Опиши мне их

Биллу было плохо. Чертовски плохо. Он подозревал, что терапия будет терзать его душу, но он никак не мог предвидеть, что его мучения будут настолько всепоглощающими. Каждый день ощущался словно бесконечная пытка, разъедающая тело изнутри, но что хуже, — она взбивала последние частицы индивидуальности в одну субстанцию и разливала по стаканам вместо обеда. Варианты реинкарнации больше пугали, чем обнадёживали: бабочка, креветка, большое облако. Лучше умереть, чем позволить себе превратиться в бессознательную сущность без воспоминаний и амбиций, плыть по небу, словно пустая декорация. Он мог бы питаться призрачными надеждами о скором побеге, ненавистью к человечеству и одной конкретной семье из аномального города, но воображаемая месть была слишком далёкой, чтобы можно было хвататься за нее как за глоток свежего воздуха, даже в масштабах триллионов лет. Даже масштаб триллионов лет звучит бессмысленно, когда его реабилитация будто назло не ограничивается временными рамками. Демон разума, отвечающий за чужие кошмары, скоро стал пленником собственных. Он чувствовал, как медленно падает вниз без парашюта. Как кричит до беспамятства, нуждаясь в помощи, как рассекает пенистое море, захлёбываясь всепоглощающей солёной водой. Призраки прошлого тащили его ко дну, сковывая конечности, раздирая тело до… крови? Тело покрывалось глубокими ранами, ноющими от соли, он истекал кровью, пачкая море. Следы засохших слёз каждый раз отпечатывались на его подушке, но он всегда выбирал сон, ведь будучи в сознании чувствовал себя еще хуже. Раньше он рисовал свои мечты. Рисовал себя, сидящего на космическом троне, рисовал смерть семьи Пайнс в неполном составе, Форда, правящего миром вместе с ним. Он любил рисовать. Возможно поэтому он не сразу заметил, что каждый его кошмар находил свое место на бумаге. Рисунки родителей раз за разом превращались в красное месиво, Билл тяжело дышал, смотря на испорченные листы бумаги. Он судорожно смешивал чёрный с красным, закрашивая все предыдущие работы, ведь это то, что рано или поздно произошло бы со всеми. На нём кровь его родных, тысячи невинных созданий, что попали под горячую руку его самолюбия, его ненавидят и презирают все, а больше всех — он сам. Он был всемогущественным демоном разума, виртуозным кукловодом, эгоистичным возлюбленным, он был его Музой… но превратился в полное разочарование. Или он всегда был полным разочарованием? Билл больше не знал, кто он на самом деле. — Мистер Сайфер, как вы себя чувствуете? Он отстраненно смотрел сквозь добродушного терапевта с глазами вместо ушей, не слыша вопроса. Разговаривают с ним, не разговаривают с ним, неважно, правда? — Мистер Сайфер, как вы себя чувствуете? — повторил он с натиском, возвращая к себе внимание демона. Тонкий зрачок нашёл опору в его бейдже, на котором красивым почерком было выведено посредственное имя. Шестопал писал очень похоже, и Билл невольно сделал вывод, что Кайл не достоин этого почерка. — Я не чувствую себя. В один момент слёз больше не осталось: все слёзы мира высохли под палящим солнцем его одиночной камеры. Тогда он понял, что может закончить свои мучения раз и навсегда. Он взял ножницы под предлогом скрапбукинга. Никому в голову даже не приходила мысль о том, что что-то может пойти не так, ведь в камере особого режима всё время велось видеонаблюдение. Дрожащей рукой Билл поднес острый конец к глазу. Это продлится всего несколько секунд. Несколько секунд, и всё наконец-то закончится. Не будет больше вселенской вины на его плечах, перед глазом не предстанут окровавленные ладони, так отчаянно ищущие родителей, никаких глупых чувств, что сжимали его тело в конвульсиях, заставляя тонуть в слезах. Одно лишь движение, и он больше никогда не вспомнит. Он зажмурился в последний раз, глотая страх. В подсознании всплыли нежно-голубые очертания его матери, они заступили весь обзор, будто пелена. «Мама, пожалуйста, уложи меня в постель и выключи свет. Мама… Не спрашивай, почему, просто поцелуй своего Билли на прощание». Он представил, как родные губы нежно накрывают его глаз. «Прости меня». Ножницы мгновенно рассекли глазное яблоко. Из остатков слизистой сочились последние в его жизни слёзы, белое пенистое месиво стекало по телу на пол, разъедая натёртую до блеска плитку. Всё внутри кипело и шипело, Билл кричал в агонии под шокированные взгляды наблюдателей по ту сторону камер, что так и не успели бы ничего предпринять, будь у них возможность. Громкий вопль отскакивал от стен, тормоша хрупкое тело, и он чувствовал, словно оно сгорает заживо. Трещина из помех искрилась, расходясь еще сильнее, он судорожно царапал веко, пытаясь спастись от ужасного зуда. Видимо, раньше он никогда по-настоящему не знал, что такое боль. Теперь боль была повсюду, вытекала из зияющей полости, пачкая пол и скорёженные ладони. Боль отдавала навсегда стёртыми из сознания изображениями. Он больше не видел ничего. Пришедшее так поздно, осознание сковало его тело. Он больше не видел ничего. Когда сотрудники подбежали к нему, чтобы оказать первую помощь, Билл безостановочно бормотал лишь одно единственное имя, умоляя любой ценой привести сюда его обладателя.

