Воображение

С самого детства Брут был наделён хорошим, богатым воображением. Должно быть, именно это и позволило им двоим в своё время заметить друг друга в первый раз, да так, что искры из глаз посыпались. Так, что друг друга лишь они двое считали нормальными, прочим показывая язык, чтобы не смели цепляться. Он многое мог представить, пока не получил заветное золото, уж больно любили приютские мальчишки порой помечтать о чём-нибудь большом и красивом: о других измерениях, о космических кораблях, о невозможных существах и боевых роботах для защиты Полиса. Столько всего приходило в гибкие детские мозги, не перечислить. Так давно. Так далеко. Когда каждый день носишь гнетущее золото, не замечаешь, как мало-помалу оно отнимает от тебя то, что прежде казалось родным и естественным. Разбирает на части слишком смелые идеи, не подпускает даже на сантиметр к чистому разуму. Внушает, что они тебе попросту не нужны, зачем, если есть здесь и сейчас? Недавно на Брута надели платину, отец пожаловал, мол, скоро будешь сам принимать решения. И тогда стало гораздо, гораздо заметнее. В серой тёплой спальне было темно — от света за целый день уже изрядно болели глаза, пуская вокруг разноцветных мушек. Хватало лишь небольшого настольного светильника-обелиска, что позволял не споткнуться и не обрушиться на пол затылком. Отблески пластика и металла, мягкие кресла и путаница вместо мыслей. Красиво, стерильно и спокойно: в последнее время Брут приходил сюда только спать. И побыть наедине с собой. И во всём этом пустом спокойствии мысли обострялись утроенно, раздвигая полушария и вонзаясь иголками под корень. Тесей много раз говорил, кладя ему на плечо тяжёлую шершавую руку, больше не думать о нём — в конце концов, если он не вспоминает, если он улетел, не оглядываясь, то так ли он тебе нужен? — и ни разу эти слова не умели достигнуть цели. Потому что нужен. Мучительно, до боли в рассудке, до ноющего под браслетом запястья, до самого сердца нужен. Едва ли он представлял прежде, насколько страшной может стать такая потеря. То, как часто прежде Брут принимал явление Икара рядом, как должное, резало сейчас без ножа — ведь ровно с такой же силой жестокая правда обрушилась на него, когда золото сменилось платиной. И дело здесь было совсем не в привычке, ведь под сменой статуса прятались ответы на множество его вопросов. Брут врал. Врал ему, врал Тесею, врал себе. Всем врал, думая, что был готов с ним расстаться и вычеркнуть из памяти. Ведь Икар, столько лет крепко держащийся рядом, оставил в ней неизгладимый след. И теперь тот мучительно болел, пульсируя упущенными возможностями спасти его. Дверь сомкнулась с характерным коротким шипением, а электронный замок послушно оградил его от любых гостей. Брут считал, что всё происходящее с ними — нормально для лучших друзей. Совершенно нормально, увидев лишь один его грустный взгляд, пытаться сделать всё, чтобы он снова улыбнулся. Нормально подолгу обнимать его и гладить по голове, вдыхая молочный запах геля для волос, что посоветовала ему Лия. Нормально делать незаметные комплименты, вызывая в нём волну уверенности. И, конечно, совершенно в порядке вещей порой беспощадно заглядываться и заслушиваться, если тот чем-нибудь чересчур увлечён и делится, размахивая руками. Всё нормально, всё хорошо, совершенно все чувствуют эту мелкую, неудобную, колкую тревогу, когда лучшему другу предстоит свадьба с первой красавицей Полиса. В конце концов, они ведь твои друзья, ты просто переживаешь о них, ты ими обоими дорожишь. Разве не так? Нет, не так. Всё это враньё, и ты это прекрасно знаешь. Золото сдерживало тебя от полной картинки, но теперь бежать некуда. Обессиленно рыкнув себе под нос, Брут обрушился на диван, почти рефлекторно включая широкий изогнутый телевизор перед собой. Что по нему идёт? Неважно, лишь бы занять мысли хотя бы чем-то. Тело затянуто связывающим парадным костюмом, какой-то пиджак, какие-то блестящие вставки, какой-то блеск в волосах, а