Безвременье

За секунду до Миша Горшенев понимает, что пора ставить чайник, и только потом слышит сами шаги. Шаги за деревянными стенами звучат почти привычно, хотя Миша и не слышал их месяца полтора: сначала уверенно, прерываясь только на то, что бы, по всей видимости, выдернуть застревающие ноги из-под снега, потом всё медленнее и тише, а где-то возле сырого порога они и вовсе замирают. Миша прикрывает глаза, на секунду чувствуя, как время останавливается застывшим паром изо рта находящегося снаружи гостя. Момент, достойный кота Шредингера: он уже не один, но при этом находится в полном одиночестве еще на пару секунд. На пару секунд ли? Из-за двери слышатся два гулких удара. Миша позволяет себе ещё одну секунду промедления, а затем выдыхает остатки воздуха из легких (когда-то в другой жизни вправляющий ему сустав мужик из скорой говорил, что если делать какие-либо манипуляции на выдохе – будет не так больно) и резко встаёт из-за стола, направляясь к двери. Незваный гость по ту сторону бревенчатых стен послушно ждет. Миша с трудом распахивает немного примерзшую дверь, одновременно отодвигая в сторону скопившийся у входа приличных размеров сугроб. В лицо тут же прилетает подхваченный сильным ветром снег. - Ну и метелька нынче, - излишне радостно сообщает гость, по-хозяйски отодвигая отплевывающегося от снега Миху с порога и проходя внутрь, - я километра полтора пёр без машины, прикинь? Думал, вмерзну в какую-нибудь сосну. Дверь захлопывается с противным скрипом. Шапка с головы Андрея Князева падает на пол валуном, обещая в скором времени породить крупную лужу. - Ты это, вещами-то не разбрасывайся, - для порядка ворчит Миша, поднимая несчастный головной убор и устраивая его рядом с горячей печкой, - предупредил бы заранее, я б сказал, что сейчас не лучшая погодка для лесных прогулок. Ну, или прогноз погоды бы посмотрел ради приличия. - А как тебя предупредить-то, Миш? – с усмешкой откликается Князь, вытряхивая себя из высоких, явно насквозь промокших сапогов, и абсолютно игнорируя второй Мишин аргумент, - связь тут ловит только по большим праздникам, причем, по ходу, церковным, потому что я с ними никогда не угадываю. Я бы голубей послал с весточкой, но бедные птицы б на подлете сосульками стали. А природу беречь надо, Мих, тебе ли не знать. Князь вылезает из огромной и явно дорогущей какой-то спортивно-походной куртки, вешает её на ржавый крючок у двери и уверенно топает к обеденному столу, будто и не исчезал на кучу времени без каких- либо объяснений. Впрочем, объяснений Миша никогда не просил, не дурак, в конце-то концов. Там, в другом мире, где вместо вековых сосен высятся многоэтажки в неоновых одеяниях, в мире, от редких мыслей о котором что-то противно тянет в грудине, у Андрея своя жизнь: гастроли, песни, дочки, жена. Как у обычного нормального человека. А может и нет. Может, Князь давненько бросил музыку и рисует картины, снова в разводе, дочек, как прилежный отец, забирает на выходные, а по утрам вычеркивает цифры в лотерейных билетах, надеясь выиграть заветный миллиард. А может, просто проходит два шага от дома и стоит там, в метели и безвременье, пока не наступает пора вновь возвращаться в Мишино логово. Андрей никогда не рассказывает сам. Миша никогда не спрашивает. Андрей может быть кем угодно, находясь за пределами старого бревенчатого дома, оставшегося единственным целым в давно заброшенной деревне. Его Андрей существует только здесь. Тем временем Князь усиленно потрошит потертую холщовую сумку, выкладывая на стол одну за другой упаковки с продуктами и разными хозяйственными штуками. - Остальное в машине оставил, - сообщает он, раскладывая бесчисленное количество разноцветных коробочек по полкам трещащего холодильника, - завтра, если этот пиздец прекратится, схожу и заберу. - А если не прекратится? – уточняет Миша. А если эта метель на неделю, на месяц, навсегда? Тогда ты останешься или будешь рыть подснежную нору, словно хорек? - А если не прекратится, - хмыкает Андрей, - то через пару недель я попытаюсь сожрать тебя. Начну с правого уха. - Почему это с правого уха? – Миша устраивается на стуле, подбирая под себя ноги. – Почему не с левого, например? - Потому что потому, что кончается на у, - пропевает Князь издевательским голосом и звонко стучит по клапану рукомойника, щедро прыская холодной водой себе в лицо. - Технически, у – это начало уха, а не конец, - фыркает Миша, невольно злорадствуя над отпрыгнувшего от рукомойника Андрея. Тот поспешно растирает висящим рядом полотенцем