gli alberi sono alti

Вчерашним утром, сидя на балконе, Ты наблюдала за мальчиками, игравшими на улице. Твоя любовь к ним была самой правдивой и красивой. Он юн, но ещё возмужает

Поразительно, как в Нинетто сочетались дурость (называемое обычно «непосредственностью») и отвага, ум и трусость, почти девичья. Вот он, сладкий, аж мёд сочится с прыщавых щёк, рассказывает, как получше зацепиться, чтобы не платить за трамвай, а потом внезапно белеет и пятится, шепчет: «porcamadonna» —, ведь увидел чёрную кошку. Попробуй обидь — запетушится, вспучит кудри, и беги потом, зубы считай, но не думай следить, куда он сам понесётся, следом за твоей обидой. Найдёшь его лицом в коленях отца-брата-деда-бабки-матери-сестры-друга-любовника, почти скулящего. Никнут к голове первобытные вихры. «Ты похож на Вакха, cucciolo»— «Кого-кого?»… Возрожденский куклёнок, наизнанку сшитый по детскому эскизу, ещё и зелёными нитками. Невинный и хитрый, образцовый герой комедии Дель Арте. Краснеющий и смеющийся, Нинетто был ребёнком жизни, но отнюдь не мальчишкой на её обочине. Путал, конечно, десертную ложку с чайной, зато не лез к матери с ножом-вилкой. Отчего-то Пазолини решил: в нём было счастье мира. Виновата ли улыбка, не ушедшее с подростковости акне, скрученные в кренделя волосы (за которые на парня выливался целый Тибр сравнений с людьми, кажется, никому, кроме как Пьер Паоло, не известными) или руки плотника или чёрт знает, что ещё. За три года он не совсем привык к новой жизни. Круглый и розово-рыжий Нинетто прятался бы за юбкой П, носи режиссёр таковую. Но юбки не было. Была камера, был народ возле клетки с интеллигентного вида вороной, пытавшейся минуту назад выцарапать глаза ВЕЛИКОМУ КОМИКУ ТОТО (мир, несмотря на все регалии, не мог привыкнуть к капризам писателя, решившего поиграть в режиссёра). Даволи надул губы и прищурился. Повышение с библейского пастушка до сынишки буржуя встряхнуло его кучерявые мозги. «Будь собой, Нинетто!», «Веди себя естественно, Нинетто!», — будешь тут, когда в глаза светит, сзади шумит, а рядом буднично прогуливается ТОТО. И как Па удалось его заманить? (Камера незаметно наезжает на пацана, пока тот витает в облаках, представляя встречу режиссёра с комиком. Здравствуйте, мол, Антонио, вы не откажете мне, гению, снять вас в своём фильме? С кем? Ну как же, Нинетто! Вы не знаете Нинетто? Сын плотника из римских предместий… Ну и глупости). Даволи замотал головой. Голос Паоло в его мечтах стал больше похож на наждачку. Это он, уже всамделошный, просил идти дальше. Их глаза встретились. «Не, ну Па точно гений». Рука «пролетария» интеллектуального труда дала отмашку, сверкнув перстнем. — Нине, что там у тебя? — Народ разбредался, предвкушая долгий перерыв. Режиссёр пробирался к актёру, всему раскрасневшемуся щеками, но зелёному остальным лицом. — А? — Юноша рассеяно моргнул и попытался скорчить улыбку. Паоло посмотрел на него как посмотрел бы полководец на разгром войска: — Не делай такое лицо, мне вспоминаются пьяницы, схваченные ударом. — (так бы и сказал: жертвы инсульта) — Ты неважно себя чувствуешь? Глаза Нинетто сделались похожими на две маслины. Они качнулись, отпрыгнули, перевернулись под аккомпанемент цокающего рта и остановились в складах пиджака Пазолини, специально, чтобы не видеть его усталого, потемневшего лица. — Не-а, нет, я просто думал, там Тото, мы вроде бы и были в гостях, а как-то, знаешь… Как будто не были. — Ты боишься его? — НЕТ! Ну как… Ну не его. Пацаны будут смотреть? — Что будут смотреть? — В голосе режиссёра зазвучали педагогические нотки. Сейчас