***

Комедийный сериал тихо играл на фоне, внимая всеобщему сопению. Семья Пайнс так бы и заснула на одном диване, но громкий звон стационарного вывел их из полудрёмы. — Я подниму, — Стэнли нехотя подошел к телефону, искренне удивившись, что кому-то понадобилось звонить сюда в такое позднее время. — Форд, это тебя. Племянники уставились на дядюшку с нескрываемым любопытством, но по мере того, как искажённый голос что-то сообщал в трубку, лицо мужчины мрачнело всё сильнее. «Он выжил? Как?!» — Хорошо, вы знаете где меня найти. Под вопросительными взглядами всех присутствующих, он объяснил: — Просят срочно прибыть в Терапризм. — Тера-что? — хором спросили они, не имея ни малейшего понятия, что это такое. — Что-то типа психиатрической больницы для преступников со всех измерений. Вы удивитесь, но мне сообщили, что там… Однако поделиться главной новостью вечера он не успел: мужчину затянуло в возникший посреди гостиной портал.

***

— Стэнфорд Пайнс? Сотрудники центра, одетые в белые халаты, беспокойно буравили его шестью взглядами, будто скрывали от него нечто как минимум непристойное, как максимум ужасающее. Они молча вели его в камеру со строгим режимом наблюдения, отделённую от остальных длинным ослепительно белым коридором, и только у порога сообщили: — Вынуждены вас предупредить, зрелище не из приятных. Завидев Билла еще вдалеке, Форд нахмурился: «Что у него с глазом?». Сначала он думал, что это помутнение, но он всё не мог увидеть характерный блеск от яркого освещения на роговице. Зияющую пустоту на месте, где раньше располагалось всевидящее око, окружала засохшая жидкость, напоминавшая ему… Форд едва сдержал приступ рвоты, осознав, что это остатки вытекшего глаза. Билл повернулся к нему на шум. — Стэнфорд? Это ты? В горле застрял ком, он испуганно смотрел на Билла, что пытался найти его в пространстве по сбитому дыханию. Все интересующие его вопросы вмиг испарились, оставив место одному единственному, что беспокоил его до дрожи в коленях: зачем Билл сделал это с собой? Но он так и не смог озвучить его, еще не оправившись от увиденного. — Побудь со мной. Пожалуйста. Слова вновь вернулись к Форду, он вскипел, отказываясь принимать то, что демон собственноручно выколол себе глаз. — Ты больной на всю голову, — он схватился за затылок. — Ты сумасшедший! — Должен быть какой-то способ это исправить… — беспорядочно бормотал Форд про себя, наклонившись ближе, чтобы оценить ущерб. Большим пальцем мужчина осторожно провел по трещине, явно раздосадованный увиденным. Горячее дыхание на ряду с касаниями болезненно жгли раны, но Билл из последних сил не подавал виду. — Ты ведь можешь умереть! — Я хочу этого, — тихо произнес он, обхватывая палец, чтобы предотвратить палящие тело касания. — Вскоре я раскрошусь на мелкие кусочки, и у нас мало времени… Что? Сердце пропустило удар. Нет-нет, это неправда, Билл не может…! Он не самоубийца, это совсем на него не похоже. Паника окутывала Форда с головы до пят, он должен был что-то предпринять, но что? На что у них мало времени, неужели Билл хочет, чтобы он беспристрастно наблюдал за тем, как его раненное тело крошится на атомы? Что если он так и не успеет поговорить с ним? Сказать, что уже давно простил его предательство, что в последнее время тосковал по нему, вспоминая те дни, когда они без задней мысли наслаждались обществом друг друга. А ведь Билл даже не видит его. Не видит, что в волосах застряла яркая заколка, оставленная Мэйбл. Не видит, что его мешки под глазами уменьшились, ведь он наконец-то стал нормально спать. Не видит, как мягко он смотрит на него сквозь разбитые очки. Гнетущие мысли сменяли одна другую, пока маленькая рука не сжала его палец сильнее, возвращая