще развалившегося на диване. Ну еще бы, у него тоже вот палочка короткая. А еще у Хосока короткая! Счастливчики, блять. — Давайте тогда рассадимся по командам. Говорит не особо воодушевленный Тэхён, и Чонгуку даже думать не надо над причиной смены настроения. Оно у них в последние дни всегда одно на двоих. Его можно коснуться рукой, если прижать ладонь к груди, можно почувствовать, если заглянуть в глаза и просто нутром, той самой незримой связью, узелком. Чонгук, правда, в это мгновение в глаза не смотрит, только скользит ладонью по талии, выше, чтобы ладонью на грудь, самое сердце, и отталкивает назад. Ишь куда собрался. Рассесться он хочет. Тэхён еще смотрит на него растерянно, мол, ты чего? Отшатывается назад, а потом видит улыбку Чонгука и, вероятно, поэтому улыбается. Скромно так улыбается, с надеждой, кажется. Джин вот закатывает глаза. — Ой блять, ладно, — взмахивает руками, — я не могу лишить мир такого спетого дуэта, — а потом торжественно вручает Тэхёну свою длинную палочку. Спетый дуэт лыбится во все зубы. Позже они, конечно, обязательно Джина за все поблагодарят, а сейчас только радуются, что маленькая проблема — для них мирового масштаба — решена. Оно всегда так, когда влюбляешься: чувства и эмоции выкручиваются на максимум, и любая мелочь может стать трагедией, крохотный жест — надеждой на взаимность. Хотя сейчас им даже надеяться не надо, десять раз сказано, что все очевидно, понятно. Просто замалчивается. Это как игра: кто сдастся первым? Тэхён подначивает всегда умело, всегда хитро и улыбается зубасто, лис, сам льнет всем телом в объятия, только язык за зубами держит, но это до поры до времени. Чонгуку, если честно, плевать, кто первый сдастся, кто признается, не выдержит. Оно же когда в меру приятно, а потом уже хочется больше. Хочется и поцелуев, и колец на пальцах. На одной влюбленности далеко не уедешь, но высоко улетишь. Главное потом полет свой стабилизировать, чтобы не шмякнуться больно о землю. — Тогда Тэхён пусть и начинает. И рассаживаются все как по команде. Переворачиваются песочные часы, в руках ворох карт, а Тэхёну нужно объяснить слова, и он делает это настолько виртуозно, что у остальных глаза на лоб лезут: — Овощ, который никогда не лжет. — Чеснок, — говорит Чонгук. Чонгук говорит, а остальные пялятся на него, как на седьмое чудо света. Почти крестятся, но оно и понятно. У них просто нет такого уровня взаимопонимания, это только Тэхёну и Чонгуку доступно. Мысль об этом вызывает тянущее, скребущее чувство радости в груди. Это как общий секрет на двоих, и вы довольно переглядываетесь, понимая, что никто другой никогда об этом не узнает. — Ельник. — Рот. — Рот — это орган, с помощью которого мы едим! Или говорим, — возмущается Намджун, но Тэхён только отмахивается. — Обзывательство для холодильника. — Отморозок. Чимин падает в подушку дивана лицом и воет что-то похожее на «отморозок здесь ты!». — Гость без подарка. — Бездарность, — Чонгук щелкает пальцами, — то есть Чимин. «То есть Чимин» больно пихается локтями, а потом косит глаза на пересыпающийся в часах песочек и снова весь обращается в слух. — Напасть. — Помада. — Вы нормальные, блять?! Тэхён довольно улыбается, и это не удивительно. Всегда приятно, когда тебя понимают. Понимают, что бы ты ни сказал, будь то шутка на уровне туалетного юмора или конченое объяснение слов в дурацкой игре. Суть в том, что Чонгук в принципе его понимает. Чувствует. — У меня- — Горе. Угадал. Тут даже Чонгук удивленно моргает. Нет, в плане это вылетело абсолютно бездумно, и не то чтобы он считал, что Тэхён — человек несчастный (скорее очень счастливый в последнее время), но способ объяснения слова… Взгляд у него, правда, смеющийся, довольный до чертиков пляшущих в глубине зрачка. Они еще радостно тянутся вилами к таким же чертикам в глазах Чонгука и устраивают целый хоровод. — Вредная машина. — Шкода. А