Щенок

Брэдли жмурится так сильно, что перед глазами разноцветные пятна всплывают причудливым орнаментом, а глазные яблоки начинают неистово болеть. У него уже брови ноют, потому что лицо не расслабляется ни на секунду, оно целиком и бесконечно напряжено. Как и всё тело, в принципе. Брэдли сжимает кулаки до побеления костяшек и дрожи, шумно дышит и чувствует, как его периодически встряхивает. Не думать о боли. На ней сейчас нельзя концентрироваться ни в коем случае. Надо думать обо всём, о чем угодно, но только не о спазмах, от которых сводит все внутренности, а ещё кошмарно дрожат ноги. Брэдли старается думать о дыхании. Он слушает, как тихо-тихо сопит его нос на каждом глубоком вдохе и выдохе. Старается даже дышать погромче, чтобы отвлечься. Губы сжимает в тонкую полоску. Зубы стискивает. И нервно сглатывает. Нельзя думать о боли. Она периодически накрывает новыми волнами. Кажется, что это длится целую вечность. Брэдли уже измотался, а конца-края этому никак не видно. Только хуже становится, потому что эти самые волны боли только учащаются. Брэдли вымученно скулит и закрывает лицо рукой. Он всё заставляет себя думать о дыхании. Не думать о том, что происходит с его телом, не думать об ощущениях, не думать о том, как много ещё надо перетерпеть. Как там говорится? "Скорцентрируйся на ступеньке, а не на всей лестнице целиком"? Правда омега даже на "ступеньке" сконцентрироваться не может. Он истощён. Настолько, что скоро начнёт вопить в голос, прося, нет, умоляя, чтобы всё это поскорее закончилось каким-нибудь волшебным образом. Ему сейчас тяжело, больно, а что самое главное — до дрожи страшно. Он проходит через этот ад впервые в жизни. И вообще не знает, как ему реагировать, как успокаиваться, как держать себя в руках и не срываться на рыдания, а сконцентрироваться вместо этого на главном. А ещё Брэдли одиноко. Хотя он сам виноват в этом на самом деле. Он сам сделал так, чтобы Макса не было рядом в такой трудный и ответственный момент. А теперь сам же об этом и пожалел. — Ну пожалуйста, Брэд! — Макс дует губы, пречитая, и строит щенячьи глазки, осторожно гладя руками уже очень большой живот своего омеги, — Я же никак мешать не буду, просто рядом посижу, за руку тебя подержу... — он наклоняет голову в бок, делая самый несчастный вид, на какой он только способен. — Ну уж нет, — фыркает Брэдли, показав маленькие клычки и сощурившись, — Меня и так будет на изнанку выворачивать от боли, ещё не хватало, чтобы ты на это смотрел. — Да что в этом такого? Я же не маленький мальчик, чтоб у меня психика сломалась от присутствия на родах своего омеги, — Макс выгибает брови и смотрит обиженно. Из-за того, что Брэд старше, он до сих пор видит в своём альфе пубертатного щенка, которого ни в коем случае нельзя подпускать к родильному отделению. — Макс, — омега хмурится и буквально тявкает имя мужа, — Ты впечатлительный. Будешь нервничать и мешать. Мне моих нервов хватит, я не хочу смотреть на то, как ещё ты будешь суетиться. Ещё не хватало, чтоб ты в обморок там грохнулся. Вообще песня будет, — Брэдли чуть шипит, почувствовав, как малыш внутри вдруг сильно пинается. Не то чтобы это очень больно. Уже привычно. Так что шипит он больше от внезапности толчка. — Да не грохнусь я! — продолжает настаивать на своём младший, при этом осторожно гладит животик, почувствовав толчок и движение внутри. — Так, всё. Отвянь. Я всё сказал. Никаких партнёрских родов. Ты остаёшься дома и нервы свои оставляешь тоже дома, — Брэд холодно отрезает каждое слово и отворачивается, сложив руки на груди. Она, грудь, к слову, сильно болит и тянет последнее время. Не мудрено. Со дня на день должен родиться их щенок. — Ладно. Как скажешь, — Макс смиренно опускает голову и вздыхает, осознав, что ему всё-таки придётся посидеть дома. Он