Гордость и её последствия

Много людей. И шумно. Звуки искажаются, путаются, невозможно различить, где их начало, а где конец. Хелейна концентрирует внимание на кулоне в ладони, сжимая его крепче, рассматривая пчелу, что была запечатана в нём. Знает каждую деталь украшения, от того, как часто разглядывала искусно выполненную побрякушку. При свете свечей она переливается медовым оттенком, должно быть, чтобы запечатать насекомое, использовали мёд. Этот факт кажется жестоким и ироничным. В очередной раз пересчитывает жёлтые полосы, вглядывается в пустые, узкие, но красивые глаза. Хелейна чувствует себя этой пчелой: пойманной и запертой навеки. Думал ли об этом Эйгон, когда дарил украшение? Нет, муж был не настолько дальновиден и редко думал о ней, сам подарок застал её врасплох, брат так и ушёл, не услышав тихое «спасибо».         Резкий звук разбившейся посуды пугает, Хелейна вздрагивает, переводя внимание на источник шума: одна из служанок уронила поднос, она жалеет бедную девушку, которой повезёт, если её прямо сейчас не выгонят на улицу. Кажется, отца это тоже встревожило, и он еле слышно, задыхаясь, шепчет просьбу унести в покои.         Она рада больше не чувствовать отвратительный запах гниения и мазей. Тарелка полна нетронутой еды из-за него. Хелейна уверена, что это последний пир отца.         Сжалась и напряжена, стучит ногой по полу, отбивая ритм, шум, суматоха и какофония запахов неприятно действуют на неё, удушают, кожа зудит, будто что-то забирается внутрь, ползает, просится наружу.         Вздрагивает, когда чувствует на своей ноге ладонь, горячую сквозь ткань платья, обжигающую теплом. Хелейна оборачивается в замешательстве, хотя знает, что это не может быть кто-то другой. Она встречается взглядом с Эйгом, чей большой палец начинает успокаивающе водить по ноге, методично, как она гладила Дримфайер. Хелейна перестаёт дёргаться, замирая. Эйгон пьян. Его глаза блестят от хмеля, а на губах знакомая лукавая ухмылка.         К удивлению, муж вёл себя лучше пьяным. Проявление внимания было таким редким, что каждый раз выдёргивало шаткий мир из-под ног. Иногда Хелейну посещала мысль, что лучше бы он никогда не обращал на неё внимание, потому что знать, как всё могло быть, но не иметь этого, казалось жестоким.         — Хел, всё хорошо, расслабься.         Наклоняется над ней и шепчет горячо в ухо, его речь заплетается от количества вина, не рассчитывает расстояние и случайно проводит губами по щеке. Хелейна краснеет, оглядываясь, а бабочки в животе причудливо танцуют.         Гости в лице Рейниры, Деймона и их детей заняты общением, смех льётся на той стороны стола, противореча их стороне: мать занята разговором с дедушкой, Эймонд глубоко в своих мыслях, крутит столовый нож, пытаясь отвлечься. Они по левую сторону от него, в слепой зоне. Помня предыдущий ужин, на празднование помолвки старших мальчиков Рейниры и девочек Веларионов, все были рассажены для избежания конфликтов. Задумывается, о чём сейчас думает младший брат, ловя блеск серебра при очередном ловком движении острия.         Пальцы на бедре сжимаются, возвращая на себя внимание, отвлекая из потока запутанных мыслей.         — Хелейна.         Брат так близко, что она сама почти чувствует вкус вина на языке. Сожаление и тоска давят на грудь. Эйгон никогда не был таким на людях, его поведение было необычным. В редкий момент проявления ласки, мелькает мысль: она должна получить от него всё, пока может, чтобы после хранить в воспоминании. Хелейна избегала нового, но некоторые новые вещи были хорошими. Как кулон.         — Помнишь свой тост на ужине?         Хелейна всматривается в лиловые глаза брата, его улыбка уже не столь добрая, одним взглядом проникает внутрь, высматривает. Конечно, она помнит, ведь это было всего несколько ночей назад, поэтому задумчиво сводит брови и кивает, задерживая взгляд на розовых губах напротив. Их вкус она помнит плохо.         — Мне он очень не понравился, Хелейна.         