потом песочек все же заканчивается, начинается многословная такая тишина. За этой тишиной прячется много бранной лексики, негодования, только Тэхён и Чонгук довольно переглядываются, звучно отбивая друг другу пять. — Вы в курсе, что мы в одной команде? — несчастно воет Чимин. То же самое потом будет ему выть Намджун, который не угадает ни одного слова, потому что Чимин — мастер в рисовании, а выпадает ему гребаная пантомима. Его кривые круги, которые оказываются вообще-то окнами многоэтажки, не угадывает никто, но это и не удивительно. Чтобы быть с Чимином на одной волне, надо, вероятно, влюбиться в него, а Чонгук любит его исключительно по-дружески, вот и перестает вникать в игру уже после четвертого раунда. Примерно этим же занимается Тэхён, и его взгляд ловится в отражении в окне. Бум сердцем. Тэхён ему через отражение посылает слабую спалившуюся улыбку, а потом вглядывается в уже чернеющее небо. На часы посматривает. Опирается плечом Чонгуку в грудь, вроде не ложится совсем, а вроде и- Чонгук не долго думает, когда кладет ладонь на талию, прижимает ближе, мол, да ложись уже, только ловит хитрую улыбку в отражении, довольную такую улыбку, аж в груди пожар. Хитрый какой, посмотрите на него. От этой хитрости самому легко на душе, и понимает ведь, что его просто обводят вокруг пальца, но вокруг этого пальца хочется обвестись, и ты не чувствуешь себя в эти моменты обманутым. В эти моменты ты в целом чувствуешь себя просто довольным. Счастливым. Влюбленным. — Вы задолбали, — ноет Чимин, — идите уединитесь уже. Да они бы только за, да только ведь- — Мы так и не решили, кто где спит. И с кем. Не то чтобы это был прям вопрос, над которым нужно хорошенько подумать, но Чонгук все равно поворачивает голову, задевает носом щеку и слышит как Тэхён перестает дышать в это мгновение. Видит, как улыбается, как прикрывает глаза, ничего не говорит даже. Это такое немое согласие, мол, конечно, мы вместе, это даже не обсуждается. — Ясно все с вами. Чимин не то чтобы недоволен. Это скорее смирение, обреченность, мол, был у меня лучший друг, а потом познакомил его я со своим школьным другом, и они вдвоем забили на меня и теперь довольно топают в выделенную им комнату, чтобы наконец-то уединиться. Хорошо им, наверное. А им действительно хорошо. Тэхён вываливается из ванной уже через полчаса в одной футболке, с мокрой башкой и заваливается на кровать, отчего Чонгук сам пружинит, едва не свалившись на пол. Ворчит на приглушенный смех, сам собирается умываться. В зеркало на него смотрит будто другой человек. Обновленный. Нет, не другой, в плане как когда начинаются каникулы, отпуск, и ты наконец высыпаешься: пропадают синяки под глазами, лицо посвежевшее, довольное. Тут дело не в этом. Во взгляде дело, наверное? Он у Чонгука действительно будто блестит, или это просто игра света и воображения? Он просто словно похорошел, и так часто бывает, когда влюбляешься. Это чувство преображает, перерождает, и каждая твоя положительная эмоция красиво отражается в зрачках, в улыбке, в ямочках на щеках. Будто даже родинки смотрятся иначе, а ведь все дело в том, что они Тэхёну нравятся. Тэхён, когда Чонгук выходит из ванны, тоже посвежевший, умытый, чистый и благоухающий, валяется на своей половине кровати, в телефоне залипает. Наводит камеру, щелкает. И вот возмутиться бы, а получается только выгнуть бровь. — Красивая фотография, — завуалированное «ты красивый?». — На контакт поставлю. Да Тэхён эти фотографии на контакте меняет, как Хосок меняет свои увлечения. Сегодня он танцор, завтра певец, а послезавтра клоун. Послезавтра — это как раз завтра, и Чонгук уже не хочет выходить за порог этой комнаты, потому что там Хосок, вечно поощряющий его Юнги, а еще ворчащий Чимин, ломающий все на своем пути Намджун и адекватный Джин, пока не начнет с кем-то спорить. Хорошо тут, в пристанище адекватных. Хотя