его покою могли позавидовать сами Апеннины, которые, впрочем, были не менее взбалмошными, чем их жители. — Ну фильм! — Голос Даволи скрипнул, неприятно съезжая в полублеянье, — как будто и так непонятно… Я им сказал, что снимаюсь, они первые в очереди за билетами будут. Па, я очень боюсь, но не Тото. Мне кажется, ты зря меня взял. Вот мы идём, и я думал: «Ай, как шагает, ай как ножкой, ну франт!» — Юноша вытащил из земли какую-то палку (трость мол) и попытался пройтись от бедра. Вместо Тото перед режиссёром вырос дальний родственник Чаплина. Только Нине ещё гримасничал хуже гориллы, переваливался с одной лакированной туфли на другую и шаркал, подметая джинсàми асфальт. Пьер громко выдохнул через нос (закомплексованная, сдержанная, буржуйская замена смеху). — Вот так. Я так не умею. Ты можешь сейчас сказать, что мне не нужно для роли, а я просто переживаю, ему ведь тяжело так поспевать за мной! Здесь Нинетто мог наблюдать, как уголки губ его обожаемого отца-матери-деда-брата беспомощно задёргались. «Челюсть у него… Как кирпич» — в припадке можно разбить о неё ямочки. Пазолини редко смеялся. «Мышцы мешаются» — заключил Нине. — Не ржи! Па, я знаю, ты скажешь щас, мол, всё нормально, Нине, веди себя естественно! И вот ты станешь мне читать свои книжки, объяснить, чего не хватает в тех актёрах, которых снимают другие киношники, которые сидят в своих больших домах вроде того, что у Тото и пьют кофе из маленькой чашечки, мешая чайной ложечкой, а не десертной и носят береты и хлопают хлопушки, хотя вся прогрессивная общественность, — губы Пазолини дёрнулись, — переоделась в плащи и перестала сидеть в креслах… — Парень запыхавшись, скользнул глазами вверх по лацканам режиссёрского пиджака. Жилистая шея его дрожала под воротом, — Но ведь не может сынишка Тото вести себя как Нинетто! Не может он скакать вдоль дороги и присвистывать, будто бежит из мастерской, не может хлопать в ладошки и задирать девкам юбки, не может он, в конце концов, улыбаться как я и смотреть как я! Он же как этот, ножкой, у него волосы типа Элвиса, и куртка американская, он совсем на меня не похож… У Даволи зачесалась щека. Противно так и горячо, будто когтями рвут. Режиссёра же каменная челюсть не дрогнула, горизонт плеч не сложился пополам, давя яичную голову Нине, не понимавшего, что решено по поводу его тирады. Пазолини был похож на старую-старую, церковь, с толстючими стенами и ма-аленькими окошками. Ту, что неприступнее крепости и древнее мира. Ту, в которой падре будет отстреливаться от прихожан из маузера. Квадратная ухмылка ещё не сошла с его рта, но глаза уже всё решили. «И что он там такое думает?!» — порой Даволи ревновал мысли Паоло к его же мозгу (не соизволяли они доходить до чужих головешек!). — Я уже говорил, как прелестно работает твой ум? — Смуглая рука подмигнула Нинетто перстнем и крепко, почти пахнув стружкой, легла ему на плечо — Кажется, пришло время ему довериться. Что думаешь? — Парень даже пикнуть не успел — Сходи, поболтайся тут где-нибудь, ты, верно, устал? Мы снимем эпизод без тебя, а ты вернёшься, как будешь готов… — Снизу-вверх смотрел он на актёра, мешая кофе игры с молоком обожания в карих глазах. И разве можно отказывать таким глазам, пусть и кукожась от смены тона? Словно станцию на радио перещёлкнули (раза два или три успели уже, умник!). Нинетто переживал, что всё происходит очень странно. Он не того ожидал от своего патрона, а чего ожидал, одному богу известно. Парень кивнул, сам не знамо почему, и демонстративно, на каблуках, повернулся в сторону, противоположную от Пьер