шумно выдыхает через нос и грустно прижимается щекой к животу. Он тёплый. Не то чтобы это как-то удивительно, это такое же тепло, какое и должно иметь тело любого пса. Но Макс воспринимает это как-то по-особенному, — Тогда увидимся уже на выписке, малыш... — он шепчет совсем тихо, обращаясь к щенку, а потом касается губами живота. Брэдли смотрит на это со стороны и млеет. Всё-таки внутри что-то начинает щекотать, когда он чувствует, насколько сильно его альфа привязан к их общему ребёнку, который ещё даже не родился. Настолько сильно хочет его увидеть, что готов на родах побывать. Это на самом деле очень ценно. Но Брэд всё равно предпочитает отправиться в роддом в одиночку. Ему кажется, что так будет правильнее. И самому спокойнее, и мужа не придётся травмировать всей гаммой эмоций, вызываемых родами. Вот только на деле выходит, что Брэдли так ничерта не спокойнее. Он боится вплоть до того, что готов сорваться на истерику. А ему нельзя сейчас терять самообладание. И он пытается держать себя в руках, но острая боль от схваток сводит с ума и вводит в буквально паническое состояние. И так хочется крепко сжать руку Макса в своей. Такую тёплую, родную и крепкую руку. Вцепиться в неё изо всех сил и почувствовать тем самым поддержку. Брэдли уверен, что его бы это хоть немного, но успокоило. Жаль, что он понял это слишком поздно. Макс остался дома, как омега и просил его. Даже не просил, а требовал. На глаза вдруг наворачиваются слёзы. Во-первых, от чувства сожаления. А во-вторых, от острой боли. Есть ощущение, что Брэдли пырнули ножом под грудную клетку и протянули лезвие в плоть до лобка, вспоров живот. Это, кажется, вполне нормальные ощущения. Но как же это страшно. Ноги сводит от судороги. Боль отдает в бёдра и продолжает блуждающе ныть даже там. Слёзы невольно стекают с уголков глаз, Брэдли шмыгает носом и таращится в белый потолок, нависающий над ним. Даже он, потолок, вселяет тревогу, вплоть до мурашек по телу и холодного пота. Больничный запах добивает. Он противен, оседает тяжестью в лёгких, от него всё внутри сводит. Брэдли ненавидит больницы и всё, что с ними ассоциируется, с раннего детства. Рука будто сама собой тянется в воздух, пытаясь найти где-то руку Гуфа. Тот был чертовски прав, когда пытался доказать, что так будет лучше. Но Брэдли не слушал. И теперь думает, что лучше бы его альфа один раз громко стукнул кулаком по столу и сказал: "Будет так, как я скажу!" — но Макс, к сожалению или к счастью, совсем не такой. Он мягкий, особенно со своим омегой. И всегда к нему прислушивается. А Брэд упёртый до невозможности. И это же сыграло с ним вот такую злую шутку. — Вас подержать за руку? — хлопая густыми чёрными ресницами, мягко говорит одна из девушек-асистенток. Она подходит сбоку, улыбается уголками рта и доброжелательно подаёт свою руку. Видимо, всё идёт, как надо, раз она может себе позволить отвлечься и немного постоять рядом. Брэдли поджимает губы и смотрит на неё с каким-то странным чувством. В груди что-то колется. Не так всё должно быть, совсем. Тут должен быть Макс и никто другой. Успокаивать теплом своей руки, смелым взглядом, любящей улыбкой и родным запахом, который Брэдли так нравится. Омега сейчас обижен только на самого себя, потому что всё так сложилось лишь по его собственной воле. Но всё равно кивает и хватается за чужую руку. Она действительно чужая во всех смыслах этого слова. Но это лучше, чем ничего. Так он хотя бы не один. Живот вдруг снова разрезает острой болью, от которой жар расходится по всему телу. Брэдли резко дергает вперёд головой и жмурится, а после приподнимается немного на локтях, надеясь, что так будет чуть легче. Он уже намучился с этими схватками за несколько часов. И тужиться у него вообще нет никаких сил. Брэдли резко вскрикивает, а потом начинает