все мысли заняты только одной персоной, из-за которой он больше не может спокойно посещать проклятый Институт. Потому что без него там всё неправильно. Нет, не так. Нужно успокоиться. Нужно разрядиться. Нужно выбросить из головы весь сегодняшний день. Он хорошо знал, как именно. Брут медленно коснулся собственных брюк, откинув невыносимо тяжёлую голову на спинку дивана. Неспешным движением, почти массирующим, тяжёлым и крепким, взялся за скованный мягкой белой тканью член, тут же по привычке нахмурившись от напряжения, скопившегося за день. Выдохнул было, чуть не высвободив негромкий слабый стон, но тут же прервал себя. Не стонать, только дышать. Прослушивающие устройства для вычисления бунтарей сейчас висят по всему Полису. И его спальня не исключение, он должен знать об этом, он ведь догадливый мальчик. Что-то горько усмехнулось: какой кошмар, на что угодно был готов пойти измученный страхом отец, чтобы не допустить инакомыслия. Лишь бы не повторилось. Глаза сомкнулись сами собой, последующие движения накатывали волнами, почти что насильно заставляя отключиться ненадолго от удушающего города за окном, его проблем и его переживаний. Впрочем, Брут снова врал: у него уже давно не получается делать это в одиночку. Ведь, как бы ни пытался он противиться своим непослушным разумом, Икар всегда возвращался. Из самого тёмного угла спальни отсоединяется его тень, выскользнув из робкой ловушки светильника. Сумрачный силуэт, лишь формой своей отдалённо напоминающий родного человека, ступает мягко и осторожно, совершенно бесшумно. Чем ближе, тем детальнее. Вычерчиваются сиянием локоны, руки, крепкие плечи, спокойный шаг, разве только лицо остаётся в тени, словно твой глупый разум не решается до конца вплести его в свои фантазии. Он воображается почти настоящим. Невысокий и крепко сбитый, Икар никогда не был слабым, нет, в нём всегда гнездилось это, что-то огромное, что-то безумное, что-то больше любого человеческого тела. Разум добавляет всё новые детали, так остро вырезанные лазером на извилинах — стоит только Бруту хорошенько постараться. Первым в память вторгается запах, молочно-сливочный, так всегда пахли его волосы, лакированные этим дурацким гелем. Брут отлично понимал, что так не носят, что сейчас не в моде, но всё равно вступался за эти чёртовы волосы перед Лией. Если так подумать, они вечно соперничали за него по-своему. Запах обволакивает нервы тёплым молоком, и тут же следом на плечах отзываются руки — тёплые, кошмарно тёплые, ласково сжимающие плечи, будто собираясь обнять. Брут сопротивлялся, должно быть, где-то внутри себя: не хотел смешивать его образ со своими испорченными желаниями. Это ведь неправильно. Икар ведь не про это. Он про любовь. Про это его проклятое вдохновение, про высокое, про злосчастный полёт. Но всякий раз сопротивление рушилось песочным замком о соблазнительную возможность ненадолго снова представить его рядом с собой. Почувствовать, прикоснуться, потянуться к нему, вышедшему из тьмы, словно к живому. В такие моменты Брут отключался и нырял в фантазию с головой. Ведь настоящий Икар никогда не узнает. Никто никогда не узнает то, что цветёт дурман-цветами в его голове последний год. «Я знаю, ты меня любишь. Ты не хочешь мне дурного. Никогда не хотел. Ты действительно меня любишь, Брут, понимаешь и ценишь. Пожалуйста, не тоскуй, на тебя смотреть больно. Расслабься и ни о чём не думай. Тебе не нужно ничего говорить» Низ живота тягостно свело, потянуло вниз, мучительно, истомно, почти больно. Внутри себя он ждал этого. Ждал, когда останется наедине с собой, чтобы снова воззвать к этому голосу. Брови сдвинулись непослушно, улавливая напряжение, пробежавшееся по позвонкам крошечным разрядом. Мурашки посыпались, перебирая его, словно песок добрыми руками. Хочется распахнуть веки, рассмотреть его целиком, охватить необъятное — но нельзя. Если открыть глаза — магия разрушится, а призрачный образ растает, как голубое мороженое, что продают на