онемевшее лицо. - Ты, Миш, давно таким занудой стал? Тогда, когда умер в девятый раз. Тогда, когда принял решение стать воспоминанием, а не человеком. Тогда, когда ты, уже чужой, зачем-то решил присвоить мои останки. Миша демонстративно не отвечает, вместо этого снимая с горячей печки потрепанный жизнью алюминиевый чайник. Наконец избавившийся от остатков мокрой одежды Андрей устраивается за соседним стулом, растирая покрасневшие руки. - Чаек – это хорошо, -довольно крякает он, наблюдая за Мишиными действиями, - чаек – это святое дело. Вода довольно быстро закипает и Миша осторожно разливает её по кружкам, кинув внутрь пакетики из разноцветной упаковки, которую притащил Князь. - А травы твои? – удивляется Андрей. - Закончились, - отрезает Миша, устраиваясь за своим стулом и торопливо поднося горячую чашку к губам. Всё закончилось. Травы, запасы молока, выделенное на ожидание терпение. Я – закончился. Остаток вечера они практически не разговаривают: Князь, будто бы из вежливости, пару раз пытается уточнить, как тут Миша последние полтора месяца проводил время, но постоянно сбивается на полуслове. Миха не стремится ему помогать. Его не касается, как в безвременье существует Князь, а тому лучше не знать, как существует он. Ребенок, с восторгом не сводящий глаз с Деда Мороза, вручающего ему подарок в блестящей красной обертке, вряд ли будет спрашивать о том, как тот изготавливал жизненно необходимый ему пластмассовый паровозик. А то так и узнать и можно, что перед ним студент Васька Иванов с накладной бородой, взятой на прокат в ТЮЗе. Миша умеет беречь сказку безвременья. Миша слишком часто и талантливо её проебывал. Для порядка Миха зачем-то раскладывает гостевой (на одного стабильного гостя) диван. Андрей хмыкает, но молчит. Миша не удостаивает его и взглядом. - Ну, короче, вот так, - говорит он, указывая на диван, - одеяло нормальное, теплое. Да чо я рассказываю, ты же сам его привозил. Андрей кивает, неуклюже выбирается из штанов и лезет под одеяло прямо в тонком выебонистым свитером, обнаруженным у него под нормальным. - Спокойной ночи, - сообщает он откуда-то из-под одеяла. -Спокойной, - соглашается Миха, прикрывая дверь и оказываясь в полной темноте своей спальни. Простынь неприятно холодит кожу. Эх, утюгом бы её, как муся в детстве делала…Жаль, что электричество раздается в старую избушку только по праздникам. Хотя можно было чайником горячим пройтись… Проклятый старый дом, блять… Миша ворочается сбоку на бок, даже не пытаясь уснуть. Что-то долго сегодня… Пол скрипит под тяжелыми шагами давно не худого человека, который зачем-то пытается крастись тише. Ледяные ступни, торопливо засунутые под одеяло и упершиеся Михе куда-то в район икр, заставляют вздрогнуть. - Как мертвец, ё-моё, - для приличия бурчит Миша. Князь, будто не слыша, придвигается в щемящей под ребрами темноте еще ближе, упирается лбом в шею, обвивает руками поперек груди. Как делал уже примерно сотню раз на этой скрипучей кровати. - Миш, Мишенька, - сдавленно бормочет тот, покрывая шею рваными касаниями губ, - Мишут, ну как ты здесь? Никогда не говоришь ничего… Ну зачем тебе…здесь и одному? Миш, возвращайся домой. Хочешь, будем вместе петь, хочешь – раздельно, всё, что захочешь, Миш, только выползи уже из этого треклятого леса… За окном, пытаясь подпевать застывающим в воздухе словам под одеялом, протяжно свистит вьюга. Хватит притворяться живым, когда все вокруг мертвы, когда все мертвы. Мише хочется плакать и чтобы Андрей никуда не уходил. Остался в треклятом лесу, в этом доме, в этой промерзшей комнате, на этой скрипучей кровати. Князь постепенно замолкает, заменяя слова громким дыханием. - Мишка, - в последний раз шепчет он и, как всегда, отодвигается в никуда. Миша чувствует спиной холодящее ничего и слышит скрип пола. На цыпочках, как вор. Минут через пять, или час, или пол ночи дверь снова приоткрывается. Миша окончательно засыпает, когда пружинистое дно кровати опускается ниже, окончательно уже принимая на остаток ночи второго постояльца. На утро Андрей встречает его на кухоньке привычно и с легким перебором жизнерадостности (как молоко в металлической кружке с потрескавшейся ромашкой на боку, которое Андрей наполовину разливал, пока тащил к Михе примерно миллион лет назад, в Голубково), уже разложивший на столе оставленные в машине продукты. - Но что, Хозяин Леса, - хихикает он, потирая руки, - уважишь завтраком гостя дорогого? Миша молча разбивает на сковородой шесть яиц. Андрей наметанной рукой расставляет