это тоже спорный момент, потому что есть же убежденные в том, что любовь — одна из форм безумия. Особенно когда это безумная любовь. У Чонгука она, конечно, не безумная, но спроси его сейчас, он бы сказал, что за Тэхёна убил бы. Но это тоже нормально. Не убивать, конечно же, а чувствовать это так. Так — это когда преувеличенно. Кто-то назовет это розовыми очками, кто-то безграничным доверием и принятием человека таким, какой он есть, а кто-то будет промолчавшим Чонгуком. Не за чем говорить о том, что сказано, и по десятому кругу описывать эмоции нет смысла, поэтому он и молчит. Смотрит сверху вниз на довольную улыбку Тэхёна, выдыхает. Просто принимает, что, да, убил бы. За него убил бы, и, возможно, с годами это чувство притупится, войдет в какую-то более спокойную колею, как часто это бывает, но конкретно в это мгновение ему хочется просто распасться на атомы и каждым облепить Тэхёна со всех сторон. Так, увы, сделать не получится, оттого Чонгук и вырубает свет, ложится рядом, а Тэхён кладет между ними ладонь и тоже молча пялится. Чонгук, конечно, не может читать по глазам, не умеет залезать в чужие мысли, но в это мгновение кажется, что они и правда напополам делят абсолютно все. Кровать, эмоции, чувства, взгляды, касания. И каждый отзывается одними и теми же мыслями. В глазах Тэхёна ночь, густая такая, разлитая черной пастой по радужке, линия губ идет плавной дугой, такой, что только уголки и загибаются, и хочется коснуться их кончиками пальцев, уколоться, чтобы уснуть уже и не накалять между ними воздух еще больше. Возможно, когда заветные слова сорвутся с кончика языка, Чонгука разорвет. Хотя эти слова и не нужны уже вовсе. Они не поменяют ничего кардинально, Чонгук знает. Тэхён не удивится, когда услышит «я люблю тебя», не удивится и Чонгук, но это молчание все равно немного стопорит, заставляет парить в невесомости и касаться будто бы осторожнее. Не скрываясь, а просто с легким флером неизвестности, интриги. Как будто тебя уже раскрыли, но еще нет. Родители так играют с детьми в прятки, когда в упор не видят притаившееся под столом чадо и все ходят ищут-ищут. Подыгрывают. Так подыгрывают и они, и это игра сладкая-сладкая, дразнящая, приятная. — Ты нашел уже работу? — Тэхён спрашивает полушепотом, будто боится, что его услышит кто-то кроме Чонгука. Последний мотает головой, намагничивая волосы о подушку. — Решил до конца последипломных каникул отдохнуть. Потом выйду. А ты? — Нашел, — звучит это, правда, ни черта не радостно, — на следующей неделе выхожу. — Зачем? Мог бы дать себе отдохнуть от учебы подольше. Тэхён хмыкает, чуть комкая пальцами простыню. — Хочу съехать от родителей. Чем раньше начну работать, тем раньше скоплю на залог. — А найти соседа? Вдвоем быстрее будет. И улыбка на лице Тэхёна говорит даже больше, чем его слова: — Ты на кого-то намекаешь? Чонгук тоже вот улыбается. Пожимает плечами. Понижает тон голоса. — Я хороший сосед, — ничуть не скрывается, — привлекательный, без вредных привычек, сговорчивый, чистоплотный, не гулящий, — ужасно влюбленный в тебя. Тэхён приглушенно смеется. — О-о, — несколько раз кивает, — ну тогда я просто не могу отказаться от такого соседа. Смотрит лежит, глазами сверкает. Чонгуку сверкает, а в доме тишина. Все уже разошлись по кроватям, но конкретно в этой кровати слишком шумно. Оглушающе от пульса в ушах, когда Тэхён двигается чуть ближе, хитро изгибает губы в улыбке. — Что-то хочешь мне сказать? Подначивает, вот. Да Чонгуку не сложно сказать, и он двигается ближе, тоже улыбается, тоже, наверное, хитро. Эта хитрость у них тоже на двоих делится. Заигрывающая такая хитрость, флиртующая. Можно сморозить глупость. Что-то в роде: — Луна сегодня красивая, — шепотом, и рука движется в направлении окна. Тэхён к нему спиной лежит, ничего не видит, но точно вот затылком чувствует, что и правда красивая. Такая, что умереть