Вздрагивает в очередной раз от ладони, что теперь сжала бедро, ёрзает на стуле в ответ. Эйгон раньше не разговаривал так с ней: укоризненно, при этом было что-то глубокое в его голосе, вынуждающие неосознанно сводить ноги вместе.         — Почему? – она звучит действительно обиженно и вопрошающе.         Он легко считывает каждое движение и эмоцию, в отличии от сестры. С уст брата слетает смешок, когда он нависает над ней. Эйгон любил иметь власть над чем-то, а Хелейна была не против быть в его.         — Ты унизила меня, Хел, – рука на бедре двигаться выше, мучительно медленно, – Перед всей нашей семьёй. И после, когда согласилась танцевать с её бастардом.         Последние слова рычит в ухо, стискивая ногу в том месте, где она соединяется с телом. Хелейна сжимает украшение в руке так, что на коже точно останутся отметены. Её грудная клетка вздымается слишком часто, кажется, весь мир замедлился, и никого вокруг них нет, шум становится далёким и неважным, тело – ватным. Поднимает взгляд на него, сжавшись, желает поцеловать его в челюсть, попробовать на вкус кожу. Какие глупости. Трясёт головой и выпрямляется, теперь обхватывая край деревянного стола. Скатерть складывается под пальцами, а могла бы сжимать его руку вместе ткани. Лицо горит от столь безобидной мысли.         — Снова отдаляешься, Хел, смотри на меня.         Он приподнимает за подбородок, держит дольше положенного, теперь кожа горит и там. Мысли текут, но за них трудно ухватиться. Как быстро она превратилась в податливый и бестолковый комок глины.         — Я не хотела обидеть тебя, Эйгон. Дедушка похвалил меня за тост, и отец был рад, что я танцевала с Джейсом.         Глаза мужа темнеют от честного признания, челюсть становится ярко выраженной, хочется очертить её пальцами. Таким она не видела его никогда. Не рядом с ней. Эйгон забирает руку с лица, и она хочет умолять вернуть требовательные пальцы на место. Чтобы они спустились ниже по шее, почувствовали биение сердца в запертой клетке. И всё из-за него.         – Ты знаешь, что я люблю танцевать, но никогда не танцуешь со мной.         Хелейна всегда говорила правду, она не желала притворяться или скрывать эмоции, поэтому и звучит по-детски обиженно. Эйгона это ни капли не трогает, рука на бедре снова скользит и прижимается опасно близко к естеству, вызывая удивлённый вздох сквозь едва приоткрытые губы. Она не верит тому, что происходит, может, это был один из её странных снов? Но тело всё чувствует.         — Ты должен прекратить. Я могла бы... – запинается, упирается глазами в его грудь, разглядывая собственную вышивку Санфайера. – Навестить тебя в покоях позже. Если ты желаешь этого.         Ладонь на бедре ослабляет хватку, он смеётся ей прямо в шею, щекоча дыханием. Если бы мать обратила на них внимания, то пришла бы в ужас от столь яркого проявления супружеского внимания, но на них никто не смотрит. Ничего нового.         — Зачем ждать, сестра, когда я могу получить всё прямо здесь, – она вглядывается вопрошающе, сердце бьётся быстро, гонит кровь по телу, приливает к низу живота. – Тебе стоит преподать урок, как не стоит вести себя с мужем.         Хелейне остаётся хлопать глазами, не понимая, что Эйгон хочет от неё, точнее, что он хочет делать с ней, чем она заслужила такое обращение.         Как по приказу, в зале раздаётся шум, собравшиеся обращают внимание на одного из речных лордов, который громко перекрикивает незнакомого мужчину. Хелейна тоже отвлекается на конфликт, уменьшаясь от непривычного опасного шума. Выдыхает, когда стража во главе с Колем приближается вывести мужчин из зала.         Она теряет тепло, когда рука исчезает с бедра, краем глаза замечает движение: Эйгон исчезает под столом. Внимание переключается на место мужа, которое теперь пустует. Семеро, что он делает?         В детстве они любили прятаться под столом, чтобы сбежать от матери. Может, он настолько пьян, что решил избежать пустых речей и надменных улыбок? Выпил слишком много, решив вздремнуть под столом? Эйгон любил сбегать из неприятных ситуации.         