Дурак

      Пробуждение было для Антона самой ненавистной частью дня. Именно утром, потирая сонные глаза, он осознавал, что всё ещё жив. Осознавал, что во сне сердце не остановилось, что ночью в дом не врезался метеорит. Родная сестра считала его последствием порвавшегося презерватива. Откровенно говоря, и сам Антон был не рад, что тот не выдержал проверку на прочность. Такая нелепица, а столько проблем…       На удивление, сегодня Антона разбудил ни вой пьяного отца и ни бьющаяся посуда. Вибрируя, сотовый издавал противный звук и намеревался съехать с тумбочки. Антон с радостью размахнулся бы и разбил его об стену…       — Алло? — не глядя на дисплей, он поднес сотовый к уху. Сел на кровати. Сквозь шторы грязного горчичного цвета пробивался луч сентябрьского солнца.       — Хуем по лбу не дало, Шаст.       — Чё надо? — пальцы потирали ушибленные колени. И какого черта полы в том доме были такими неудобными — ни одного ковра, даже прикроватного коврика. Теперь вот, все ноги в синяках.       — Тебя где носит?       — Нигде, дома я, — не вставая с кровати, Антон потянул за штору — свет ударил в глаза. А за окном по-прежнему всё тот же вид. Ветви всё того же дерева, на котором когда-то в пьяном угаре пытался повеситься сосед, били в стекло.       — Ты ни про что не забыл?       Устало вздохнув, Шастун потер переносицу:       — Поз, вот чё те надо? Время только девять утра, а ты уже мозги ебешь.       На другом конце провода шумно усмехнулись.       — Только попробуй, дурак, про это пошутить!       — Ты что, решил бросить меня в этой треклятой шараге?       Антон наконец взглянул на дисплей: уже минут как тридцать шел первый урок. Запутавшись во времени и пространстве, он наконец вспомнил, какой сегодня день — вторник. Одноклассники уже во всю слушали про химические вещества. Так уж получилось, что из всех химических веществ Антона пленили лишь синтетические наркотики, про которые вряд ли расскажут в шатетской школе.       — Ты заснул, что ли? — недовольно буркнули на другом конце провода.       — Меня не будет сегодня, — Антон толкнул приставленный к двери комод. Сегодня его сну никто не мешал: странно, отец даже не пытался одержать победу в схватке с дверью, на которой и так были сколы от его же кулаков, и вломиться в комнату. Толкнул комод, и бедро тут же отозвалось болью. Что же, черт возьми, было ночью?       — Ну, спасибо, дурак…       — Возьми и съебись. Кто тебя держит? — пальцы крепче стиснули телефон. Свободная рука сжалась в кулак. Антон неосознанно заговорил тише. — Или ты в отличники заделался?       Пройдя по крохотному квадратному коридору, Антон заглянул в две комнаты: в зал и на кухню. Везде, на удивление, пусто. Нигде не пахнет дешевым спиртом. Не пахнет и сигаретами. Вещи на своих местах — никто не устроил погром. И вот так обычный вторник превратил утро в праздник. Но где же тогда ночевал отец? Антон мысленно помолился: вот бы его задавило где-то за углом.       — Охранник — пидор. Не выпустит.       — Через окно?       — По такому случаю сняли ручки, — Дима недовольно цокнул языком, как будто Антон самолично и снимал эти проклятые ручки.       — Тогда удачи, лошок!       — Ну, и дурак!       Отклонив вызов, Антон отбросил телефон на кухонный стол. Открыл холодильник. Глаза пробежались по пустым полкам. Хотя пустыми они всё же не были: пара стеклянных бутылок спиртного, какие-то таблетки и старые-старые банки с чем-то отвратительно-красным. Возможно, когда-то это были помидоры. Закрыл холодильник. Вновь потянув за ручку, тяжело вздохнул. Ничего не изменилось: всё та же пара стеклянных бутылок спиртного, те же таблетки и старые-старые банки с чем-то отвратительно-красным. Желудок отчаянно просил завтрака. Всё же ночью надо было глотать уже остывшие куски пиццы, а не чей-то член.       Вернулся в комнату. Где-то под кроватью среди прочих вещей нашел джинсы, что надевал вчера. В заднем кармане были смяты честно отработанные купюры. Четыре тысячи фрис. Надо было просить больше. И на неделю не хватит. Хотя если постараться, можно и протянуть. Сев возле кровати, Антон стал вспоминать: не могли ли остаться деньги с прошлых ночей. В памяти тут же появились недавние затраты: голубые «Camel», проходка в какой-то дешевый клуб, такси обратно… Нет, денег точно не осталось. А если и остались, то сто фрисов погоду не сделают.       — Дерьмо…       Желудок судорогой напомнил, что не время винить себя за необдуманное обращение с деньгами. Рука сама потянулась к сотовому, а пальцы набрали нужный номер.       — Антон, уже? — после нескольких гудков заговорил мужской голос на втором конце трубки.       — Я не по этому поводу звоню, — Шастун недовольно закатил глаза. На мгновение замялся: а зачем вообще звонит? Арсений ведь ему никто. Так, обыкновенный первокурсник, приглашавший несколько раз к себе на ночь. Но было у него то, чем не могли похвастаться другие парни, с которыми Антону только и приходилось спать. Обаятельность? Нет, скорее свободная квартира и немного стипендии.       Вопрос всё же сорвался с губ:       — Можно я зайду? Ты дома?       