того в реальность: — Опиши мне их. Форд отстранился. — Что? — Опиши мне звёзды. Я не видел их с того момента, как мы… — он запнулся, решив, что углубляться в детали будет лишним. — Я хочу увидеть их перед смертью. Ты единственный, кому я могу это доверить. Если бы у него по прежнему был глаз, в нем бы непременно стояли слёзы. — Хорошо, — голос Форда дрожал, но нельзя было терять ни секунды: он взял маленькую ладонь в свою и зажмурил глаза, конструируя в подсознании самое лучшее изображение звёздного неба, которое только мог. — Представь себе тёмное полотно, распластанное по всей вселенной. Тёмная материя, окутывающая всё видимое пространство. Справа вверху загорается первая звезда, видишь? Потом ещё одна, и ещё, пока небо не покрывается тысячами таких одновременно. Они рассыпаны по небу, как хлопья. Мириады хлопьев, что создают целые галактики. Одни сияют намного ярче других, прося, чтобы их рассмотрели как следует. Эти созвездия так близко, что кажется, мы можем их потрогать, но на самом деле они далеко, витают в пурпурных облаках космической пыли. Он видел, да, он видел! Он чувствовал, как пальцы поглаживают его ладонь сверху, чувство, сравнимое с сиянием самый ярких созвездий. Они окружали его, маня к себе, пока размеренный голос описывал смерть сверхновой. Билл дрогнул. Он чувствовал, что ему остались считанные минуты до того, как трещина достигнет противоположного края его хрупкого тела, но теперь время ощущалось по-особенному. У них с Фордом была целая вечность на формирование созвездий. Ох, как же он хотел слушать его до беспамятства. В каком то смысле, символично, что именно голос Форда станет его последним предсмертным воспоминанием. Мягкий, взволнованный, до боли родной. Тот, что сладко шептал во снах и звал его своей Музой. Его голос, голос, описывающий бескрайний и живописный космос. Космос, который он знал, был холодный и враждебный, но только не этот. Билл хотел попасть в его космос, завораживающий и теплый, как объятия после усталого дня. Он был таким уставшим в последнее время… В какой-то момент демон начал опускаться всё ниже, словно воздушный шар, потерявший слишком много гелия. К счастью, он приземлился на мягкие ладони, что вмиг прислонили его к груди. Билл прислушивался к учащённому сердцебиению, забывая о небесном рассказе как о чём-то второстепенном. Бог знает, как сильно он жаждал оказаться на руках у его единственного возлюбленного, как побитый кот, нуждающийся в ласке и заботе. Билл хотел раствориться в этих теплых ладонях навечно, сделать их своим убежищем от всего мира, когда-то предавшего его. Он больше не представлял звёзды: самое яркое созвездие, что когда-либо существовало, колыхало его в ладонях. Если бы космос имел запах, он бы пах сосновым лесом, домашним костром и спокойствием. Он бы вдыхал его всю оставшуюся жизнь. Демон прижимался к теплой водолазке, цепляясь пальцами за ткань, пока они не стали рассыпаться, как песок, подхватываемый лёгким порывом ветра. Трещина пронзала его тело полностью, болезненной статикой разорвав осколки, что каким-то образом ещё держались воедино. Он медленно распадался на глазах, но был счастлив распадаться именно так, здесь, в его руках. — Спасибо… За всё. Прощай, Фордси. Едва сдерживая слёзы, мужчина наблюдал за тем, как последние крупицы космической пыли сгорают в воздухе, оставляя за собой вселенскую пустоту. Солёная капля скатилась по щеке, ударившись о пол. — Разве вы не должны были следить за его состоянием? — едва слышно произнёс он, провожая стеклянными глазами пустой коридор. Сотрудники молчали, и вряд ли бы они ему по-настоящему ответили. В конце концов, он сделал большее, чем кто-либо здесь. Он показал Биллу звезды.