можно, наверное. Жаль только, что за облаками не видно. — Да что ты? Наверное, такая, что умереть можно? От этих слов к голове приливает жар, хотя Тэхён опять бесстыдно заигрывает, издевается даже, когда смеется с реакции Чонгука. Они сталкиваются лбами, чтобы и дыхание поделить, все же у них пополам. Тэхён закрывает глаза, и его нестерпимо хочется поцеловать. Возможно, Чонгук так и сделает. Прямо сейчас, потому что да, игры это хорошо, флирт это прикольно, но всего должно быть в меру. А Тэхёна ему в целом мало. Всего хочется, понимаете? Обоим, наверное, хочется, и воздух трещит между ними, как объятые пламенем поленья, тоже разлагается на атомы и липнет изнутри к легким, чтобы наполнить и вытеснить уже через горло самое главное, упорно сдерживаемое. А потом Тэхён сползает чуть ниже, прячет лицо в ключицах, и Чонгук ржет ему в макушку, потому что Тэхён — засранец самый настоящий. — Сладких снов, Чонгук. — Сладких, — на выдохе. Оба, наверное, засранцы, и еще чуть-чуть, и Чимин словит передоз от их заигрываний на грани. Но Чимин, благо, все-таки спит и не видит, что тут происходит. Увидел бы, сам с ума бы сошел, потыкал в них пальцами, поворчал, а потом ушел, сдавшись, потому что это все еще не его дело. Только Чонгука и Тэхёна. Тоже напополам. У последнего волосы пахнут шампунем и немного солнцем. Невымывающийся запах теплого, родного. Как запах дома, нагретых под лучами досок, лета, знойного такого, но обязательно с приятным прохладным ветром. Тэхён пахнет как счастье, хотя до этого дня Чонгук даже не подозревал, что у счастья вообще есть запах. А у него и цвет есть, и звук, его даже коснуться можно, представляете? Оно оттенка черной ночи с отблесками звезд вместо бликов по радужке, а звучит как заливистый, с переходами от бархатного низкого к высоким звонким нотам смех. Так Тэхён смеется в особенные моменты, и в эти особенные моменты Чонгук сам улыбается, по ощущению, всем телом. На ощупь счастье все еще как коснуться рукой неба. Оно обязательно мягкое, как волны рассыпавшихся по макушке волос, никогда не умещается в ладони, но обязательно льнет ближе и обволакивает со всех сторон, чтобы ни продохнуть. Чтобы утонуть в этом небе и взлететь уже до самых облаков. Такие облака, ребристые, отливающие серебристо-синим, пеленой заволакивают настоящее небо, а на часах коварное четыре утра. До рассвета жалких полчаса, Чонгук не понимает, почему вообще проснулся, а потом загорается идеей настолько ярко, что Тэхён аж жмурится, когда его нетерпеливо расталкивают. — Тэ, — шепотом. — Тэ, проснись. Тэхён недовольно бубнит в подушку что-то нечленораздельное, отчаянно пытаясь от Чонгука отвернуться, а потом его силой разворачивают за плечи, и он жмурится еще крепче. Отчаянно пытается вцепиться всеми руками и ногами в свой ускользающий сон. — Тэхён, скоро рассветет. Пойдем на пирс? — Пойдем. Честно говоря, Чонгук не уверен, что Тэхён вообще отдает отчет в своих словах. — Глаза тогда открой. — Я с закрытыми пойду. Смешной какой, и ради чего пойдет тогда? Просто чтобы с Чонгуком? — Рассвет тогда не увидишь, — с улыбкой. — Ты мне опишешь красочно, — Тэхён сонно бормочет, — и я представлю. Ладно, возможно, рассвет они встречать все-таки не пойдут. Продолжать будить его кажется даже кощунством, отчего Чонгук и прикрывает глаза, качая головой. Смиряется. Ну нет так нет. Слишком сладко спит, чтобы продолжать его расталкивать. Чонгук укладывается обратно. Пялится в потолок. Сон еще как назло вот вообще не идет, мысли клубятся вокруг пригревшегося под боком Тэхёна, а потом тот вдруг начинает возиться. Вздыхает даже пару раз. Приподнимается на локте. — Пойдем. А у самого открыт только один глаз, и тот с горем пополам, а на голове что-то близкое к кошмару парикмахера, но Чонгук не парикмахер, чтобы ужасаться, оттого и лишь умиляется. — Да ты спишь одним глазом. Тэхён с трудом разлепляет