Паоло. «Там съёмки, cucciolo» — он махнул рукой и Даволи молниеносно скорректировал траекторию, оставив Пазолини наедине с его мозгом. Если бы Пьер Паоло сказал перевернуться через голову, Нинетто бы это сделал. Если бы сказал прыгнуть с разбегу в реку — не успел бы и глазом моргнуть, Нинетто уже выплёвывал бы загаженную судами воду, снимая мокрые кудряшки со лба и смеялся. И вот, что тут сложного, выполнить очередную просьбу. Но Нинетто мялся, хотя и рвался, хмурил брови, считал каждый скачок в своём беге и чувствовал даже себя тигром, преследующим добычу. Но что-то странное сидело в его душе. За щенячьим обожанием скрывалось другое чувство. Разве можно так бездумно рваться исполнять, что Паоло попросит? А если попросит, скажем, убить? Неужели и тут побежит. Нине остановился. Нет, он не стал бы. А убил, стыдился бы? А почему? Щёки раскраснелись от бега. Тут было что-то другое, он не понимал, что. Даволи пытался отдышаться, румянец с щёк не просто не проходил, а, кажется, мутировал, становился похожим на плесень. Мир перед глазами покачивался, светился и пульсировал. Дул слабый ветерок, блестело в траве солнце, американская куртка (бомбер, Нине, это зовётся бомбер) припекала, а джинсы словно впились в бёдра. «Искупаться бы.» — Он вздохнул. Должно быть, все парни, что не пошли смотреть за съемками, пойдут к реке. «Па, расстроился, наверное, что я убёг…» — пронеслось между кудрей. Вдруг вдали показалась знакомая фигура. Нине вытянулся, привставая на носочки. Его лицо по-собачьи скорчилось от предвкушения встречи. Это шёл Франко, придерживая за горло бутылёк. Нинетто за эти годы достаточно хорошо успел узнать его. Когда Паоло ввёл юношу в свой круг, братья Читти стали лекарством от всех этих высоколобых писунов гусиными перьями, ведь тоже пахли стружкой, травой и мотающимся от ветра бельём (стружка была скорее фантазией Нинетто). Глаза их чернели ночами на периферии, где из света предлагался разве что костёр у фонарного столба. Короче, в Читти он сразу увидел друзей. И Паоло они, кажется, тоже очень нравились: — Здо-оро-ова-а! — Нинетто сложил руки рупором, в конце концов, Франко шёл ещё в нескольких метрах. Тот просто махнул юноше, словно и не поднимая взгляд, лишь с хитринкой улыбаясь. — А ты гуляешь или так? — Вопрос, способный любого, хоть немного думающего человека поставить в тупик. Обычно гуляют как раз «так», а вот идут куда-то с чёткой целью. Франко, был человеком думающим, но много, а от того не смутился: — Да, гуляю тут так. Думал заскочить к вам, а ты тут… Тоже так или оттуда? — Оттуда, но он ещё там, — Даволи расшаркался и сунул руки в карманы, — я на реку, кстати. — Белиссимо, — видок у Франко был такой, будто ни капли. Они пошли вместе. Читти довольно легко перестроил маршрут, «так» ведь гулял. Когда-то тополя казались выше, в ветках у них застревало солнце. Они шептались на языке предместий о своих тополиных делах. В детстве Нинетто много думал о том, как дорастёт до них. И чем ближе его голова становилась к их верхушкам, тем скомканней становился трёп. Мир светился керосиновой лампой, а лето играло сердцем в мяч. И в пять лет, и в десять, и в тринадцать он провожал его с верой в новую встречу. А однажды, сплёвывая горький дым, вдруг понял, что она не состоится. Всё меньше знакомых черт было в реке, всё более неуклюжим казалось тело (хотя Нинетто и любил его, но скорее, как любят старый стул, на котором, несмотря на торчащие гвозди хорошо сидится). Лампа догорала и выкрикивала свой самый яркий свет. Хотелось не спать никогда, лишь бы не потухла, хотелось бежать