Почувствовав чужое замешательство, Антон проклял себя: необязательно было смущать парня. Уже хотел бросить небрежное: «Хотя ладно, забей», — и отключить телефон насовсем, как вдруг прозвучал робкий ответ:       — Да… да, конечно. Приходи, я дома.       А после глубокого вдоха:       — Что-то случилось?       — Да. Я ужасно хочу есть. Закажи что-нибудь зэбское, — и вызов наконец сбросился.       От одной только мысли о том, что желудок наконец заполнит что-то, помимо газировок с примесью алкоголя и снеков, на душе стало как-то приятно и легко. Стянув огромную, испачканную в чем-то майку, Антон встал перед открытым шифоньером. Хотя бы в одном вопросе никогда не возникало проблем: он всегда знал, что надеть. Ставя в приоритет удобство, а не красоту, отдавал предпочтение широким джинсам — в жаркую погоду объемным шортам — и футболкам с рубашками на размера два больше его собственного. И ничего, что могло бы подчеркнуть фигуру. Многие удивлялись: по их мнению, не так должна выглядеть шлюха Шатета.       Он надевал множество тяжелых браслетов, когда ручка входной двери дёрнулась. Антон чертыхнулся под нос. Всё-таки пришел.       Он хотел было, как обычно, запереться в комнате, чтобы собраться в тишине, но остаться незамеченным не получилось.       — Ты чего это дома-то? — из темного коридора смотрели два невыспавшихся покрасневших глаза.       — Встречный вопрос, — Антон придерживал ручку двери, чтобы в случае чего прищемить отцу пальцы. Но заметил, что руки его и так были забинтованы. — Это чё?       — А… это-то, — не разувшись, отец ввалился на кухню. — Сунул пальцы в пилораму.       — Ты идиот?       — Саныч-то к хирургу возил…       — А почему Саныч не проверял работу пилорамы на собственном теле?       — Сынок, а где водка-то? — ну, вот же слепой осёл! Антон знал: это приторное «сынок» произносилось только тогда, когда отцу было что-то надо. Обычно он, как ядом, брызгал отвратительными «тварь», «шлюха», ну, или «идиот».       — Ой, всё-ё… — Антон максимально плотно притворил расшатанную дверь. У него есть минут пятнадцать на то, чтобы собраться и сбежать, прежде чем отец окончательно выйдет из себя.       И этого времени было вполне достаточно. Шурша подошвой по асфальту, Антон брел к остановке. Под ногами пыль, песок и камни. В воздухе запах сигарет. Антон запрокинул голову: лысый парень курил на балконе. Столкнув столбик пепла с кончика сигареты, он небрежно выкрикнул:       — Сколько за отсос возьмешь? — и, получив в ответ лишь средний палец, скрылся в комнате.       Антон натянул массивные наушники — единственная вещь, которая всегда была рядом и всегда выручала. Антон не знал, что делал бы без музыки. Рифмованные слова, положенные на мелодию, спасали из раза раз. Только вот…       — Смотри, куда прешь, дурак! — из окна раздолбанной тачки, остановившейся в десятке сантиметров от Антона, выглянула голова.       Недолго думая, Антон выхватил из шоппера бутылку уже забродившего сока — бордовая жидкость тут же стала стекать по лобовому стеклу машины. Оглушающий звук — мужчина зажал кулаком гудок. И такой же оглушающий мат.       — Я тебя, скотину, прищучу! — Антон его не слушал: ловко перескочил через забор высотой примерно в его рост и оказался на запыленной аллее. А оттуда до остановки оставалось совсем ничего.

***

      Арсений жил в одном из немногих домов, на которые не стыдно было взглянуть. Неиспорченный граффити, он был ростом в двенадцать этажей. И возле дома всё было прилично: отгороженная стоянка, киоск, детская площадка, клумбы. Проходя по двору, Антон удивлялся: как только всё это не разнесли?       — Ты как раз вовремя, — Попов встречал его у самого порога. Темные пышные волосы были еще влажными после душа. — Курьер только что ушел.       — Ага, — Антон сбросил конверсы и вспомнил, как мужчина в кепке, выйдя из лифта, невольно задел его своим огромным портфелем квадратной формы, за что получил в ответ десяток ругательств. Стыдно не было.       — Что случилось-то? — Арсений, стоя в дверях, наблюдал: Антон, пройдя мимо него, по-хозяйски зашел в комнату и плюхнулся на диван, пружины которого, по обыкновению, скрипнули. Прямо как в ту ночь. — Неужели тебе просто не с кем позавтракать?       — Ну, да. Так и есть, — Антон потянулся к белому боксу. Внутри курица с яичной лапшой, щедро посыпанная кунжутом и какой-то зеленью. Не скрыв дикого восторга, Антон на выдохе прошептал: — Зэбско…       Не дождавшись, пока Арс составит ему компанию, он схватил вилку и, обмотав её лапшой, отправил в рот.       — Ты как вообще? — Попов, подсев рядом, взял идентичный бокс и поставил себе на колени.       — Всё тело болит после вчерашнего. Хер проссышь от чего, — с набитым ртом пробубнил Антон.       — Со стола упал, — усмехнувшись, Арсений откусил кусочек курицы, — слишком сильно танцевал.       — Ну, это хорошо, что я на нем всего лишь танцевал, — Антон утер тыльной стороной руки губы и потянулся за бутылкой минералки.       Тёплый завтрак заставлял забывать о проблемах. Однако Антон, на свое же удивление, такому соблазну не поддавался: если не решит вопрос с деньгами, эта лапша окажется последним приемом пищи за неделю.       — В общем, — собравшись с мыслями, наконец начал он, — у меня с деньгами запара.       — Ах, вот оно что! — усмехнулся Арсений. Но лицо его тут же приобрело серьезное выражение. — И ты хочешь, чтобы я тебе помог? Пойми, я просто первокурсник экономического факультета…       — Да нет же, — зря, конечно, эту тему вообще затронули: аппетит пропал. Но Антон по-прежнему накалывал на вилку курицу. — Просто знаешь…       Он не понимал, откуда взялась такая откровенность. Антон не любил делиться мыслями, а многие действия даже не обдумывал — поступал по наитию. Делал всё возможное, лишь бы не копаться в своей голове: мало ли что там можно найти.       — Мне больше не с кем об этом говорить.       Брови нахмурились. Кажется, и у Арсения напрочь отпало желание сегодня завтракать.       — Найди работу достойную. И завязывай со своей этой… деятельностью.       — Кто же меня, пятнадцатилетнего, на достойную работу возьмет?       Сделав глоток, Арсений едва ли не подавился.       — Погоди… — он в изумлении уставился на Антона. — Тебе всего пятнадцать?       Растерянно моргнув, тот согласно кивнул.       — О, Святые… Мы же все сядем!       Антон прильнул к его боку, засмеявшись:       — Это было по обоюдному согласию.       — Ты действительно этого хочешь?       Руки Арса опустились на его кисти и слегка сжали их. Антон хотел было пересесть чуть левее, но лишь расслабился и на выдохе признался:       — У меня нет другого выбора.       — Как ты к этому пришел?       Пепеля взглядом старый телевизор, по форме напоминающий коробку, Антон чувствовал, как ярко-голубые глаза Арсения смотрят точно на него. Требуют ответа. Чего он, собственно, добивается? В правде Антон ведь всё равно не признается. А до этого никто ещё не спрашивал у него об этом.       — Короче… да не знаю я. Само как-то. Захотел, и всё, чё привязался? — не выдержав, резко дернулся и отпрянул. Вновь взялся за бокс. Еда всё-таки важнее лирики.       — Антон, не надо…       — Тебя так мой возраст удивил? Да забей хер, — продолжил Шастун с уже набитым ртом. — Никто тебя не посадит. Я не буду заяву катать. Вот честно!       Арсений не понимал, с чего всё началось. Просто однажды проснулся утром, и в его сознании внезапно всё перемешалось. Антон тогда ещё сопел рядом в подушку, а он удивлялся тому, откуда появилась до этого незнакомая легкость в груди. Неужели виной всему обыкновенный секс? Или дело тут далеко не в физической близости?       — У тебя действительно нет никого? — Арсений был готов помогать всем, чем только мог: предоставить угол дивана, заказывать на дом еду, ведь готовка — не его конек… Но что подумают окружающие? Взять на попечительство какую-то малолетнюю шлюху, которую поимела чуть ли не половина Шатета — то ещё развлечение.       — Нет, почему же, — Антон в ответ чувствовал, как Арс по непонятным для него причинам неосознанно тянется к нему. Находил в чужом внимании выгоду: всё-таки не каждый станет выручать пятнадцатилетнего мальчишку легкого поведения. — Есть Димка, полностью озабоченный театром и страхом потерять угол и самоуважение, — он принялся загибать пальцы. — Это раз. Есть сестра, которая сбежала из дома, как только ей стукнуло восемнадцать, и которая терпеть меня не может. Это два. Ну, и есть мой ненаглядный папочка, который сегодня набухался так, что отрубил себе пальцы в пилораме. Это три.       Пожав плечами, он тяжело вздохнул:       — Так себе картина, получается…       Арсений бросил небрежное «ясно». Он не понимал, почему в список не вошел он сам. Может, потому, что Антон просто не хотел говорить фразу, которая сразу бы сразила его: «А ещё есть Сеня, зависимый от общественного мнения. Проклятый конформист». Или просто не считал его кем-то вроде близкого человека.       — Ладно. Зря я, наверное, про это начал, — Антон захлопнул белую пенопластовую крышку, и только тогда Арсений заметил, что с завтраком тот давно покончил — его же бокс был полон на половину. — Просто мне надо было с кем-то эту тему обмусолить.       Да, и у таких, как Антон, бывают чувства. Бывают и проблемы. Все считали его бесчувственным, в то время как он постепенно сгорал изнутри. Разгром — вот, что осталось у него на душе. Он испытывал эмоций не меньше остальных. Но если другим они придавали сил, то его тянули к земле.       — Тош, подожди, — Арсений выхватил из-под дивана рюкзак. — Воспринимай это предложение, как хочешь… Но, может, всё-таки возьмешь?       Он протянул купюру в десять тысяч. Тусклые зеленые глаза тут же оживились. Антон кое-как смог подавить улыбку.       — О-ой, — а рука тут же потянулась к деньгам. Никакого угрызения совести — именно за этим он сюда и пришел. — Учти, она к тебе вряд ли вернётся.       — Да и не надо, — Арсений растерянно почесал затылок. Глаза уставились на тапочки и стали рассматривать их с таким интересом, будто видели впервые.       Он невольно вздрогнул, когда щеку приятно обожгло поцелуем.       — Ну, лады. Я побежал тогда, — Антон набросил шоппер на плечо. — Спасибо за бабки! — выкрикнул он, уже пытаясь усмирить шнурки обуви у порога. — Всегда знал, что ты зэбский поц!       Из ступора Арса вырвал громкий хлопок дверью. Он коснулся кончиками пальца щеки, где осталось послевкусие поцелуя, и забросил обратно в рюкзак кошелек, в котором остались всего лишь пять тысяч до конца месяца, и, вяло перебирая ногами, пошел запирать дверь.