глупо канючить, закрыв половину лица тыльной стороной ладони. Какой же он идиот. Макс так рвался, чтобы побыть с ним во время родов. А ведь далеко не каждый альфа на это добровольно согласится. Он чуть ли не все девять месяцев вымаливал позволить присутствовать в этот трудный момент. А Брэдли просто сказал ему остаться дома, даже в роддом не позволил поехать вместе с ним. Почему-то все девять месяцев казалось, что это не страшно на самом деле. В конце концов, все рожают, чем Брэдли хуже? Да, это дело не лёгкое, и дураку понятно, но он считал, что ему такое по плечу и всё удастся осилить в одиночку. В итоге лежит, всего расквасило, слезы пускает, губы дрожат и чувствует себя отвратительно. И понимает ведь, что сам виноват. От того ещё хуже. Брэдли глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться и сосредоточиться на чем-то отдалённом, чтобы не думать об ощущении, будто ему брюхо вспороли. Тут уже впору начать орать: "Сделайте мне уже кесарево и не мучьте!" — Так, ноги шире, начинаем хорошо тужиться, — звучит, как из-под толщи воды, отрезвляющий голос врача. Он где-то там, далеко, по ощущениям. Хотя на самом деле совсем рядом. Это мысли Брэдли где-то далеко. Омега сводит друг к другу брови и несчастно закусывает нижнюю губу. Но покрепче хватается за тонкую женскую руку и пытается сделать то, что от него требуется. Хотя, когда тужится, чувствует, как все его внутренности сжимаются в комок и слишком сильно напрягаются, чего долго терпеть не получается. Остается просто надеяться, что всё закончится быстро и без последствий для здоровья щенка. Его так хочется поскорее увидеть, на самом деле. Просто прижать к себе, приласкать и никуда не отпускать. Ради этой крохи Брэд и пошёл на такие ужасы. Он его уже всем сердцем любит и просто ждёт, когда сможет наконец прислонить к своей груди. Большего и не надо, наверное, для счастья.

***

— Брэдли-и-и! — громко вопит Макс, приставив к лицу две чуть согнутые ладони. Он виляет хвостом, как ненормальный, улыбается широко и кричит во всё горло. Из пасти выходит густой белый пар, а из глаз так и брызжут искры. — Не ори, дурак, весь роддом на уши поднимешь, — Брэд просовывает руку в приоткрытое окно и машет ладонью, чтобы обозначиться. На распашку они тут не открываются. Некоторые омеги по определённым причинам после родов пытаются из окна сигануть, потому такая подстраховка. Макс щурится и сразу цепляется взглядом за ладонь, которая мельтешит на третьем этаже. — Спасибо тебе за сына! — Гуф ни на децибел не стал тише. Только восторженнее начал орать, прыгая на снегу. Мороз на улице кошмарный. Он уже весь продрог. Но на это так плевать на самом деле. Пусть хоть хвост отмерзнет. У него, черт возьми, сын родился три дня назад. И сегодня он его впервые вживую увидит. По такому поводу можно на всё забить, — Сколько малыш весил?! — Я же тебе говорил, 3 800, — Брэдли закатывает глаза, но улыбается, смотря на Макса. Тот и сам как щенок. Прыгает в сугробе, хвостом машет и искрится таким невиданным счастьем, какого ещё в его жизни не бывало. — Какой большой! — Макс делает вид, будто впервые об этих цифрах слышит, хотя Брэдли ему почти сразу сообщение настрочил, когда ребёнок уже родился, ещё три дня назад, — У меня сын, 3 800! — он прыгает на месте, вращаясь по кругу и подняв вверх кулаки, да так вопит, будто хочет, чтобы об этой новости вся планета услышала. И плевать абсолютно на мнение окружающих. Это так смешно выглядит со стороны, что Брэдли прыскает и закрывает рот рукой. — Какой ты дурак, Макс, — посмеиваясь говорит он, чуть прикрывает глаза и с нежностью смотрит на своего альфу. Вот уж точно нет на свете пса счастливее, чем он. — Вы когда выйдете?! — Макс поправляет свою красную шапку, а потом небрежно трёт рукавом нос. Он так замёрз, что успел