площади. Губы раскрылись в несносном молчаливом трепете, а дрожащий обрывочный стон Брут проглотил воздушным комом через силу. Не смей. Тебя слышат. Не видят, но всё же слышат. Вот только то, что творится в твоей чёрной голове, предательски раскалившейся от жажды, никто никогда не узнает. Фантазия ступала рядом бесшумной кошкой, словно присматривалась, с какой стороны подступиться, и в какой-то миг на коже отозвалось заветное, невыносимое, простреливающее до костей, такое необходимое тепло. Улыбка вылезла подневольно — Икар всегда, всегда был тёплым. Его всегда было приятно обнять, погладить по волосам, прижать к себе надолго, чтобы унять его беспокойство о какой-нибудь несуразице. Он каждый раз так успокаивался, с самого их общего серого детства, когда его много обижали. Замолкал и тыкался в шею, словно желая пережить что-то страшное здесь, в безопасности, со своим единственным другом, который не подведёт, не обманет и будет рядом. Нащупав форму под пальцами, а второй рукой вцепившись в диванное покрывало, Брут заёрзал, почва вдруг заколебалась под ногами — спокойный, мягкий, удивительно взвешенный голос вдруг зазвучал у самого уха. Щеку по-настоящему защекотали непослушные блестящие локоны, а чужое тепло отозвалось на шее обманчивой светящейся надеждой. Словно он всё ещё здесь. Словно никуда и не улетал. Словно не просит объяснений, словно всё понимает без слов. В конце концов, словно согласен быть частью его потаённых желаний. Больше того, центральным их элементом. Брут прекрасно знал, что снова лжёт себе — но только это ему и оставалось. В конце концов, останься всё вокруг так, как было прежде, он бы никогда не нашёл в себе силы признаться, почему не желает расстаться с ним. Признаться сложно, не только ему, но и себе. Куда проще возвращаться к чёрным фантазиям наедине со спальней. Из раза в раз. Из раза в раз. Тёплая рука мягко поползла по лацкану пиджака, осторожно спускаясь всё ниже. Перебирала блестящие незаметные пуговки, гладила мягкую ткань, искала, как подобраться к коже. Костюм душил. Брут не останавливался, погружаясь всё сильнее. «Расстегни брюки. Камер нет, тебе не от кого прятаться. Иди сюда. Иди ко мне. Я не оттолкну, не бойся, я ведь уже с тобой. Я понимаю, что ты чувствуешь, слова ни к чему. Давай, расстегнись, бояться нечего. Дай мне тебя коснуться. Давай, ну же!» Ухо обожгло этим всесильным голосом, и почти в то же мгновение Брут сорвался, словно только ждал команды — дрогнувшие руки вцепились второпях в стильную геометричную пряжку ремня. Выходило плохо, поспешно, та не слушалась, выскальзывала из взмокших неприлично пальцев, но странный сумрачный страх того, что от любого промедления изумительная тень уйдёт, был куда сильнее. Светлые брюки распахнулись, обнажив бельё и усыпанную мурашками кожу, и в то же мгновение тёплая чужая рука уверенно и ласково обвила его, вернувшись к неспешным движениям. Всё тело дрогнуло, простреленное электрическим током, голова совершенно перестала соображать. Икар коснулся его, обхватил член всеми пальцами, ведя медленно и словно еле заметно мучая своего и без того истерзанного жаждой друга. Всё, что Брут мог сейчас делать — это дышать, торопливо и громко, выпуская в холодную спальню, окутанную магией термостата, струйки раскалённого воздуха. Другая рука, прежде сжимавшая покрывало, вдруг оказалась совсем рядом с лицом: прошлась прикосновением по щеке, приоткрыла губы кончиками пальцев, велев бессловесно — открой рот. Брут открыл, горячо торопливо дыша и чуть усилив нажатие в тот же момент. Стало почти больно, но просто дьявольски хорошо. Будоражаще. Невозможно. Где-то там, в глубине головы, Икар был совсем рядом — склонился над ним сидящим, тронул прядями волос лицо и медленно, не спеша, поцеловал точно в раскрытые губы, уже высохшие от огненного воздуха вокруг. Слишком уж явственно Брут ощущал это, обводя измученный рот пальцами, будто чужой язык, от природы чуть длиннее нормы, касается их бережно и осторожно. Сам