***

      Стрелки часов почти добежали до цифры одиннадцать, а транспорт по-прежнему ассоциировал себя с пятилитровой банкой, в которой помещался миллион сельдей. Антон неоднократно проклял себя, что выбрал такой вид смерти: долгий и мучительный. Нужно было и вовсе идти пешком: путь занял бы часа два-три, зато он бы успел как раз к окончанию школьных занятий. Но уже ничего не поделаешь: зажатый со всех сторон, он пытался снять с плеча шоппер и достать наушники.       — Щас как я толкну! — нервно выкрикнул он, когда пролезающий мимо мужчина попытался пробраться к дверям. Зато шоппер наконец слетел с плеча. — И Вы будете собирать свои документы где-то под остановкой.       Стоящая рядом женщина с биозавивкой недовольно цокнула. Сквозь коричневые линзы очков было видно, как показательно закатились её огромные глаза.       Единственный плюс подобной поездки — бесплатный проезд. Антон принципиально даже не пытался достать из кармана тридцать два фрис и игнорировал громкие вопросы кондуктора о наличии билета. Антону казалось, что та биозавивочная вот-вот ткнет на него пальцем с ногтем ярко-розового цвета и выкрикнет:       — А вот тот не оплатил!       Антон задумался, в какую сторону больнее выкручивать вездесущие пальцы: влево или вправо.       На разбитом экране сотового он смог рассмотреть собственное отражение. Антон был средненьким: не страшненький, но и до глянцевой обложки не дотягивает. У него никогда не было комплексов по поводу внешности. Очень высокий и очень худой, ему было трудно раствориться в толпе. Пшеничные волосы кудряшками торчали во все стороны. Крохотная, почти заметная родинка-кнопка на кончике прямого носа. Диме очень нравилась его улыбка, но Антон улыбался почему-то редко. Чаще хмурился, а его и так узкие губы сжимались в тонкую полоску. Кто-то из толпы нечаянно толкнул его под локоть, и Антон поспешно спрятал сотовый в шоппер, чтобы сильнее его не разбить.       Карман приятно оттягивала новая электронная сигарета. Десять тысяч скрасили жизнь, поэтому о предыдущих четырех, которые Антон пару часов назад был готов беречь как настоящие драгоценности, можно было уже не беспокоиться. Десятки до конца недели точно хватит — даже останется. А в пятницу кто-то — Антон даже не помнил, кто именно — устраивал вечеринку. Там и заработать можно. Арсовы предложения найти себе достойную работу полетели в мусорный бак.       Спустя бесконечное количество остановок, светофоров и перекрестков, несколько десятков толчков в спину, множество попыток дотянуться до узенькой форточки и поймать ртом прохладный воздух Антон наконец вывалился из автобуса. Шоппер зажало между боками двух толстых мужчин — он сильно дернул за ручки и выругался. Он недолюбливал шоппер именно за это: тот постоянно отставал. Хотя и не раз выручал и прятал в себе бутылки пива.       Звуки окончательно проснувшегося города становились всё громче и громче. Шум транспорта, рекламы, голоса прохожих — их из последних сил пыталась перекричать бьющая Антону по ушам музыка. Не желая встречаться с проплывающими мимо лицами, он уткнулся себе под ноги и стал считать шаги. Торопиться некуда: последний урок только начался. Слишком яркое для сентября солнце слепило глаза. Приходилось щуриться. Вскоре наушники печальным сигналом оповестили о низком проценте заряда. Пара минут, и они замолчали до ближайшей подзарядки. Не выдержав, Антон свернул во дворы: там не так шумно и солнечно.       Без музыки он не знал, куда себя деть. Пытался отвлечься на никотин: электронные сигареты он до этого не пробовал и думал, что новые ощущения помогут забыться. Проходящая мимо старушка буркнула неодобрительно:       — И не стыдно ли на детской площадке курить, а?       Антон оглянулся: помимо него, во дворе не было никого. У всех ведь свои дела и заботы, и только он лишен подобной рутины. Антон на это и не жаловался: беззаботность его устраивала. Он не строил планы: не был уверен, что доживет до будущего.       — Плесень, иди, куда шла… — прошипел Антон под нос, но сигарету в карман всё же спрятал. Стало совсем скучно.       Дышать было трудно ни то от выхлопных газов машины, ни то от собственных мыслей. Всё сильнее и сильнее толкаясь ногами, Антон раскачивал качели. Почувствовав на щеке прикосновение теплой ладони ветра, смежил веки. Вот бы было всё так просто: закрой глаза и попрощайся с проблемами. Со всем миром в целом. Задаваясь тысячами разных «зачем?» и «почему?», Антон не находил на них ни одного ответа.       Голова стала слегка кружиться. Антон не открывал глаз: вот бы потерять сознание и разбить затылок об асфальт. И всё тогда окажется зря: и утреннее пробуждение, и десять тысяч под чехлом. Но после его внезапного ухода вокруг ведь ничего не изменится. Не изменится, если в нищем Шатете однажды умрет пятнадцатилетний пацан. Сестра была в этом права. Антон открыл глаза. Достаточно. Взглянул на дисплей — до окончания урока оставалось примерно полчаса — и вновь затянулся дымом, надеясь им же и задохнуться.       