далеко-далеко, хотелось вернуться в тот последний день, когда деревья ещё знали язык предместий, и когда голова не росла достаточно высоко, чтобы понять, что солнце в них не живёт. Лето щёлкнуло мальчика по носу. «Я вернулось! Ты так хотел?» — и не футболило сердце, как в десять, тринадцать и пять. — Ты пьёшь? — Франко вырвал юношу из его мечтаний. — Только на причастии. Я не как эти, с обочины, — выделывается. — Ты смотри, сильно не петушись, а то я скажу кому надо, он быстро петушарню твою открутит, — шутливо замахнулся на Даволи бутылкой, — Ишь как… «Не может он скакать вдоль дороги и присвистывать» значит — Что? — Нинетто забил ресницами — Пить, спрашиваю, будешь? Ты белый вон весь. — А связь? — Напьёшься — красный будешь. Парни продирались к реке вязко, словно уже наклюкались. Нинетто качал головой по-бычьи и пялился на носы дорогих ботинок. Трава не пробивалась через джинсы, а красила. Вот за что стоило бы «петушарню открутить». У воды не было какого-то отдельного своего общества, хотя толпа, сбредавшаяся туда со всех окраин, могла натолкнуть на противоположные мысли. Мальчишки, выстроив которых по росту можно было наглядно проследить расцвет и увядание молодого организма, мелочь, что-либо мялась у воды, боясь быть туда просыпанной (как черешенки из сумки незадачливого торговца), либо уже довольно плескалась, пару стариков, одну женщину, собаку и, если повезёт, девчонку или двух (которым, вообще-то, все эти купания не интересны). В сущности, это был срез всего и так гулявшего народа, просто сбитый в одно место как бильярдные шарики в треугольник или гвоздики в коробок. Нинетто замер перед ним, словно ослеплённый прожекторами. Ноги, хоть и косо, но встали «по-балетному», руки, не зная куда деться, то лезли в карманы, то молитвенно сцеплялись. Франко подошёл сзади и заговорчески положил руку юноше на плечо: — Кажется, вон там есть неплохое место, — он махнул в какие-то кусты возле воды и приобнял бутыль. — Ага… Уселись на бревно, предусмотрительно в кустах уложенное, Нинетто предусмотрительно снял куртку американскую (бомбер!) и уклал рядом (чтобы не закапать). Место прямо-таки партизанское, сиди себе, на всех гляди, а тебя никто не видит. Брызги во все стороны, вопль такой, будто там индейцы на охоте. И как они только стариков не поутопили? Даволи потягивается. Ноги в джинсах этих, как помидоры в теплице, только помидорам полезно, а ногам не очень: — Пьер Паоло мне рассказывал, что у нас из-за дыма этого от машин на Земле парник какой-то, и мы через сорок лет будем жить как в Африке. Вот у меня сейчас в джинсах этих чё-то такое и есть — Прямо так и сказал? — Не совсем, там как-то по-умному было… А пить сейчас будем или купаться идём сначала? — Если ты хотел, иди сейчас. Иначе нажрёшься и будешь там как топор, — Франко ухмыльнулся, двинув плечом в сторону купальщиков. — Это как? — Неживой и вниз башкой. Даволи хрюкнул и закивал. Он быстро стащил с себя джемпер, разулся и кое как выпутался из джинс. Связал всю эту красоту ремнём и ласково, как мать укрывает ребёнка, укрыл получившимся узелком туфли. Юноша встал перед товарищем по-петушьи и смерил взглядом: — Идёшь? — А туфельки твои драгоценные кто охранять будет? — Читти усмехнулся, когда личико друга изменилось. Он вскинул брови, больно-больно прикусил язык и отпрянул назад, словно пытаясь обезопасить дарёную обувь от своей «непосредственности». Нинетто выскочил из кустов под стариковский смех Франко и тут же вбежал в реку. Porcodio, отчего такой холод?! Парень подпрыгнул и случайно обрызгал местного купальчонка, который, не