насморок появиться. Потому что приперся к роддому пораньше, сгорая от нетерпения, и стоял минут тридцать, пока Брэдли его не увидел и окно не открыл. — Я уже готов. Там просто малого пеленают, — Брэдли подпирает рукой голову, — Скоро забирать пойду и выйдем к тебе. Красивые такие. В праздничных пелёнках, — он нелепо хихикает, представляя, как с этим "свитком" выйдет на порог. — Я вас жду, как Хатико! — Макс суёт руки в карманы, потому что ему очень холодно, пусть он и в варежках, тоже красных. И улыбается, выкатив грудь вперед колесом с невероятной гордостью. — Ну уж девять лет точно не придётся ждать, — продолжает смеяться Брэдли. Он чувствует, как в груди появилось такое необходимое ему тепло после того, как Макс пришел. Его очень не хватало все эти три дня. Но теперь, после такой краткой разлуки, Брэду кажется, что он любит своего мужа только сильнее, — И не смей там умирать! Окоченел весь небось уже. Замерзнешь насмерть, а мне потом одному ребёнка воспитывать. — Я пол часа ждал и ещё подожду! Не случится со мной ничего! — отмахивается Макс. И тут же на нос ему падает снежинка. Снег вообще густо сыплет сегодня. А ветер иногда больно бьёт в лицо. Всё вокруг такое белое, чистое и красивое. Гуф пытается досконально запомнить эти условия погоды в плоть до мелочей, чтобы этот особенный для него день отпечатался в памяти как можно четче. — Жди-жди, скоро будем, — Брэдли опять высовывает руку в окно, машет пару раз, будто на прощание, а уже после его закрывает, чтоб не впускать в палату лишний холод. Макс романтично вздыхает и опускает голову. Смотрит в сторону крыльца. Там, под небольшим навесом, остался лежать огромный букет красных роз, который он купил для Брэдли. Просто не хотел показывать заранее, к тому же, цветы бы снегом замело, да и руки бы устали держать такую тяжесть все тридцать минут. Стоили эти розы, конечно, как чугунный мост. Пятьдесят пять штук. Это не малое количество. К тому же, зимой за них втридорога берут. Но стоят ли деньги хоть чего-то в этой жизни? Максу кажется, что нет. Это ничто, в сравнении с тем, какой бесценный подарок ему сделал его омега. Он, черт побери, родил ему щенка. Большого, здорового и крепкого. И букет цветов в сравнении с этим — чисто символическая мелочь. Макс идёт к крыльцу вприпрыжку, чтобы разогнать кровь в теле, поднимается по ступенькам, забирает цветы, крутит их в руках, пытаясь понять, хорошо ли они выглядят. Брэдли ведь достоин всего самого лучшего. По определению. Не за то, что малыша родил, а просто за то, что он есть. Макс ради него готов горы свернуть. И хочет показать всеми способами то, как он его ценит. А этот букет — как раз таки очень хороший способ. Долго ждать ему не приходится. Во всяком случае, в сравнении с тридцатью минутами, эти пять не кажутся трагедией. Макс просто перетаптывается с ноги на ногу, разгоняя кровь по артериям и тепло вместе с тем по всему телу. И давит блаженную улыбку, показывая так отчетливо два огромных передних зуба. Брэдли совсем скоро появляется. В зимней куртке с меховым воротником, в нелепой шапке и с огромным белым свёртком в руках. Он, свёрток, перевязан фиолетовой лентой. Наверняка, цвет Брэдли сам выбирал. Это его любимый. Густые брови Брэда изламываются, когда он видит в руках супруга алые розы. Это трогает за душу и будто бы приятно колет что-то там внутри. Он чуть склоняет голову на бок и замирает на пару секунд. — Ну что ты... Зачем? Не стоило, — у омеги глаза слезятся, а Макс просто подходит поближе и так осторожно и медленно заглядывает между торчащих краёв пелёнок. А оттуда высовывается только совсем крошечный черный носик. Глазки закрыты. Спит. — Боже мой, — Гуф чувствует, как у него сердце будто бы трескается от увиденного. Он всем телом чувствует тепло. Это его щенок. Родной, долгожданный, любимый