Школа находилась недалеко, всего через дорогу, и напоминала подобие коробок, совмещенных между собой коридорами. Антон ненавидел это место и с нетерпением ждал май, чтобы наконец покинуть его с корочкой, свидетельствовавшей об окончании девяти классов. Только вот не знал, куда идти, когда ворота школы для него закроются навсегда: с его-то багажом знаний девяносто девять процентов путей ему перекрыты. И Антон даже думать боялся, какой мрак скрывался за тем одним единственным, оставленным для него процентом. Зато был уверен, что почти все будущие однокурсники о нем уже наслышаны: статус шкуры шараги и одиночество обеспечены. Шатет — ведь город небольшой. Почти каждый знает, где кто оступился.       — Эй, ты! — прошепелявил кто-то под ногами. Антон сначала даже не заметил говорящего. И, лишь опустив голову, увидел мальчугана лет восьми, чья кепка с синим козырьком была больше его головы.       — Ты чё, клоп? — он небрежно задел его бедром, хотя хотелось толкнуть под проезжающей мимо автомобиль. А в следующую секунду крохотная ладошка с несвойственной для неё силой врезалась Антону в ягодицы.       — Я твою мамку трахал!       — Повезло, ты хотя бы её видел.       Привыкшего к подобным выражениям Антона было трудно вывести из себя. А Арсений еще говорит найти достойную работу… Неважно, кем ты будешь: инженером или юристом — если для всех так и останешься обыкновенной шлюхой.       Малой вновь выкрикнул что-то в спину — из-за дефектов в речи было трудно определить, что именно. Выходящие из школы пятиклассники ядовито громко засмеялись: пацан принял их смех за похвалу своей шутки. И вновь крикнул:       — Член тебе отрубить — станешь бесполезным.       — Да как же ты меня задрал… — прорычал сквозь зубы Антон. Резко обернувшись, он сорвал с русой макушки противную кепку противного цвета и швырнул в огромную ржавую мусорку. Та упала точно поверх каких-то старых черных ящиков. — Фас! Иди, поднимай!       Лицо мальчишки тут же изменилось: светлые, едва заметные брови сдвинулись у переносицы, розовые губки сложились бантиком и задрожали, а глаза застлала пелена слёз.       — Там тебе и место… — уходя, буркнул Антон. А мальчишеский плач оказался приятнее любой музыки. Антон любил наблюдать, как мнимая уверенная оболочка у людей трескается. И из этих трещин сочится то, что действительно им свойственно: слабость, бестолковость и сомнения.       Настроение было окончательно истоптано. Теперь ничто не радовало: ни вкусный завтрак, ни новая электронная сигарета, ни прогулянные уроки. Антон облокотился плечом об пыльный забор, который когда-то был выкрашен в черный. И начал наблюдать. Поток школьников стал вытекать из дверей и разбредаться в разные стороны.       Наконец Антону удалось рассмотреть в толпе того, кого он ждал всё это время. Дима был его полной противоположностью. Ставил цели. Жил так, как будто именно сегодняшний день — последний его день. Был одержим внешним видом и всей душой обожал костюмы. Зимой пачкал брюки в грязи, но всё равно приходил в них.       Подбежав со спины, Антон тронул друга за плечо. Сегодня на том была рубашка с коротким рукавом и клетчатые серые брюки. Пиджак Дима нес в руках.       — Ты дурак, что ли? Нахер так пугать… — дернувшись от резкого прикосновения, Дима толкнул Антона в плечо. — В следующий раз рюкзаком огрею, понял?       — И тебе привет, — Антон достал из кармана новую электронку: грех не похвастаться.       Дима сразу обратил на неё внимание, как будто та была вылита из золота:       — Откуда?       — Насосал, — Антон сделал показательно-глубокую затяжку. И плевать ему, идут ли позади учителя. Он с радостью выпустил бы дым прямо в их кислые лица.       — Ша-аст, а дай покурить, а?       — Свою «Ламу» кури.       — «Camel» — это верблюд, дурак.       — Можно сегодня у тебя остаться? — Антон всё-таки протянул другу сигарету, а то тот возьмет да откажет, сказав при этом: «В своей квартире живи. И кури там же».       — Забились, — казалось, Антону легче было уже с концами переехать к Диме, чем устраивать разовые ночевки. Но он почему-то не спешил сбегать из квартиры, где в соседней комнате отец заливал водкой и пивом последние извилины и так откисших мозгов.       Антону нравилась Димина квартира. Впрочем, как и все те, в которых ему разрешали ночевать. Дом находился в сердце Шатета, но на довольно тихой улице — шумно в квартире никогда не было. Да и Дима не стал бы терпеть шум вокруг себя: репетировать было бы невозможно.       — Шеминов говорит, что ты не сдашь матешу.       В ответ Антон лишь усмехнулся:       — С чего он это решил? Я же не хожу на его уроки.       