будь дурак, отразил атаку. Майка обзавелась сырым пятном, хоть сейчас иди к местным пьяницам, за своего примут. Чтобы смыть свой позор, Нинетто занырнул и погрёб по-собачьи, молясь, чтобы от холода его не свело судорогой. Иначе, Франко придётся возвращать режиссёру вместо непосредственного актёра непосредственный труп. И вот будет он лежать, соберутся вокруг очкарики типа Мастроянни, профессора там, зеваки, наклонится к нему и красотка с хлопушкой, и Тото ткнёт пальцем: «Не уследил» — констатирует он, а очкарики уже побегут щёлкать в свои газетёнки: «Великий и ужасный Пазолини УБИЛ одного из актёров своего нового фильма, бедному мальчику не было и двадцати». И все будут плакать, кроме Паоло (потому что он не баба какая, сопли на кулак не мотает!), его посадят в тюрьму, а матушка его умрёт от горя. Представив всё это, Нинетто зажмурился и погрёб ещё скорее. Плыть через зелёную и холодную воду Аниене, в которой ты вязнешь как в подтаявшем сыре, которая ощущается на языке как множество зёрен. И в ней за тобой тянется триппа водорослей. Снизу видна твоя тень, большая, как у древней акулы. Тебя, высокого и крепкого так много, что… а что? Он сажал рядом Христа, поучающего твоим примером апостолов, теперь под руку привёл домой, в странную свою Италию конца шестидесятых, обещал проводить к синеволосой фее, хмурил брови в сторону средневековья и преистории. И всё ты, Нине, везде ты. Нелепый мальчишка, о чьи волосы гордые римляне вытерли бы руки. И много их тут таких мальчишек. Вся река заполнена ими будто стаями мелких рыбок. Они плещутся как струи фонтана, глотают монеты и, лукаво обещая исполнить желание, уплывают дальше. Попадаются среди них и акулы, есть и лягушки. Нинетто не знал, к которому скопищу принадлежит. Он гнул ноги брасом и хищно щурился, стараясь скрыть хитрую ухмылку. Как Паоло выцепил именно его, не определившегося даже, чем хочет быть, почти довольного этой путаницей, но ей же напуганного? Вот трясёт отсыревшим чупом Клаудио. В нём много ото льва и ещё больше от стервятника. Он оглядывает Аниене со всей его зеленью и гордо ухмыляется. Те мясистые львицы на берегу — его, а самая из них дутая, того и гляди лопнет — ждёт, чтобы через неделю-другую разродиться первым его наследником. Прыгучая мелочь не покушается на дам, этим заняты похожие на усатых червей пóдростки, глупость, недавно достигшая своих пятнадцати. Клаудио ещё год назад потопил бы их как котят. Сейчас даёт играться. Католическая мораль при живой жене ревновать не позволяет (позволяет, однако, «прогуливаться» ночушкой, пока жена спит). — Ну, Марлон Брандо, уже не здороваешься со старыми друзьями? — восемнадцать лет кажутся пятьюдесятью — сигареты. На хрип Клаудио сплывается целый косяк пацанов. Нинетто тормозит: — Султану только поклониться можно, но водичка, не удобно!.. — Неожиданно быстро нашёлся юноша и почувствовал себя почти таким же умным, как Паоло. Косяк перехихикался, а главарь юмора не понял. Потом огляделся и ради приличия тоже усмехнулся. — Ой, да идите вы к чёрту! Узнаю подлеца, плыви сюда, лупить тебя будем. — За что? — Для этого, как его… Джиджи, подскажи, вот когда водой обливают и в заднице ковыряют, это что? Подплыла похожая на выдру Эва: — Профилактика это, выкидыши шлюхины. — И получила тиной в глаз. Под визги свои и мальчишечьи (кто посмел трогать мою девчонку?) ускакала обратно к львицам. Нинетто закрыл краснющее лицо руками. Его не было с тех пор, как кончилось их лето. Конечно, Даволи пробегал с дарённым чемоданчиком и гвоздями в зубах. Конечно, они здоровались. Конечно, болтали