Но список предположений резко обрывается, когда горячие ладони проникают под подол платья, брат начинает поднимать ткань, ведя горячими пальцами по ногам в чулках. Хелейна замирает, слишком поражённая столь скандальным, неправильным актом, не зная, как реагировать. Она не может закричать, не может встать – это опозорит всю семью.         Под тяжёлой скатертью никто не увидит Эйгона, если она будет вести себя тихо, позволит подразнить, поиздеваться, уверенная, что весь акт был просто жестокой шуткой мужа.         Но как можно молчать, когда властные руки брата раздвигают ноги шире, тянут на себя, и ей ничего не остаётся, как послушаться его, подвинуться к краю стула. Непослушные пальцы прихватывают края скатерти, не задумываясь прикрывает бедра тяжёлой тканью. Она тревожно оглядывает лица всей семьи и зал и, кажется, никто ничего не заметил. Благо место рядом с ней пустует.         Подчиняется жёстким ладоням, раздвигающим бёдра, позволяя Эйгону устроится между них. Ситуация кажется сном, таким же необычным и нереальным. Должно быть, её лицо горит, как при горячке. Наклоняется ниже, пытаясь не выдать их и шепчет судорожно:         — Эйгон, ты должен вылезти, это неправильно, нас могут поймать.         Хелейна сама не верит своим словам, боги покарают их за столь возмутительный акт, а если кто-то узнает, слухи разбегутся по замку, а потом и за пределы. От этой мысли становится нехорошо, тошно, но прикосновения на бёдрах вызывают приятные мурашки. Эйгон смеётся прямо в нежную кожу, и она рефлекторно сжимает тело брата между ног. Судорожно вздыхает и выпрямляется, если бы кто-то смотрел на неё, то заметил бы отчаяние, что плещется в глазах.         Он ничего не отвечает. И не останавливается. Губами оставляет дорожку из поцелуев, нарочито медленно, пробуя на вкус. Властные руки поднимаются по наружной стороне бёдер, а после прихватывают ткань и легко тянут исподнее на себя. Голова кружится от переизбытка ощущений, Хелейна медлит с секунду, прежде чем приподнимается и позволяет стянуть бельё.         Вместо мыслей вязкая каша, тело горит и трепещет, не слушаясь хозяйку. Ничего не важно и не стоит внимания, кроме того, как пальцы брата ведут по голой коже, а язык оставляет мокрую дорожку на бёдрах помечая.         Он лишь раз делал это с ней ранее, в их первую ночь. Воспоминание такое далёкое, спрятанное глубоко. Время от времени она обращается к нему, сжимая ноги, в эти моменты её тело приятно откликается.         Эйгон снова вырывает из мыслей дыханием на самой чувствительной коже. В том месте, что скрыто от всех, где позволено касаться только её мужу. Боги, она не выдержит пытки. Брат будто понимает беспокойство и легко сжимает бёдра, обращая на себя внимание, водит по коже, сродни взмаху бабочек успокаивая. Только ему она позволяла так касаться себя. Муж мог трогать её, когда захочет, делать, что захочет, Хелейна бы просто прогнулась, позволяя этому произойти.         Горечь заключалась в том, что Эйгон редко желал трогать её.         Когда она чувствует его язык на складах, то едва удерживается от вскрика, сжимая стул до отрезвляющей боли, пытаясь сохранить лицо. Наклоняется над тарелкой, в попытке спрятаться за волосами, а муж не медлит, не ждёт, пока она придёт в себя, умело проникая языком, находит самое чувствительное и нежное место. Хелейна ахает, тут же зажимает свой рот, кулон впивается в кожу щёк, приводя в чувства, отвлекая от языка, что мучает её естество, бёдра сами раскрываются, едва заметно двигаются в такт Эйгона, и так приятно, когда кончик носа упирается в место, которое приносит наибольшее удовольствие.         Он в ответ стонет в её тело, Хелейна с трудом сдерживается, чтобы не проронить ни звука, наклоняется над столом, пряча красное лицо занавеской длинных платиновых волос.         — Хелейна?         Замирает от ужаса, сердце готово вырваться из груди. Всё кажется таким далёким, а она тонет в болоте из эмоций. Эйгон не останавливает пытку – медленно исследуя языком, наслаждаясь своим превосходством и происходящим. Для неё он палач и освободитель в одном лице.         — Да, матушка? – наконец, поворачивается, кашлянув, когда голос внезапно исчезает.         Алисента привычно хмурится, подмечая состояние дочери. Остаётся мысленно поблагодарить Эйгона, который сейчас задумчиво рисует узоры языком, не задевая того самого места.         — Где твой брат? Всё хорошо, милая?         Хелейна агрессивно кивает на второй вопрос, притворно осматривает пустое место Эйгона и пожимает плечами. Руки белеют от хватки, контрастируя с красным лицом. Сейчас она должна соврать, и убедительно.         — Может, ушёл найти занятие поинтереснее. Кажется, у него закончилось вино.         Голос заметно дрожит, как и руки. Мать не выглядит убеждённой, но медленно кивает, к счастью, отвлекаясь на Рейниру, чему Хелейна безмерно рада. Выдохнув, снова наклоняется над столом, делая вид, что рассматривает узоры на скатерти. Никаких бабочек или жучков на ней не наблюдалось, но, если кто-то после спросит, что за узор был на ткани – она не сможет вспомнить даже под угрозой смерти.         Кажется, Эйгону не понравилась импровизация, в отместку он задевает бугорок, а после его язык проникает внутрь, вызывая еле слышный стон, таз прижимается ближе к неумолимому рту брата.         Она не уверена, что что-то настолько приятное можно назвать наказанием. Прикрывает глаза, теряясь, бёдра едва двигаются в такт движениям языка, грудь болезненно трётся о ткань платья. Она не выдерживает и запускает свободную ладонь под скатерть, находит спутанные волосы брата, тянет за них, желая найти поддержку, то, что станет якорем для неё.         И Эйгон отзывается, стонет, не отрывая страждущего рта, звук проходит вибрацией по всему телу. Как бы она хотела быть с ним наедине сейчас: видеть его между ног, хвататься за него, извиваться под ним, не испытывая при этом стыда, не пытаясь заглушить себя. Его язык входит внутрь до предела, а после возвращается к бугорку. Она вся чувствительная и пульсирует, прикусывает медальон в ладони, наклоняясь вперед. Мать бы поругала за такую осанку, но, слава семерым, она забывает про дочь.         Хелейна не уверена, что сможет держаться, когда его движения становятся хаотичными, быстрыми, будто он достаточно наигрался и теперь желает довести пытку до конца, почему-то уверенный, что она выдержит. Предупреждающе сжимает волосы, в попытке оттянуть назад, но Эйгон только отталкивает запястье не разрешая. Он намерен довести до той точки, когда видишь звёзды, мир темнеет, а ноги не слушаются, дрожат, пока тело становится бескостным.         Едва слышно шепчет «пожалуйста», не уверенная, что брат услышал, тем не менее, горячий язык не останавливается, подводя к краю. Ладони, что сжали бёдра, удерживая на месте, теперь непривычно и ласково водят по коже, и, когда он в очередной раз впивается требовательным ртом, задевая языком чувствительное место, она и теряется, расплывается, прикусывая медовый воск до скрипа, а с губ срывается тихий полустон. Пальцы тянут волосы мужа под столом, только его руки удерживают дрожащее тело на стуле.         Эйгон не останавливается, языком сопровождая её в падении. Или в возвышении. Мир сосредотачивается в одной точке, теперь нет никах посторонних звуков, кроме желанного звона в ушах.         Наконец, Хелейна возвращается в своё тело, двигается назад от ненасытного рта на теперь слишком чувствительных складках. С удивлением подмечает слёзы, что едва выступили на глазах, и убирает медальон из стиснутых зубов, чтобы вытереть слюну с губ. Звуки постепенно вливаются в неё, и мир приходит в привычную норму.         Эйгон распутывает пальцы из своих волос и одевает исподнее на теперь совсем непослушное тело. Она решает пугливо осмотреться, внимательно вглядываясь в лицо каждого за столом, стараясь понять, знает ли кто-то о столь возмутительном акте, что сейчас произошёл. Хелейна приходит к выводу, что, кажется, никто не заметил её странного поведения. Только Джейс мгновенно отводит взгляд, стоит их взглядам пересечься. Хмурится неосознанно, приподнимает бёдра в ответ на команду Эйгона.         