того не заметив, с нежностью и жаждой потянулся к нему, в одно мгновение позабыв, что от прикосновения образ растает в секунду, расплющив его глупую голову о реальность. Мягкая рука, тёплая и ласковая, задвигалась вдоль по длине, постепенно набирая темп, понемногу, по чуть-чуть. От родного тепла, с детства знакомого и неизменного, было совершенно некуда деться, словно он, единственный по-настоящему важный человек, сейчас сидел рядом, тянулся к нему, рассматривал и обжигал, обнимал и прикасался, раскусив его без всяких слов и вынужденных объяснений, вгоняющих в краску. Память затапливала, разжигая внутри сладкий огонь. Дурманила прикосновениями, нежностью и голосом, что пробирался в измученный за день разум. Брут уже плохо понимал, что делает — рука держала нужный темп сама, позволяя раствориться в дрянной мечте. Капля холодного пота отозвалась под линией волос, а рваный воздух выдёргивало из лёгких лишь с едва заметным шумом. Он научился вести себя тихо. Он всегда быстро учился. Память выделяла лицо обрывками: густые пушистые брови, тяжёлый взгляд, почти алмазный, всегда непомерно глубокий, ловящий тебя на любой лжи. Тонкие губы, вечно изгрызенные, окрашиваются прямо сейчас лёгкой, спокойной, совершенно человечной улыбкой. Он улыбался так, когда желал подбодрить. Добраться до самой души. По телу Брута бежало живое электричество, заставляя непослушно гнуться в стороны, почти что лечь на проклятый диван, лишь бы оказаться в родных руках хотя бы чуть-чуть, лишь бы лучше почувствовать — Икар касается его, медленно и настойчиво, не позволяя ни сбиться, ни вырваться, ни отвлечься. Он здесь, лежит рядом, шепчет в шею что-то хорошее, хвалит и не выпускает налитый теплом член из крепкой руки. Вот оно, дитя разума и логоса, вот он, холодный мозг научного отдела Полиса — тонет в собственных фантазиях, обвит по всему телу сетями несостоятельной свободы, боли и потери. Добровольно прячется в сладких объятиях самообмана, жаждет их, крутится на диване, не зная, куда скрыться от пылающей смеси стыда и жажды. Тёплая ладонь Икара в то же мгновение снова коснулась лица. Отозвалась на щеке, не позволяя отдать себе отчёт, что запястье сверкает омерзительной платиной. Тепло пронзило всю голову целиком, опьяняя и веля полностью провалиться в кошмарную, слишком искусительную мечту. Прямо сейчас его лицо, сотканное из размытых пятен и ярких воспоминаний, было совсем рядом. Тонкая ниточка губ растянулась в улыбке, спокойной и чистой, словно бы ласковой, лишь самую малость стыдящей, как за мимолётную трусость. Словно тот отказался лезть за ним через забор. Приблизился, направив пылкий воздух слов почти что в самые губы. Коснулся мимолётно. «Ты хороший лгун, Брут. Но от меня ты ничего не скроешь. Я всё о тебе знаю. Знаю, что ты меня любишь. Знаю, что ты меня хочешь. Сколько бы ты ни прятал глаза, я всегда сумею в них заглянуть. Откройся мне. Не надо прятаться. Почему ты столько молчал? Скажи, скажи вслух, будь со мной, наконец, честен. Скажи правду, Брут. Я здесь, я с тобой» — Я люблю тебя. — высыпалось рваным шёпотом из пересохших губ. Брут сжался, чувствуя, как раскалённая волна тянется от чужой руки к самой макушке, затапливая его целиком и лишая способности мыслить. Пленительный жар окутал его с головой, низ живота горел от счастливого напряжения, тянул во все стороны, веля мучиться дальше. Что-то дрогнуло, свело внутри колючим клубком. Выступили еле заметные, первые слёзы. Как бы он хотел, чтобы так было. Как бы хотел, сколько бы всего отдал, свой статус, свои связи, свой проклятый комфорт, весь этот замученный отцом город, если потребуется, лишь бы снова хоть ненадолго почувствовать его рядом. Лишь бы обернуть вспять, в момент, где ещё можно было выбрать сторону. Где всё можно было решить по-другому, где до крайности бы никогда не дошло. В ту реальность, где Полис не задушен до бессловесного повиновения, где браслеты не сжимают запястья детей, где в Институте не проектируют