второй. — Пошли. Да вообще без проблем. Они даже добросовестно пытаются поднять остальных, но оставляют эти жалкие попытки уже на Джине, когда тот окидывает их злым и заспанным взглядом, выхрипывая сонное: — Полуночники долбанные, вам вообще делать нечего? — широко зевает, плотнее зарываясь в подушку лицом и бубня уже туда. — Идите одни. Все равно потом свалите. И не топайте как кони, а то Юнги проснется. А это вот уже страшно, да. Оттого они, хоть и кони, но идут на краешке копыт, совсем шкодливо посмеиваясь. Шуршат одеждой, Тэхён шмякает об пол связку ключей, а потом замирает как пришибленный и испуганно распахивает глаза. Чонгук выталкивает его за порог дома, глуша смех ладонью. — Мы так с Чимином, — делится уже на улице, — все детство по ночам сбегали. По дереву со второго этажа спускались, уверенные в том, что нас вот вообще не слышно. Это сейчас понимаешь, что слышно их было просто прекрасно, но родители у Чимина — золотые люди, оттого и позволяли им некоторые шалости. Это ведь всегда такой азарт! Сбежать ночью из дома! Карабкаться по дереву, как ниндзя! В этот раз они слишком взрослые, а дерево уже давно спилено, но эмоции все равно примерно такие же, оттого сердце и заходится в скачке, а ладонь Тэхёна в руке — особенно горячая. На пирсе у широкого озера совсем ровная гладь, простирающаяся до самого горизонта. В месте, где вода вливается в небо, наклевывается слабый рассвет. Растекается лиловыми разводами, расплескивает золотистые кляксы, прокладывая целую дорожку по воде от обруча ярко-алого солнца, украдкой выглядывающего из-за горизонта. Тэхён замирает на краю пирса, вдыхая воздух полной грудью. Смотрит вперед завороженно, с бликами неба в ночной радужке. Пытается пригладить свое безобразие на голове, а потом с тихим смехом сдается. Еще он ощущается как спокойствие. Умиротворение даже, и Чонгук думает, что его душа в этот момент похожа на эту самую гладь озера, простирающуюся до горизонта. Ровная, глубокая, греющаяся под солнцем. Тэхён и правда его согревает. — Спасибо, — тот зевает в кулак, — что все-таки разбудил. Я бы потом жалел, если бы не пошел. — Мы бы смогли сходить в другой раз. Вся жизнь же впереди. — М, — Тэхён неоднозначно ведет плечом. — Не знаю. У меня такое ощущение, будто, когда я выйду на работу, все вот такое, — обводит рукой рассвет, — закончится. Знаешь, типа придется остепениться, стать более ответственным. Конец юности, — грустно хмыкает. — Хочу собрать как можно больше воспоминаний перед этим. Глупости какие. Чонгук оборачивается к нему всем телом, пытаясь заглянуть в глаза. Хмурится даже грустно. Это Тэхён себя сейчас в старики пытается записать? — Думаешь, что потом не сможешь сюда вернуться? — Ну знаешь, — Тэхён задумчиво покусывает губы, — работу не прогуляешь. Ты начинаешь жить по графику: встаешь, ложишься в определенное время, в выходные пытаешься отоспаться, в вечера будней носишься с делами по дому. Разве что только в отпуск?.. — Боишься, что быт сожрет? Теперь кивает. — Ну да, наверное? Поэтому хочу выжать из этой поездки по максимуму, — пожимает плечами, — чтобы потом помнить больше, — хмыкает. — Все равно со временем почти все забудется. Эмоции утихнут, какие-то детали сотрутся. Хочу, чтобы было что-то настолько яркое, чтобы запомнить. На всю жизнь запомнить. Как будто хоронит себя. Чонгук прикрывает глаза, качая головой. Оно же не так работает. Конечно, со временем физически человек перестает считаться молодым. Появляются морщины, а цифра в паспорте может даже огорчать, но души же это не касается? Ты и в пятьдесят можешь быть молодым как в двадцать. Все зависит от человека и момента. В свои пятьдесят можно действительно чувствовать себя старым, а потом в мгновение вновь молодым. И все будет зависеть от момента. Сейчас ты Ким Тэхён, которому всего лишь двадцать два, ты молод физически, но чувствуешь себя слишком