и слали друг друга к чёрту, конечно его звали Брандо, Дином или даже Мастрояни. Нинетто кивал, ведь улыбнуться с гвоздями во рту не мог, и скакал колотить очередной стул, правда не себе, и даже не отцу, а матери Паоло. Та целовала его в обе щёки и звала умницей. «Пьерутти, до чего славного юного Синьора ты ввёл в наш дом!» — она ласково трепала сына за край жилетки, а Нине хихикал. Он-то с друзьями вырос из этих нежностей. — Испугался? — Смеются, — Набаловали тебя киношники эти. Правда, что ты ешь там десятью ложками целого одного кабана, жирного, вроде нашего падре? — И что девочки там все вот такие? — Какой-то карапуз описал в воздухе груди пятого размера — Невест там, меня бы хоть позвал… Но ты смотри, они там все дуры и денег просят, а ты их не печатаешь, так что заведи себе двух, чтобы они друг друга пилили, а тебя не трогали! (Как султан?) — А я слышал, что они там все педики — У кого что болит. Нинетто раздвигал тину руками, такой из себя муравьиный Моисей, и улыбался. Всё правда, всё сон. Его кормили так, что деликатесы выходили со слезами, мочой и потом, а малочисленные женщины, на улице не различимые, в объективе становились сильнейшими и нежнейшими. Сердце у них было и пятого, десятого, и какого хочешь размера. «У кого что болит…» — стоял по ту сторону камеры один товарищ… И он, пожалуй, был всеми, не соврали. Нинетто кивал. Всё правда, всё сон… А вокруг плескалась река и сидели на берегу львицы. Нинетто тоже было восемнадцать. Они казались четырнадцатью — Пазолини. — И режиссёр этот ваш… Мне мамка говорила- — Заткнись. — Нинетто почувствовал, как загорелись его щёки и как воинственно взвилась подсохшая кудря. — Ну, ну, Мастрояни, не ругайся. Тебе-то что? — Клаудио закашлялся и, ощутив одобрительные взгляды выводка, продолжил — Про тебя матушка всегда говорит только хорошее. Нинетто не убил бы для Паоло. Мальчишки, посмотрев фильм Паоло, и слога не вякнули бы против Нинетто. А всё же лицо горит и чешется. — Не тебе одному хвалиться, — перещёлкнул Клаудио, — моя вон, видишь, с пузом. Всё, прощай, вольная жизнь! — Ты и перед свадьбой так говорил! — Напомнил один из червеподобных, за что получил тиной в длинный нос — Тоже мне, каторжник нашёлся. Таскаешь ящики свои, а я, между прочим, скоро начальник твой буду, во-от мне голова болеть будет за тебя и за вас за всех, выродков. — Фу ты, начальник! Вот падре наш, харя свиная, как глянет, так я сразу молитвы все вспоминаю. — И даже в церковь будто не за причастьем идёшь! — Вот этот — начальник, а тебя раз поставил отец за палаткой смотреть, а ты уже министр сделался.– Раздался дружный смех. Вдруг влез карапуз и вставил: — Всё вы падре, начальники, девки… А я всё без всего! Четырнадцать, вот будет, а я, а мне…! (стыдно?) — Как тебе не знаю, а вот мне точно будет хо-хо-шо, — заключил Клаудио и взглянул на Даволи, — Верно я говорю? — Так точно, — он сдавил ослячью улыбку и стал сам себе противен. Нинетто мучительно поглядел на карапуза. У него тоже акне и глаза цыплёнка. Тринадцать тоже похожи на десять. Даволи не хотел его в этом понимать. Он сморщился и уплыл, не попрощавшись. На берегу бдел Франко. Увидев Нинетто он улыбнулся, правдиво так, как улыбалась до сегодняшнего ли дня улица, и протянул ему бутылку. Там уже не хватало на полчашки в доме Тото, легко было не заметить, но юноша заметил и скорчил рожу. Не то от обиды, не то от ассоциации (второе ближе, но не предпочтительнее). Франко лишь пожал плечами и хмуро поглядел на купальщиков: — Ты пей, пей, а то красный вон весь… — Побелею что ли? — Даволи оттянул край