щенок, — Вот мы и встретились, малыш, — шепчет он, вспоминая собственные слова, которые говорил сыну за несколько дней до родов, прислоняясь щекой к животу омеги. Макс очень осторожно забирает малыша на руки, отдав Брэдли его букет цветов. Омега тепло улыбается, смотря на то, как его муж буквально тает и превращается в лужу, глядя на чудесную мордашку сына. Маленький носик чуть дёргается и будто бы вынуждает, чтобы кто-то сделал "пуньк". У Макса руки чешутся коснуться пальцем кончика, но он себя сдерживает, потому что не хочет разбудить сладко спящего кроху. — Господи, какой же он хорошенький, — Макс качает головой, у него даже голос дрожит от внутреннего трепета, а Брэдли в это время просто глубоко вдыхает всеми лёгкими запах слегка промерзших, но таких чарующих роз, — Спасибо тебе большое. Ты сделал меня самым счастливым псом на свете, правда, я не преувеличиваю, — альфа наклоняется, приближается вплотную к супругу и целует в губы. И в этом жесте столько любви и столько благодарности, что Брэдли вполне понимает: оно того стоило. Всех тех мучений, болей и ужасов беременности и родов. Ведь теперь у них есть общий щенок, продолжение их двоих. — Тебе спасибо. Я бы ни за что не справился один, — Брэдли шепчет прямо в губы, прижимая к груди букет цветов. И он говорит правду. Он никогда бы не смог решиться на родительство, если бы рядом не было такого надежного альфы, как Макс. Только от него и хочется иметь детей на самом деле. — Ну, не скажи. Рожал ты сам, без меня, и ни в какую не хотел, чтобы я был рядом, — Макс смеётся, даже не придавая этому особого значения. Он просто не знает, насколько без него было сложно, и как сильно Брэдли пожалел прямо во время родов. Они действительно от начала и до конца показались адской мукой. Если бы Гуф был рядом, наверное, было бы проще. — Напомни мне помыть рот с мылом, — Брэд стыдливо опускает глаза вниз и ковыряется носком ботинка в бетонной ступеньке. Макс непонимающе смотрит на него и вздёргивает одну бровь, — Мне стыдно это признавать, но без тебя было ужасно страшно. Я сто раз пожалел, что отговорил тебя от партнёрских родов, — он вздыхает и поднимает виноватые глаза на любимого. — Значит, в следующий раз поеду с тобой, что бы ты не говорил, — Макс мягко улыбается и хихикает. — Да погоди ты, ещё этого не вырастили, ты уже второго планируешь, — Брэдли посмеивается и делает шаги вниз по ступенькам, ощущая такую непривычную лёгкость в теле. Конечно, его организм ещё не до конца пришел в себя после такой нагрузки и стресса, но это всё равно уже очень сильно отличается от последних дней беременности и самих родов. Огромного живота больше нет, спина уже не ноет, внутренние органы встали по своим местам. Брэдли чувствует, что скоро будет в полном порядке и физически. А эмоционально он давно в полном порядке. Уже как третий день. Макс всё сгибается в три погибели над малышом, еле слышно шепчет ему что-то нежное и ласковое и буквально весь светится от безграничного счастья. Смотреть на это со стороны так чудесно. Даже волшебно. Кажется, всё так, как должно быть. Всё по своим местам и идёт своим чередом. Когда они едут домой на такси, Макс даже с какой-то угрозой рычит таксисту, чтоб тот ехал так аккуратно, как только может. Чтобы щенок ни в коем случае не проснулся от тряски в машине. А Брэдли просто держит любимого за руку. Впивается в нее крепко пальцами и сжимает. Именно так, как это должно было происходить в момент рождения малыша. Омега будто наверстывает упущенное им по его же собственной вине. И становится так спокойно. Макс рядом. С ним безопасно и легко. С ним ничего уже не страшно. И впереди у них только самое лучшее. Да, жизнь родителей не так проста, как кажется, но они готовы к любым невзгодам. И вместе обязательно должны справиться.