взрослым, постаревшим, распрощавшимся с юностью, а потом визжишь от струи из шланга и бегаешь от Чимина по всему двору, и в это мгновение ты снова юн. Из этих мгновений вообще вся жизнь складывается, и физический возраст — фигня, когда дело доходит до души. Кто запрещает человеку собственноручно создавать эти моменты? Никто. — Глупый. Твоя молодость не закончится, когда ты сойдешь с автобуса в Сеуле. И не закончится, когда ты на работу выйдешь, — пихает локтем в бок, — фактически тебе вообще только двадцать два. Тэхён морщит нос. — Да я не об этом. — Да понял я о чем ты, — Чонгук машет рукой, — и считаю, что ты зря переживаешь. В любом случае возраст твоей души не равен твоему возрасту в паспорте. Поэтому ты можешь оставаться молодым так долго, как только захочешь. Возможно, в первое время тебе будет тяжело адаптироваться, но потом-то привыкнешь? И кто сказал, что такого, — обводит рукой пирс, их, небо над головой, — не будет? Будет, — коварно улыбается, — я тебе устрою. Звучит как угроза. Тэхён не боится, правда. Только улыбается, подставляет лицо легкому ветру. Шепчет почти неслышно. — Все равно хочу, чтобы эта поездка прям запомнилась. Как рубеж, понимаешь? Потом будет по-другому. Да даже если и будет, кто сказал, что это плохо? Чонгук вызывающе выгибает бровь. — Дай свой телефон, — и ладонь еще требовательно протягивает. На него косятся с вопросом в глазах, а пальцы тянутся к карману, действительно достают мобильный, вкладывают в ладонь Чонгука. — Кофту теперь снимай. Возможно, до Тэхёна даже начинает доходить, к чему весь сыр-бор, он даже пятится как-то опасливо. Оглядывается по сторонам. Пути обхода ищет. — Не снимешь, прям в ней полетишь в воду, — Чонгук мило улыбается. Кофта летит на доски. Пирс жалобно поскрипывает, когда Тэхён почти с визгом срывается с места, пробегает от силы два шага, а потом с таким же визгом откликается на обхватившие его поперек талии руки. — А вдруг там не глубоко?! Чонгу- «К» тонет вместе со вскриком во всплеске воды. Она с шипением схлопывается над ушедшей вглубь макушкой, пенится, закручиваясь спиралью, а птицы взметаются с близрастущих деревьев, тревожа листву, и та с шорохом колышется, шебуршит волнения за ушедшего на дно. На небе довольно расплываются облака, идут рябью в отражении на потревоженной водной глади, лучи восходящего солнца бликуют зайчиками на нагревающихся досках пирса. Чонгук расслабленно присаживается на корточки у самого края, подпирает ладонями подбородок. Тэхён выныривает, расплескивая брызги. Тут же принимается фыркать и плеваться. — Мы все детство тут с Чимином ныряли, — радушно поясняет Чонгук на сощуренный влажный взгляд, мол, не переживай, я знал, что ты не расшибешь голову об дно. — Достаточно ярко для тебя, чтобы запомнил? — широко улыбается. — Она х-холодная, — Тэхён стучит зубами. Но ни черта не обижается. Только брызгается якобы обиженно. Смеется еще. А Чонгук смотрит на него, мокрого с ног до головы, разгребающего руками воду, чтобы держаться на поверхности, довольного до черного восторга зрачком растянувшегося по радужке. За его плечами солнечная дорожка до горизонта цвета неба: она схлестывается над головой, рассветая синевой, распускает облака клубиться причудливыми формами. И кажется, что лучше мгновения просто не будет. Но это только сейчас так кажется, а потом таких мгновений будет столько, что пальцев не хватит пересчитывать, просто сейчас Чонгук счастлив, и от этого счастья так тесно в груди, что он его выдыхает. Сам срывается. Добивает, наверное. — Я люблю тебя. Тэхён замирает. Вскидывает голову, ошарашено распахивая глаза. И чему только удивляется? Чонгук встает на ноги. Невозмутимо разминает их. — Да ты издеваешься… — Ты хотел на всю жизнь запомнить, — пожимает плечами, — я твое желание услышал, — мило улыбается. В него летит очередная порция недовольных брызг, а потом за доски цепляются