сырой майки, тоскливо так ленясь разбираться в противоречиях. — Да нет, — Читти усмехнулся, — просто не будешь похож на того вон, которому стыдно. Нинетто тянул из горлышка самозабвенно, будто из материнской груди, и складки на лбу у него переглаживались из недовольных в несчастные. Вот-вот завоет, по губам уж течёт, а остановиться сил нет: — Мне и так стыдно, — глаза мокрющие. — Перед этими что ли? Нинетто сглотнул и представил Паоло, сидящим тут же, в партизанских кустах. У него ведь брат был партизан… А река такая противная вдруг сделалась, хотя осталась собою. Бросить бы со зла майку и притоптать в пыли, лишь бы вода ушла. Партизан был… Как они с Франко? Хорош, тогда, лучше бы и не был, раз такой. А если другой, зачем такие тогда понадобилась? Броситься бы головой в воду, переждать бы. Чтобы мысли злые ушли, а голова осталась чистая. Вот такая бы Паоло понадобилась. Не понимал Даволи его восхищения. И Тото не боялся, и мальчиков не стыдился. Всё зеленое такое, смотреть больно. И щёки горячие, и кудри злые. Нинетто отпил ещё и вдруг заорал: — Что вы со мной сделали? Нине я у вас… а у них, знаешь, кто? Марлон Брандо! Я совсем вас не понимаю. Вот ты скажи, на кой чёрт, прости меня, боже… Боже! — Юноша поднял глаза к небу, картинно так, хоть сейчас с камерой лови, — отпустил он меня зачем? Франко только пожал плечами и потянулся отнять бутылку, но Нинетто вцепился в неё чуть ли не с рыком: — Он добрый, он честный! Он мне помочь хочет, чемодан подарил и туфли. И тебе с братом твоим, — в глазах у него сверкнуло, — И этим бы всем помог, не думая, а я… а мне… Ноги сами понесли парней вдоль пыльной дороги, по краям которой трава уже желтела. И парило как на дождь, и джинсы с бомбером липли к телу, словно не было мысли «искупаться бы». Голос разума заткнулся в кудрявом мозгу и рвотой шёл через слова: — Я ведь не украл бы для него и не убил. Побить могу кого, сегодня еле сдержался! — Нинетто втянул остатки и бросил бутылку далеко-о, лишь бы не исцарапать осколками туфли — Зачем он меня в роль поставил я, наверное, понял. А пустил зачем? — А зачем он тебя в роль поставил? — В первый раз за день на лице Франко вместо ироничного появилось любопытство вполне серьёзное. — Пустил, наверное, чтобы ты напиться дал… Это он рассказывал так, что всё происходит потому-то, что есть штука… эта… Логика! Да, вот логика есть у всего, что в жизни происходит. И что можно угадать, что будет. Я не верил сначала, ну как можно, ты ж не Господь Бог, знать, что в жизни задумано. А он угадывает! И сейчас, наверно, угадал… — А поставил-то зачем? Нинетто многозначительно промолчал, и дальше парни пошли в тишине. Франко, в силу своей угрюмости, не стал спрашивать ещё. Ноги (весьма самостоятельные!) встали к закату. Стыдливо гнулась в высоте трав одна пара и покорно ждала рока вторая. Застрекотали сверчки, запел по дорогам ветер. Лето целовало свалявшиеся на лбу кудри и говорило: «До свидания!», жало взмокшие ладони и клялось вернуться скорее. А Нинетто боялся отпустить, потому что видел, что стало с теми, кто отнял руки. — Вернулись! — Как и во всякий другой раз, голос Пьер Паоло вырвал актёра из его мечтаний, — Желание читать вам морали борется во мне с нежеланием, хитрить не буду. — Всё, сейчас бить будут и что надо открутят, — Франко ухмыльнулся и подтолкнул обмякшего Нинетто к Пазолини, — принимай мальчика под мою ответственность. Он пьяный и совсем невиновный, хитрить не буду. Глаза режиссёра сделались несчастными. Он приподнял Даволи за то, что могло быть лацканами и обеспокоенно начал: — Я предполагал, что