Я целую твое сердце

Кацуки Бакуго теряет слух.  Это происходит незаметно. Но однажды он просто просыпается и чувствует себя так, словно к его голове привязали две подушки. Сначала Бакуго думает, что плохо спал. Что это пройдёт, если он выпьет немного кофе. Что рабочая смена точно снимет пелену с ушей, и он снова сможет слышать все так же четко, как и всегда.  Но это не работает.  Мир вокруг становится тише, будильник Деку больше не такой раздражающий, а крики Каминари и вполовину не такие громкие. Бакуго ищет плюсы. Ему ведь не нравится шум, значит, все определенно к лучшему? Да, так и есть, решает он.  Бакуго не идет к врачу. Не говорит об этом с родителями, друзьями или, прости господи, Деку. Но Бакуго говорит об этом с собой. Говорит, когда на город опускается густая чернота, а Деку рядом засыпает, свернувшись в клубок. В такие моменты собственная слабость чувствуется особенно остро. Ночь темна и безмолвна, и в этом отсутствии громких звуков удушающая тишина куда более тихая, чем обычно.  Мириться с собственными недостатками оказывается сложнее, чем с чужими, но Бакуго старается. Бакуго кричит громче, переспрашивает и включает диктофон на собраниях. Бакуго думает, что справится с этим. Он ведь всего лишь глохнет. Ничего страшного. Деку потерял причуду, а он не переживет потерю слуха?  А потом становится хуже.  Теперь он не просто слышит плохо. Он не слышит почти ничего. Звуки доносятся до него словно сквозь толщу воды, и с каждым днем Бакуго погружается все глубже. Сегодня он не слышит крик Деку из другой комнаты, а завтра? Завтра ребенок гибнет под завалами, потому что Бакуго слишком глух, чтобы уловить его стоны.  Это убивает изнутри. Он — великий взрывоубийственный бог Динамит — теряет слух, и ничего не может с этим сделать.  В его улитке крошечный изъян, едва заметное повреждение. «Должно быть, кость разрушилась из-за взрыва», говорит врач, а Бакуго думает о том, что лучше бы умер тогда. Возможно, в таком случае ему бы не пришлось терпеть все это сейчас?  — Сколько? — спрашивает Бакуго, стараясь не смотреть на доктора.  — Вам лучше обзавестись слуховым аппаратом в самое ближайшее время.  «Это конец», крутится в голове Бакуго, пока он идет домой. Вообще-то он приехал в больницу на машине, но вспомнил об этом, только когда преодолел три квартала.  Ебаное, ебаное дерьмо.  Бакуго страшно. Страшно до чертиков, до трясущихся коленок и мушек перед глазами. И дело ведь даже не в слухе, не в том, что с ним что-то не так, нет. Дело в том, что теперь, глядя на него, люди будут делать скидку, мол, да, Динамит крутой герой, а ещё он глухой, ты знал? Этот ярлык прилипнет к нему на вечность, и от такого не отмоешься, что не делай. К каждой заслуге непременно прибавят «а ещё он не слышит», и в чем тогда смысл?  Бакуго не хочет быть инвалидом, который делает все «несмотря на», Бакуго хочет быть тем, кем был всегда. Героем, Динамитом, тем, кто спасает жизни. Но, очевидно, «как всегда» уже не будет.  ***  — Каччан! — Деку встречает его в коридоре, с улыбкой принимая пакет с молоком, купленный на автомате.  Бакуго кивает. Автопилот внутри него говорит быть осторожнее, ведь Деку тот еще засранец — замечает слишком многое. Не так чихнул, и вот он уже рядом, спрашивает все ли в порядке.  — Ты хорошо себя чувствуешь? — на лице Деку появляется беспокойство.  Блять. Блять-блять-блять, и еще раз блять. У Бакуго нет сил на это дерьмо. Бакуго не хочет ничего объяснять, да даже просто открывать рот. Но это Деку. Это Деку, и он не отстанет. Он будет копать глубже и настойчивее, пока наконец не вытянет то, в чем нуждается.  Но как вообще рассказать о чем-то подобном? Типо… «Прости, я почти оглох и решил сказать тебе только сейчас?» Бакуго морщится, отчего тревога на лице Деку становится ещё ярче.  — Каччан, что случилось? — Деку опускает пакет на пол и подходит ближе, заглядывая в лицо.  Бакуго понимает, что врать бесполезно. Во-первых, он попросту не умеет, а во-вторых, это Деку. Деку чувствует ложь как гребаная псина кость. И это так, блять, тупо, что он вообще вынужден рассказывать такое. Почему нельзя просто передавать свои мысли по блютуз или типо того?  — Каччан, — Деку мягко берет его за руку, осторожно потирая подушечкой большого пальца запястье. — Что-то произошло на смене?  Деку теплый и надежный. Самый надежный человек в мире. Бакуго верит ему безоговорочно, но почему тогда сейчас не может выдавить ни слова?  Он даже глаз поднять не может, не то что говорить. А Деку близко, и Бакуго так и подмывает уткнуться носом в сгиб плеча, расслабиться в переломанных, но от того ещё более крепких руках, и вывалить на него вообще все.  — Деку, я… — вместо звуков изо рта вырываются какие-то бессвязные всхлипы, и это так, блять, жалко, что хочется проломить себе череп.  Но Деку сгребает его в объятия, и все перестает иметь значение.  — Мне так жаль, — шепчет он, крепче сжимая его ладонями.  — Я… — Бакуго чувствует, как слезы застревают в горле. Он сдерживается изо всех сил, но они все равно срываются с век. — Я глохну, Деку.  А потом он уже не может остановиться. Слова льются, словно прорвало дамбу. И Деку слушает, успокаивающе гладит по спине, зарывается пальцами в волосы. Он даже не говорит, но этого и не нужно. За годы вместе они научились понимать друг друга без слов, так что Бакуго знает — Деку рядом.  ***  Через неделю Бакуго идет к психологу, ворчит, что тупые мозгоправы дерут с него тучу денег ни за что, но жить и правда становится проще. Через две Бакуго покупает слуховой аппарат и прячет его в тумбочку. Через три достает, крутит в руках и убирает обратно. А через месяц ему приходится принять реальность.  Деку наблюдает за этим с молчаливой поддержкой. Он ни на чем не настаивает, не давит, но на вечеринках просит друзей делать музыку тише, а говорить громче, объясняя это своим отитом.  А ещё Бакуго замечает на его столе новую тетрадь с многообещающим названием. Деку учит язык жестов. Тайно. Иногда Бакуго исподтишка следит за его репетициями в ванной и хочет сказать, что это бесполезно, ведь он сам никакого языка жестов не знает и учить не собирается, но Деку так мило старается, что он решает повременить с этим.  — Каччан! — орет Деку из прихожей.  В последнее время он делает это особенно громко, что не может не раздражать, потому что он вообще-то ещё не совсем оглох.  — Я купил твой любимый острый рамен! — улыбается Деку, когда Бакуго с недовольным видом выглядывает из комнаты.  И тут уже не то что раздражение, а вообще любой негатив пропадает. Деку улыбается так, что Бакуго благодарит бога за то, что тот отнял у него именно слух. Будь это зрение, он бы точно повесился.  — Кстати! — Деку быстро скидывает обувь и проходит в комнату.  Выглядит он при этом очень довольным. Обычно подобное поведение может означать только одно: Деку что-то задумал.  Бакуго тяжело вздыхает, готовясь к худшему.  — Я хотел кое-что показать, — голос Деку внезапно становится мягче. Он даже немного краснеет, словно пятиклассник, и Бакуго ненавидит это, потому что ничего милее он в жизни не видел.  — И?  Деку краснеет ещё ярче.  — Сейчас, погоди секунду, — говорит он, нервно теребя галстук, который Бакуго, между прочим, завязывал этим утром.  — Если ты опять про группу поддержки для глухонемых…  — Нет! — Деку протестующе машет руками. — Совсем нет, — уже спокойнее говорит он. — Просто, смотри, ладно?  И Бакуго смотрит.  Вечернее солнце золотит веснушчатые щеки, когда Деку мягко касается губами своих пальцев, а затем прикладывает их к груди в области сердца.  Резкий порыв ветра сдувает пыль с полок, и в свете закатного солнца она блестит, словно золото, оседая на темные волосы.  — Это значит «я целую твое сердце».  Деку поднимает глаза. В них так много, много всего, что Бакуго просто не знает, куда себя деть. Волна чувств буквально сшибает с ног, а он не может сдвинуться с места.  — Когда ты потеряешь слух совсем, то больше не сможешь услышать моего «я люблю тебя», поэтому… — Деку щурится, а в уголках его глаз блестят жемчужины слезинок. — Поэтому запомни это, ладно?  Кровь стучит где-то в ушах, и сейчас Бакуго слышит каждое слово так четко, словно его глухота каким-то образом аннигилировала.  — Я люблю тебя, — говорит Деку, и тогда Бакуго наконец позволяет себе прильнуть к его ногам, чтобы уложить голову на мягкие колени.  — Я тоже, — говорит он. — Целую твое сердце, Деку.