Теперь, когда она больше не чувствует ни языка мужа, ни его рук – откидывается на спинку стулу, в надежде выглядеть непринуждённо. Стирает слёзы с уголков глаз, оставляя кулон в покое, поправляет скатерть. Сосредотачивается на мелких деталях, чтобы снова стать цельной.         Несмотря на шум и возгласы, она больше не напряжена, тело стало мягкой ватой, а разум пустым листом. Даже не думает об Эйгоне, которому теперь нужно вернуться на место. На кончике языка неприятная горечь, когда понимает, что Эймонда нет, не помнит момент, когда он ушёл, видел ли что-то…         Снова звон и шум, люди выпили слишком много, почувствовали вседозволенность. И Эйгон в том числе, когда он быстрым, для пьяного человека, движением вылезает из-под стола и занимает место. Хелейна наклоняется и разворачивается в надежде заслонить, глаза бегают по лицам, моля богов, чтобы бестолкового мужа никто не заметил.         Эйгон смеётся громко, нагло вытирая губы, со стуком ставит кубок, намеренно обращая на себя внимание, будто только вернулся.         Она смотрит на него, собственные глаза, слишком большие от ужаса беззаботности Эйгона, подмечают растрёпанные волосы и влагу на подбородке, которую он вытирает о рукав. Вместо отвращения при виде него низ живота приятно стягивает. – Почему я должен искать вино в зале, матушка? – Эйгон – искусный лжец, – Эй, ты, наполни графины, – кричит мальчику из прислуги.         Обычно Хелейне было бы стыдно за его поведение, но сейчас она игнорирует нахальство. Не поворачивается, но слышит раздражительный вздох матери, и тихую ругань деда. Когда Эйгон сговорчески улыбается Хелейне, все тревоги кажутся неважными и глупыми. Его взгляд падает на кулон на столе между ними, пальцами проводит по округлости, после осматривая кончики пальцев. Только сейчас она со стыдом замечает след укуса на воске и слюну, что покрывала его. Щёки загораются ярче прежнего, когда они встречаются взглядом. Эйгон самодовольно и нарочито медленно осматривает жену, подмечая каждую деталь того, что с ней сделал, растирает пальцами собранную слюну, пока она не впитывается в его кожу, а после придвигается слишком близко. Хелейна может чувствовать свой терпкий запах на нём, прикрывает рот ладонью, чтобы не сказать нечего глупого.         Заметил ли кто-то, как принцесса вдруг светится, как теперь её ничего не тяготит, разве что кроме мысли, что кто-то мог их заметить. Но ухмылки Эйгона и тёплого взгляда достаточно, чтобы избавиться и от оставшегося беспокойства.         Муж отдаляется, следом за ней осматривая стол и зал, взглядом и задерживается на ком-то, Хелейна прослеживает, чтобы встретиться глаза с Джейсом. Лицо мальчика красное, возмущённое, она хмурится, мгновенно сжимаясь от понимания, умоляя глазами молчать. Хелейна знает своего мужа слишком хорошо, он точно не сможет промолчать.         – Матушка, прошу, передай похвалу прислуге и повару, я никогда не вкушал ничего лучше. Поистине замечательный пир.         Не нужно смотреть на брата, чтобы знать, что он довольно и широко ухмыляется над собственной шуткой. От того, как ему всё сойдёт с рук.         Джейс же давится вином на реплику, кашляет, пытаясь прийти в себя, его лицо теперь краснее платья Бейлы. Хелейна сама бы подавилась, если бы решилась отпить, но ей остаётся только поджать губы, скрывая стеснительную улыбку, уменьшаясь под подозрительным взглядом матери.         Прячется она у Эйгона, неосознанно подвигаясь. Когда поднимает глаза на него, ослеплённая невидимым ярким светом, окружающее кажется неважным.         Брат наклоняется, обдавая жаром и запахом вина, смешанный с её, мягкие губы теперь намеренно касаются красной щеки. – Кажется, ты предлагала мне что-то ранее.         Властные руки снова на расслабленном бедре, сжимают собственнически. Когда она послушно кивает, Хелейна боится одного – всё окажется шуткой, минутным помешательством брата. Но сомнения исчезают, когда он ведёт в покои, не отрывая своих рук, стоит им остаться наедине.         Хелейне хотелось бы, чтобы вечер никогда не заканчивался. Даже если это будет значить, что родственники навсегда останутся в замке.