пальцы, судорожно цепляются, с агрессивной попыткой вылезти, но все равно соскальзывают, и Тэхён еще пару раз с головой уходит под воду, окончательно синея губами, пока не просит: — Вытащи меня, — даже требует скорее, — Чонгук! А Чонгуку смешно. Еще очень счастливо, тепло и совсем не тяжело вытаскивать своего мокрого и окоченевшего. Даже самому намокнуть не страшно. Тэхён шлепает полными воды кроссовками по доскам, и с него течет ручьями, когда тот делает буквально два шага, а на следующий уже прижимается к губам. И если прикосновение к нему ощущается как зачерпнуть ладошкой небо, то поцелуи — как упасть в солнце. Чонгук сгорает в одно мгновение, а потом его тушат холодными мокрыми ладонями, такой же грудью прижавшейся к груди напротив, и все это чтобы повторно сгореть, снова потухнуть, снова сгореть — и так по кругу, пока легкие не начнут тлеть от недостатка кислорода, а Тэхёна уж слишком сильно колотить. У того действительно зуб на зуб не попадает, когда он отстраняется с шумным вдохом и широкими довольными зрачками. — Ты сумасшедший, — восторженно бормочет, пока Чонгук стягивает с него мокрую футболку. Вытягивает руки, помогая. Встряхивает мокрой головой. — Безбашенный, — ежится, а Чонгук снимает с себя свою сухую майку. — Чокнутый, — натягивает на Тэхёна. — Я люблю тебя. Накидывает на плечи сухую кофту и притягивает к себе за воротник. Улыбается, едва касаясь своими губами губ Тэхёна. — Удивишься, если скажу, что я знаю? Тэхён шумно дышит, цепляясь ледяными пальцами за предплечья, мотает головой. Тянется в объятие, а потом бормочет, уткнувшись в плечо на выдохе: — Сейчас мне кажется, что я никогда не буду больше счастлив, чем в этот момент. Чонгук обхватывает его за щеки ладонями. Сталкивается своим кончиком носа с кончиком носа Тэхёна. Оба смеются. — Тогда надо держать планку, — довольным шепотом. Аж пальцы ног от удовольствия поджимаются. — Ты уже задрал ее выше крыши, — Тэхён закатывает глаза. Обнимает весь холодный и продрогший, но от этого только тепло-тепло. Хорошо. Спокойно. Счастливо. — До неба еще далеко, — беспечное, — так что готовься.

***

До неба действительно далеко, но они не пытаются до него и впрямь дотянуться, когда тайком пробираются обратно, практически сбивая по дороге какую-то старейшую вазу. Тэхён ворчит, что можно даже не надеяться, что его кроссовки успеют высохнуть, и все еще немного трясется от холода, когда бросает мокрые шорты в ванную. Там же переодевается в сухое белье. Чонгук дожидается его под одеялом, практически нежась в прохладных простынях, и, когда Тэхён, прошлепав босыми ногами по полу, пулей залетает под одеяло, тут же прижимая ледяные ступни к бедрам, Чонгук нежиться перестает. Брыкаться не пытается, только согревает ладонями, всей кожей стараясь обернуться вокруг Тэхёна, а тот — наоборот — закутаться. Нос, тоже холодный, ведет дорожку вдоль шеи, замирает на ключицах и дрожит там дыханием. Им уезжать, блин, с утра, а они тут вошкаются. Чонгук думает об этом отстраненно, как и о том, что надо будет искать квартиру, работу, пока обхватывает руками скукожившийся комок под боком. Думает, как бы этот комок не заболел. — Вот же блин, — досадно. Конечно, умная мысля приходит всегда опосля, а к Тэхёну не приходит вообще, раз тот ржет со скуксившегося лица Чонгука, мажет мягкими, ленивыми даже поцелуями по коже, медленно отогреваясь и сонно хлопая ресницами. — Ничего страшного, — бормочет, — если схлопочу в больницу, то тем более запомню. О-о, как оптимистично-то. Так же оптимистично со знаком минус их расталкивает с утра Юнги, когда загробным голосом просит: — Разлепитесь вы уже, — со вздохом, — и спускайтесь завтракать. Скоро уезжаем. — И тебе доброе утро, хён, — вяло бормочет в ответ Чонгук, а Тэхён вообще признаков жизни не подает. Только лицо теснее вжимает в грудь, смыкает пальцы, руки, ноги — все вокруг Чонгука. Протестующе