датчики-мыслеуловители. Где Икар рядом, где он может взять его за руку и отправиться следом куда угодно, прожевав и выплюнув страх, как когда-то в детстве. Проснувшись утром, Брут поймёт, что всё это — тоже ложь. Лишь подчинение тягучей воронке желаний, что оплела его дурманящими сетями. Но сейчас, в эту секунду, слыша пульс в собственных висках и чувствуя совсем рядом родное прерывистое дыхание, совсем близко, почти что в шею, он податливо выгибался в бёдрах, словно стремясь быть ещё ближе, и неслышно всхлипывал от того, что сознательно позволил ему бежать самому. Короткие, торопливые, лёгкие поцелуи отзывались на шее цепью ожогов, пальцы ускорились снова, сменили угол, улавливая чужую фактуру, а в голове, кажется, не осталось ничего, кроме его тёплых рук, объятий и мягкого голоса, что совсем не осуждает тебя, платинового дурака, а лишь легонько посмеивается, давным-давно простив. В один миг Брут почувствовал, как сердце рвётся от боли на две мясистые, воющие половины, на волокна, на рвущиеся с треском сосуды и живую торопливую кровь. Внутри что-то завопило от жажды, боли и тяжести правды, — Не уходи, прошу. Пожалуйста, не оставляй меня! «Почему же ты сейчас не со мной, Брут? Я бы подарил тебе всё, на что способен человеческий взор. Ох, ты никогда не переступал черты, да? Всегда осторожничал, даже об этом так и не решился мне сказать. Бедный, бедный мой Брут. Ты молодец. Ты справишься. Ты победишь этот город, даже если кажется, что чёрным временам нет конца. Давай. Сделай это для меня. Я тоже люблю тебя, мой предатель» Обожгло. Надорвало. Накрыло огненной волной, заплело в кокон, задушило и сдавило удушающей нежностью. Тело взвыло, выгнулось непослушно под прикосновением, кулак в исступлении отозвался ударом на спинке дивана, а слёзы брызнули из глаз горячо и бессовестно. Брут сорвался. Сошёл с ума. Потерялся в своей несбыточной мечте. — Икар! В один миг всё закончилось. Оборвалось посреди пропасти, выбросив его в один рывок обратно, в ледяную реальность спальни. Мокро, холодно и стыдно. На сером ковре отпечатались бледные пятна, расходясь между пальцами липкими линиями. Он закусил кулак второпях, но было поздно — имя сорвалось с губ, словно только ждало момента слабости. Голова кричала от боли, и единственное, что он сумел сделать, почувствовав, как глотку обожгло исступлением знакомое имя — это схватить с дивана декоративную дрянную подушку, и закричать в неё, словно надеясь вывернуть наружу лёгкие. Подчиняясь закону жизни, фантазия растаяла, слившись с мрачными угловатыми тенями комнаты, и, вернувшись обратно, в руины идеального мира, Брут зарыдал. Правда обрушилась всем своим свинцовым весом на позвоночник, а лёгкие заполнились гнетущим спёртым воздухом, застревающим в горле комом из игл. Нет, Брут. Ничего у тебя не получится. Ты снова здесь. Снова в этой точке, вокруг которой каждую ночь сжимается весь мир уже почти два года. Поздно догонять и кричать вслед. Поздно метаться и рвать на себе волосы. Ты уже упустил его. Ты уже потерял его. Он улетел навстречу непримиримой смерти среди бескрайних пустошей и больше никогда не вернётся. Никогда не коснётся тебя, не ткнётся в шею носом, желая спрятаться в тебе, словно в островке безопасности. Не рассмеётся больше своим серебряным хохотом вслух, не загорится глазами от новой безумной идеи. Ты уже сделал достаточно, чтобы он никогда не вернулся и не возник перед твоими глазами. Ты всё, всё испортил. Как ни крути, а всё-таки предал его. Бросил на произвол судьбы одного, разорвав то немногое, что было для него стабильным и несменным — вашу дружбу. А теперь ты здесь: плачешь, касаясь себя в темноте, вспоминаешь его и тешишь себя так поздно вскрывшимся нарывом любви. Она терзает тебя на части, а ты и рад снова быть жертвой обстоятельств, да? Пачкаешь его своей чёртовой похотью, словно он однажды даст тебе на это ответ. Ты ничтожен. Ты никогда не заслужишь его прощения. Тебе следовало полететь с ним, и плевать, что там, за