Экзамены и оценки — последнее, что интересовало Антона. Но, думая о будущем, он неосознанно возвращался именно к ненавистной школе. Антон знал: без денег не выжить. Но как устроиться на хорошо оплачиваемую работу без образования? Мысли бродили по замкнутому кругу. Выход из ситуации не находился. Однако Антон знал точно: ещё чуть-чуть, и он перестанет спать с кем попало. Только это «чуть-чуть» растянулось уже на два года.       — Как у холодильника дела? — несмотря на то, что с последнего приема пищи прошло чуть больше двух часов, организм настоятельно требовал продолжения.       — На диете, — без особого желания отозвался Дима.       — Херово…       — В морозильник надо заглянуть. Может, найдется что-нибудь.       Ещё пара минут, и снова вокруг одна духота. На этот раз Антону удалось отвоевать два места у окна: для этого пришлось первым вломиться в автобус и толкнуть не одного пассажира плечом.       Машины за окном однотипные. Сплошные черные и белые цвета. Редко проносилась красная или синяя. Поделенные на двоих наушники. Антону было непринципиально, что поет в них. Что угодно могло заполнять его голову, но только не собственные мысли. Антону нравился Димин вкус в музыке. Песни в его плей-листе были такими же, как он сам: все из себя нежные и спокойные. Со светлым смыслом. Антону смысл песни не интересовал: лишь бы солист кричал так, что от громкости его голоса начинали болеть уши. Кто-то наконец открыл еще одну форточку — ветер вбегал в одно окно и выбегал из противоположного. Сквозняк. Сквозняк, на который, к счастью, никто не жаловался. А ведь могла найтись в толпе вредная бабка, для которой одно только дуновение ветерка представляло смертельную опасность. Заправка, магазины, лабиринт улиц — всё мелькало за запылившимся окном. Смежив веки, Антон откинулся на спинку старого сидения. В этот момент всё было хорошо… Почти хорошо.       — Даже не вздумай, — недовольно буркнул он, даже не открыв глаз, когда кто-то из толпы стал возмущаться: не уступают место, видите ли. Антон схватил Диму за руку, уже представляя, как тот опускает ногу и набрасывает лямку рюкзака на плечо, чтобы встать.       — Неудобно как-то… — сконфуженно пробубнил Позов. — Мы ведь даже не заплатили.       — Держать хуй во рту, — Антон взглянул на него так, как будто он не понимал элементарных вещей, — вот, что реально неудобно. — он пропустил друга к окну, а сам, сев с краю, принял боевое положение. Антон награждал недовольным взглядом каждого, чьи глаза невольно задевали его.       До центра оставалось минут двадцать. В лучшем случае — двадцать. В худшем — перегорит двигатель, прорвет колесо или водитель не заметит завернувший автомобиль. Антон нервно покусывал губу, представляя, насколько будет злой, если что-то из этого произойдет. Но опасения миновали, и он, держа в одной руке шоппер, а в другой — Димину руку, выкарабкивался из душной передвижной коробки, называемой автобусом.

***

      Диме выделили угол, как только он прижился в ТЮЗе: небольшой, но зато свой, собственный. Он был рад съехать в шестнадцать лет от родителей, которые не потерпели бы у себя дома начинающего актера. И теперь делал всё, лишь бы не потерять квартиру и не вернуться туда, где стены пропитались ненавистью и упреками.       В морозилке, к счастью, всё-таки нашлась пара замороженных блинчиков с творогом — Дима кинул их на сковородку.       — Ну, куда такой огонь? — недовольно фыркнул он, когда плита яростно зашипела и засветилась синем пламенем. — Сгорят же.       Закатив глаза, Антон провернул ручку плиты.       — А теперь ты её вовсе выключил! — Позов толкнул его в плечо. — Дай я…       Антон в ответ лишь приподнял руки в примирительном жесте:       — Зэбско! Значит, я буду только есть.       В окно стучала березовая веточка. Дима открыл форточку и впустил на кухню приятный аромат чего-то жареного: видимо, у кого-то обед будет гораздо сытнее, чем просто несколько блинчиков. Этот аромат смешался с запахом книг и ванили, что впитался в стены Диминой квартиры, и заставил желудок болезненно сжаться.       — Сегодня у Попова был, — заговорил Антон, лишь бы отвлечься от голода.       — Нахрена? — Дима взобрался на неширокий подоконник и уперся ногами об табуретку.       — Разыграл слезливую сцену — баклан дал мне денег.       — Сколько?       — Десятку, — Антон горделиво задрал подбородок.       — Зэбско…       Дима вдруг неуклюже спрыгнул с подоконника и, подхватив табуретку, подсел рядом с Антоном:       — Ша-а-аст… — светлые ресницы задрожали. — Не дашь мне тысячу?       Антон, недовольно цокнув языком, отвернулся к окну.       — Пожалуйста, пожалуйста!       — Ну, Поз! Мне самому бы протянуть.       — А я тебя к себе впускаю, — Антону не стоило оборачиваться, чтобы понять, с каким выражением лица была сказана эта фраза: глаза, сделавшиеся едва ли не кукольными, часто-часто заморгали, губы обиженно надулись. Дима, скрестив руки на груди, сел к Антону спиной. — То же мне друг!       — У меня всё равно вся сумма одной купюрой. Тебе жирно будет, — Шастун попытался перевести тему, хотя вряд ли Дима так быстро забудет про десять тысяч. — Переверни лучше блины — пригорят.       — Пусть твой Попов тебя и кормит, — но он всё же встал и, откинув крышку сковородки, взялся за деревянную лопаточку, — и на ночь к себе впускает.       — Ну, не будь дураком и не дуйся! Была бы у меня квартира, я всегда был бы рад тебя видеть.       — Была бы у тебя квартира, я тебе был бы не нужен, — резко развернувшись, Дима едва ли не задел раскаленную сковородку рукой.       — Блять, да что ты взъелся из-за этой тысячи!       — Да нахер она мне сдалась! — Дима запрокинул голову, чтобы успокоиться, но в лицо лишь ударил прогретый воздух. — Дело не в ней… Просто ты, Антон, настоящий паразит.       — Чего? — неизвестная эмоция сжала сердце. Антон не любил драться — хотя иногда его вынуждали решать проблему именно кулаками, — но сейчас был готов подставить под карим глазом лилово-желтый фингал.       — Постоянно потребляешь чужое.       — Ты чё, козел…       — А своего ничего нет.       — Ну, извините, что не кривляюсь в ТЮЗе и не получаю за это квартиру!       — Ну, извините, что не прыгаю в постель к кому попало!       — Я щас тебе кадык вырву, дурак, — Антон вскочил с табуретки и ногой оттолкнул её назад. Всё напряжение сконцентрировалось в сжатых кулаках, ненависть — в глазах. Он не понимал, на кого сердилась больше: на Диму или всё же на себя. Ведь Дима говорил правду. В свои пятнадцать лет Антон носил неряшливую прическу, тонну колец, цепей и браслетов и твёрдое убеждение: окружение должно состоять исключительно из полезных людей. Антон хватался за Диму как за спасательный круг: тот был едва ли не единственным, кто видел в Антоне такого же человека со своими проблемами и радостями, а не просто парнишку на ночь. Но кого в ответ видел Антон в Диме: действительно ли верного друга или всего лишь свободную квартиру?       Поджав губы, Шастун тяжело выдохнул. Если ссора разгорится, Дима выставит его за дверь — ночевать придётся в подъезде: домой возвращаться не вариант.       — Давай не будем… — он достала из-под чехла купюру и со звонким ударом опустил на стол: — Забирай всё. Мне не надо: прыгну в постель к кому попало и заработаю ещё.       В ответ Дима иронически усмехнулся. Руки по-прежнему были скрещены на груди. Не тянулись к деньгам, хотя глаза возбужденно засверкали при виде такой суммы, и Антон без проблем это заметил.       — Ты издеваешься? — Дима потупил взгляд, а после и вовсе отвернулся к плите.       — Не возьмешь?       — Нет. Оставь себе. Тебе нужнее.       Антон пропустил колкость мимо ушей: разозлишь — точно будешь спать у порога, причем с обратной стороны двери. Он лишь пожал плечами, а в следующую секунду Дима услышал страшный звук: пальцы порвали бело-голубую купюру пополам и выбросили в форточку. Подбежав к окну, Дима схватился за подоконник и вывалился наружу: почти полная сумма его ничтожной зарплаты качалась на ветру и медленно падала с пятого этажа.       — Ты дурак, — фраза была больше похожа на утверждение, чем на вопрос.       — Я тебе предлагал — ты отказался.       — Тебе человек не маленькие для нас деньги дал, а ты… — глаза тоскливо провожали половинки купюры, пока та окончательно не растворилась в воздухе.       — Блин…       — Что? — обернувшись через плечо, Дима взглянул на Антона.       — Поз, блины!       Голова резко дернулась в противоположную сторону. Из сковородки фейерверком вырывалось раскаленное масло.       — Да твою мать!       Обедали молча. Тишину нарушал лишь шум мотора автомобиля, тарахтевшего у соседнего дома. Кружка всё ещё сохраняла тепло налитого в неё кипятка, но несмотря на это Димина ладонь крепко сжимала её. Кончики пальцев покраснели, их стало болезненно покалывать. Несмотря на это, хватка не ослабевала. Нервно ударив кулаком по столешнице, Дима заставила Антона поднять взгляд.       — Никогда больше так не говори.       — Не говорить что? — с набитым ртом пробубнил тот.       — Что я херней страдаю.       Большую часть жизни Дима только и слышал о том, что профессия актера — провальная. Лучше бы на врача пошел, ей-богу. И какая разница, чего там требует сердце.       — Чё? Я такого не…       — Говорил!       Тайком прибившись в ТЮЗ, он наконец обрел покой и понимание. А вместе с ними — и собственную квартиру, что не менее важно. Первые месяца было трудно. Даже очень. От плиты разгорались шторы, а от квитанций — мозговой штурм. Кошелек худел на глазах. На двенадцать тысяч, вырученных с театра, роскошно не прожить, но Дима не жаловался: лучше так, чем слушать вечные родительские порицания.       — Ладно… — Антон вновь опустил взгляд: рассматривать блюдце с золотыми бортиками было приятнее, чем задыхаться от недовольных глаз напротив. — Что вот ты бесишься?       — Я не бешусь, — Дима резко поднялся с табуретки, и её ножки ударились об деревянный пол.       — Нет, ты, блять, бесишься, — упёрто продолжал Антон. Он коснулся края чашки и тут же обжег губы. — Из-за тысячи? Серьезно?       — Да что ты к ней привязался? Эта сраная тысяча оказалась апогеем моего терпения.       — Нихера слово: апогей! Ты где вычитал?       — Ой, всё! Отвали!       И вдруг Дима вспомнил себя шестилетнего, в черном школьном костюмчике, дождливым октябрьском утром. Он стоял у окна, а мать всё кричала и кричала. И слова те были ужасны. «Кто же ты такой, в конце концов? Я понятия не имею кто! Кто. Ты. Такой?» Дима увидел, как отражается в стекле черный костюмчик, как дождь дробью стучит по другую сторону окна. Увидел покрасневшее и сердитое лицо матери, которое внезапно стало серым. Увидел, как мать исчезла, не сказав больше ни слова.       Глаза предательски защипало. Дима знал причину этих слёз, и он сдержал их и вытер ещё сухие щеки ладонями, как тогда, в шесть лет.       Стоя уже у порога, он выкрикнул:       — Я ушел!       — Можно я ноут возьму? — выбежав в коридор, в спешке протараторил Антон.       — Да делай, что хочешь. Громкий хлопок дверью поставил в разговоре точку.       На часах стрелки ещё не добежали до цифры четыре. Антон знал, что Димины репетиции, как правило, начинаются в шесть: видимо, тот, как обычно, будет скитаться по старым дворам Шатета. Странно, хоть они и находились в самом центре города, финансировать их ремонт не собирались. Как обычно, начнет романтизировать жизнь. Антон этого не понимал: розовые очки давно спали с кончика его носа. Мать, сбежавшая из дома спустя год после рождения младшего ребенка и подсадившая отца на алкоголь. Вечные шумные ночи в квартире, когда стены толщиной с картон едва ли не ломились от пьяных голосов. Сестра, постоянно уходящая по ночам то к подругам, то на подработку и бросающая его, бедного, маленького Антошку, который чересчур рано увидел жизнь такой, какая она есть на самом деле. Без всяких фильтров и выдумок. Настоящая суровая реальность. Слишком быстро повзрослел и понял, что всё напрасно. Детский бумажный змей умер, попав в турбину самолета. Антон отправил в мусор толпу изнасилованных кукол, а следом — гору плюшевых игрушек, столь цинично расчлененных.       А два года назад…       Антон встряхнул головой. Не думать про это. Он пообещал себе не вспоминать ту ночь и никому не рассказывать о ней. Захоронил тот случай глубоко в памяти. Но, имея огромное желание забыть его, всё равно не смог этого сделать. Вспоминал. Вспоминал. И снова вспоминал.       Пождав губы, он быстро ввел пароль и, подождав, пока измученный временем и огромным количеством файлов ноутбук проснется, вышел в Сеть.       Антон не знал, что ждет его дальше: до этого момента он с Димой не ссорился — только обзывался и то в шутку. Но был уверен, что теперь от него станут в аккурат отмахиваться — надо найти себе другую квартиру на ночь. Сестра его точно пошлёт, а вот её парень…       Чёрт возьми, Тох, вспоминай!       Единственное, что он о нем знал, — его имя. Юра. Но как оказалось, Юр в Шатете немало. А фамилия его… как-то связана с космосом.       Гагарин? Типа как первый космонавт русский?       Тох, ну, какой Гагарин! Включи мозги наконец…       И он стал перебирать названия планет Солнечной системы. Если это не поможет, придется вспоминать все звезды, кометы и метеориты…       Или я точно буду в заднице!       Если не найдет Юру, придется ночевать там, где за стеной бьются бутылки, разливая водку по обшарпанному деревянному полу и мятому дивану. Так себе вариант…       Меркурий… Какая, блять, фамилия от слова Меркурий? Меркулов? Нет, херня.       Было бы куда проще выйти на Юру через его девушку. Но Антону казалось, что та кинула его в блок везде, где только можно. Причем непринципиально с чьей страницы он пытался найти сестру: со своей или Димы. Да хоть с телефона Арса. Неважно. Результат был один: пользователь не найден. Перешагнув в тот вечер порог, Вика ушла из жизни Антона навсегда.       Венера… Венеров, Венерин. Всё равно не то! А Юр Венеринов в Шатете и вовсе нет.       Ветер пробирался через открытое окно и трепал шторы. Пальцы стучали по клавиатуре. Антон начал проклинать ту минуту, когда заговорил про чертову купюру. Хранил бы её молча под чехлом и не парился по поводу квартиры. А теперь нет ни денег, ни угла.       Земля… Вот тут вообще хуева туча вариантов! Земляков, Земляченко…       Всё ни то! Но Антону стало казаться, он совсем близко.       Земляной, Земзюлин… тьфу! Земленский…       Пальцы зависли над клавиатурой. Поменяли одну букву.       Землянский.       Есть!