мычит, когда последний с трудом пытается встать. Спускаться с Тэхёном на спине по лестнице — не вариант, тем более что они пока еще не ошарашивали всех своей ни хрена не неожиданной вестью, но поберечь психику старых все-таких стоит, оттого Тэхёна и приходится растолкать, надавать пощечин поцелуями, хотя они вопреки всем сказочным канонам только больше усыпляют. Когда пальцы касаются росчерка просвечивающих сквозь кожу ребер, Тэхён подрывается как ужаленный. Вот что действительно работает. Ощущения странные. В хорошем смысле странные. Чонгук глядит, как Тэхён сонно разглядывает себя в зеркале, как водит щеткой по зубам, переминаясь с одной босой ноги на другую, а потом и вовсе чешет себе голень стопой, смачно зевает и давится пастой. Хорошо. Пальцы сами тянутся к взъерошенным прядям, прочесывают их, спускаются к лицу, чтобы стереть с щеки остатки подсыхающей пасты, и Тэхён ластится к этому прикосновению, блаженно бубня что-то нечленораздельное с полным ртом воды. Так же он ластится за столом, стоит тем же пальцам заправить прядь волос за ухо, и Чимин первый, кто на это реагирует: — Подождите, когда мы до Сеула доедем, а там хоть утопите друг друга в своей романтике. Ревнует, наверное. Чонгук хмыкает на его слова, а Тэхён и вовсе не обращает внимания. Только руку на бедро опускает, немного сжимает, посылая довольную ухмылку. Довольным. Точно. Вот каким ощущает себя Чонгук. Сытым и довольным, но дело вовсе не во вкусном завтраке, хоть Чимин с Джином и постарались на славу, а в Тэхёне. Вот в чем настоящий кайф: теперь можно. Теперь это легкое и воздушное, эфемерное и дразнящее становится крепким и перманентным. Такая стальная уверенность в том, что ты в приоритете, что только ты имеешь право вот так: закинуть руку на плечо, прижать ближе, уткнуться носом в волосы. Тэхён даже не отрывается от телефона, только шею выгибает и надувает пузырь из жвачки, тут же лопая и зажевывая его. Время только около двенадцати дня, но Чонгук точно запоминает минуты и секунды, прислушиваясь к пожару в груди. Он глубоко под ребрами, тлеющий, но не обжигающий, а только согревающий. По ощущениям, вечный. Такой огонь устанавливают в честь неизвестных, пропавших без вести солдат в качестве бесконечной памяти о них, а Чонгук в честь Тэхёна. В честь всего того, что они испытали друг к другу и еще испытают за всю свою долгую и обязательно юную жизнь. Было это и непонимание, первый интерес от знакомства, легкое покалывание от симпатии, зефирная легкость от влюбленности и опьяняющая эйфория от любви. Что их ждет еще? Тэхён боится идти дальше, но сидит, пригреваясь в объятиях, кажется, прислушивается к фырчанию мотора. Вот-вот поедут. А там дальше Сеул, работа, переезд, час-пик в метро с утра пораньше, первая зарплата, первый отпуск, первые бытовые проблемы, с которыми многие никогда не сталкиваются в детстве, а потом падают в них с головой, вырвавшись из родительского гнезда. И Чонгук. Много Чонгука, он лично постарается. Оба постараются, он уверен, чтобы никогда не низвергнуться с собственноручно развернутых над головами небес и парить в невесомости между причудливыми облаками до самого последнего вздоха. И в груди от этого томно плавится предвкушение. Аппетитно облизывается, присматривается. Каким будет на вкус счастье? Мотор гудит, фырчит, и автобус плавно трогается с места. Поднимает облако пыли, и Чонгук присматривается к нему, запоминает. Оглядывается назад. Дорога лентой уходит, мчится вдаль, врезаясь там, на границе земли и неба, в плотную синеву крошечной черной точкой. Пахнет летом и Тэхёном. Рычание мотора сливается с мерным свистом ветра в приоткрытом окошке, жарят прыгающие сквозь стекло лучи солнца, а на плече приятная тяжесть от упавшей на него головы. Чонгук устраивает эту макушку поудобнее, чуть сползая вниз. Прикладывает ладонь к сердцу. Стучит. И на душе так легко-легко. Счастливо.