подобное может произойти, хотя и несколько по-другому. Извини, я не вовремя, но что произошло? Нинетто вдруг понял, что все-все, даже Тото, давно разошлись (от привычного места остался только Пазолини, будто посреди поля стоял его дом), и разревелся пуще прежнего. — Мне так стыдно… — Лицо у юноши было как говядина вяленная, — Я видел… Па, прости меня. («И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим», — Паоло практически всучил актёру каталог с репродукциями и научал увидеть Рембрандта «вживую», если тому придётся бывать в Ленинграде). Он добрый, он честный… Нинетто упирался лбом в грудь режиссёра, совершенно беззащитный. Знал, что вернётся, потому и пустил… Пазолини, пугливо оглянувшись на Франко, вцепился Даволи в плечи и совсем по-кошачьи, ласково так, продолжил: — За что тебе стыдно, Cucciolo? — Он пригладил вспушившиеся от нервов волосы подопечного и улыбнулся со всей простотой, словно сам не понимая, что сделал. — Ты… Все ушли… Я вас… Тебя… — И что ты со мной сделал, голова твоя кудрявая? — Режиссёр ухмыльнулся и опустился на колени рядом с Нинетто, чтобы видеть глаза, пока тот рассказывает. Актёр жалко всхлипнул ещё раз, а потом вдруг хрюкнул, чем удивил даже Франко, который всю сцену наблюдал с лицом изваяния. — Я слово забыл, — тут и Пазолини, со своей каменной челюстью, не смог сдержаться и тихо рассмеялся, — смейся, смейся! Ты и так знаешь, что я сделал, но пока не понимаешь. Все ушли, ты один остался, меня за шкирку привели к тебе никакущего, ты, наверное, да что, наверное…! Точно расстроился, но это ещё не самое худшее. Хуже бы вышло, умри я или потеряй куртку с туфлями, — Нинетто глянул мельком на свои ноги, — Ты бы мало того, что расстроился, так и сел бы ещё в тюрьму, и никто бы тебе не помог, а тут я живой, значит, можно и открутить мне всё и побить, и всё что хочешь сделать. Я готов. Вот к такому точно, я думал немного, пока шёл. Пазолини вздохнул и прикрыл рот рукой, останавливая нервно выскакивающие смешки, похожие больше на икоту: — А как ты думаешь, предполагая, что Франко принёс бы сюда только извещение о твоей смерти, стал бы я пускать тебя? Даволи покачал головой. Он добрый, он честный. — Выходит, я знал, что ты придёшь на своих ногах. Послушай, Нине, ты был отпущен делать всё, что тебе захочется, натворил бед в пределах «нормального» и всё же стыдишься, хотя никто не судит тебя. Отчего это? Нинетто не был уверен. Отчего-то вспомнил мальчишек, особенно того карапуза, что на правах шестёрки носился за «стаей» и стыдился. Стыдился, что невесты нет. — Плохо ли быть неженатым? — Внезапно выдал он. — Вполне нормально, — Паоло смутился. — И всё же, за это судят? Судят! Я сам сегодня видел, а обидел я тебя, так никому дела нет. Даволи поднял разгорячённые глаза на патрона и увидел, что тот снова смеётся. Вместо того, чтобы совестливо спрятаться, он продолжил наблюдать за странной, как ему показалось, реакцией Пазолини. Брови сами собой хмурились в вопросе, но рот словно забили куском хлеба, что и сказать ничего нельзя. — И ты видел это там, куда тебя пустили, верно, у своих друзей? — Паоло был ужасен в пространности своих мыслей сейчас, — И кто твои друзья? Такие же уличные мальчишки? Нинетто кивнул, хотя и не был вполне уверен, может ли себя с ними ассоциировать. — Они уже вошли в ту стадию развития человека, в которой он становится похожим на Тото (вернее, его героя), ты же, слава богу, держишься, и сегодня я в этом убедился. Смекаешь? (Опять что-то про буржуев?) Даволи, кажется, не смекал, но в сердце у него поселилось серое и горькое чувство.