Куполом — но ты смалодушничал и остался там, где теплее, да? Вот и пожинай, пожинай, плати, отдавай всё, что посмел забрать у него. Ты снова ничей. Ты снова один. И больше шанса быть любимым тебе никто не осмелится дать. Ведь ответишь ты на это только ножом в спину, правда? Ты не заслуживаешь его любви. Предатель. — Эй, Брут? Ты не спишь? — спустя короткий, исключительно деликатный, но всё же формальный стук, за покрытием раздвижной двери нарисовался опрятный и строгий силуэт Афины. Одной из немногих учёных, кто тоже не решился лететь следом за Икаром. Сейчас именно она командовала в Институте, должно быть, по каким-то делам пришла в такой поздний час. Держа границы и соблюдая элементарную вежливость, она держалась в дверном проёме, не умея разглядеть за матовым пластиком автоматических дверей всей деликатности положения, — Уж извини, что дёргаю, но тебя вызывают. Архонт хотел тебя видеть. Кажется, это срочно. Ты там в порядке? — А по какому вопросу? — голос дрогнул так отчётливо и так омерзительно, что в то же мгновение Брут сам, пользуясь тем, что рассмотреть его невозможно, без раздумий огрел себя по лицу звонкой пощёчиной. Штаны надел второпях, едва ли найдя в себе силы замкнуть назад пряжку. Земля под ногами всё ещё пошатывалась подло, — Что-то конкретное? — Вроде бы что-то насчёт системы слежения. Не уверена. Я к нему вообще по другому вопросу пришла, а он вдруг затребовал тебя. — голос Афины, низкий и деланно спокойный, как и подобает начальнику в её области, вдруг окрасился короткой, еле заметной тревогой. Всё-таки не чужие они были друг другу люди, — Я взяла звёздный тоник в холле, на случай, если ты спишь. Возьми, будет полегче, я его оставлю за дверью. Ты только поспеши. Кажется, там правда срочно. Брут уставился на себя в красивое лаконичное зеркало в шершавой серой ванной. Оттуда смотрели красные от усталости, похоти и слёз, насквозь мокрые и чуть безумные глаза. Ничего, такие вопросы нынче решаются всего лишь парой капель. К Тесею явится чистеньким, причём во всех возможных смыслах. Отчего-то вдруг совсем перестало быть страшно — в конце концов, даже если это о прослушке. Даже если он слышал. Особенно если он слышал — то что с того? Разве он может запретить тосковать? Может запретить вспоминать? Может запретить мучиться любовью? Пускай попробует. Брут с радостью примет участие в подобном эксперименте, если предложат. — Хорошо-хорошо, я тебя понял. Умоюсь — и сразу на ковёр. Спасибо за тоник, это как никогда кстати. — его хорошо было слышно из раскрытой двери ванной комнаты. Недостаточно, чтобы различить дрожь в голосе, но достаточно, чтобы снова врать, — Всё хорошо. Иди спокойно. — Мне не нравится твой тон. — раздался строгий обеспокоенный голос в ответ. Как ни крути, а золото тоже позволяет многое. А тем более такой умной женщине, как Афина. Впрочем, тем лучше для неё, оставаться при своём статусе. Платина открывает множество горизонтов — но и больно делает втрое сильней. Не получив ответа, Афина сумрачно вздохнула себе под нос, и переспросила негромко, будто мама, — Всё точно в порядке? Железно? Под холодом капель сосуды в глазах разгладились сами собой — ещё минута, и от алых следов рыданий не останется ничего. Брут неспешно причесал лохматую чёлку, и, внимательно вперившись взглядом в подлое отражение, взял кончиками пальцев уголки собственного рта, словно перед записью очередной рекламы, и растянул его в послушной, идеальной, модельной, но насквозь лживой улыбке. Вот теперь красота. Вот теперь всё правильно. — Платиново! Дверь с кратким шипением закрылась, а свет обелиска бесшумно смолк следом. Фантазии Брута так и останутся в пределах этой просторной спальни, возвращаясь к нему в моменты дрожащей жалкой слабости, обнимая и наговаривая сладкую жаркую похвалу в самые уши. В новом Полисе, загнанном в угол и скованном цепями, это право у него даже отец не в состоянии отнять. Ведь по сей день Брут отличался очень, очень хорошим и богатым воображением.