продукты по своим местам, часть даже, набравшись мужества, относит в холоднющий погреб. - А это что такое? – удивленнно охает Князь. Миша оборачивается. В руках Андрей держит небольшую книгу с золотым обрамлением. - Библия, - проглатывает Миша свойственное ему «а сам читать уже разучился». Пока яичница шкрябает на сковородке, Миха наугад вытаскивает из кучи разбираемых вещей сигареты и, накинув шубу, выходит на порог дома. - Тепло не выветривай! – несется ему вслед. Миша задумчиво и неопределенно пялится на гигантские сугробы. В детстве, помнится, ему люто ломали бошку несколько фактов: как человек держится на воде, когда плывет (плавать Миша умел), как самолет (тяжеленный!) держится в воздухе и как ледяной снег где-то там внизу греет землю и помогает будущим растениям прорасти зимой. Это же нелогично. Холод – он смерть, это каждый знает. А тут, вот какие вещи: одних погубит, а других спасет. Смерть – она еще и жизнь, выходит? Миша пробирается обратно в дом, снимает сковородку с плиты и ставит её посередине стола. - Даже без тарелок? – хихикает Князь. – Вот это по-панковски. - А то, - улыбается Миша в ответ. Воцаряется недолгая пауза, в течении которой оба ковыряют вилками по сковороде (варвары – сказала бы муся). - Мих, я всё-таки спросить хотел, - осторожно то ли спрашивает, то ли утверждает Андрей, незаметно пытаясь заглянуть Мише в глаза, - что вдруг… ну…ты за «Библию» -то взялся? Вроде не твоя тема. Далековато от анархии. Яичница резко теряет вкус, становясь отвратительно резиновой. - Не так уж, - коротко бросает Миша, откладывая вилку в сторону и всем видом стараясь показать, что начинающийся разговор для него зарублен на корню. - Это к тому, что «Библия» слишком анархична? Или анархия слишком воцерквлена? Миша молча отодвигает стул и проходит в гостиную, усаживаясь на так и не собранный (бесполезный) диван. Андрей ещё какое-то время стучит воюет с яичницей, а потом все же приходит, осторожно устраиваясь на другом крае так и не состоявшегося для него лежбища. Миша протяжно выдыхает. - У меня, знаешь ли, чрезвычайно времени здесь, чтобы…думать. Осознавать. Чувствовать. Вспоминать. Знаешь, Князь, когда у тебя целая бесконечность времени, очень сложно не ковырять в голове одни и те же мысли раз за разом, по чертовому кругу, колесу, сука, Сансары, из проебов и просираний. А может быть побед и триумфа. Хуй его знает, что есть что, когда проворачиваешь каждый собственный атом как маленький ублюдский камушек, типа бриллианта, понял? Будто ты пытаешься из себя строить неебаться какого ювелира, рассматриваешь грани и так, и сяк, а все равно понять не можешь. Это стекло или драгоценность? Это правда было плохо или мне просто приглючилось? Может быть, я просто не под тем углом смотрю? Князь сжимает руки в замок и нервно стукает друг о друга ногти на больших пальцах. - Мих, я не понимаю, о чем ты, - немного хрипло выдает он. Миша молчит. - Я вертел этот драгоценный стеклянный камень на все лады долгие месяцы, убирая его в дальнюю коробку только тогда, когда ты соизволял появиться здесь. - Мих, ты же знаешь, я просто не могу, и я… - Пока не понял, что это не так уж важно. Я, Князь, всю жизнь считал, что смерть – это как книжку закрыть, ну, или на худой конец уволиться. Из группы, например. Ну типа все пошло по пизде, тебе страшно от того, что дальше, но ты можешь просто закрыть книгу, просто кинуть заявление об увольнении в лицо ебанутому боссу, завершить игру без сохраненки. Понимаешь? Просто завершаешь. И как будто ничего и не было, ты нигде не оплошал, герои книги сразу далекие, претензии начальника тебя не касаются, а игра когда-нибудь, ну, в другой раз. Заново. Понимаешь? Князь сосредоточенно молчит, упорно разглядывая сцепленные руки. С кухни всё еще пахнет яичницей. - И тогда я, короче, задумался. Начал наблюдать, анализировать, рефлексировать, если по-модному. Книжонки вот разные почитал. Андрей резко встает и, не разворачиваясь, широким уверенным шагом шагает в окну, замерев, едва коснувшись пальцами занавески. - Начал думать, а что такое вообще смерть. Рай этот ваш, ад и что там между ними? - Чистилище, - рука Андрея чуть сильнее сминает занавеску, - но это не по православным канонам. - Да, оно. И я всё думал, думал…Это сложно – думать, когда живешь в гидравлическом костюме собственных воспоминаний. И знаешь, к чему я пришел? Жизнь – это не процесс. Это желание. Желание, которое мы загадываем снова и снова изо дня в день. А смерть – не стоп-кран любого действия. Занавеска скрипит в пальцах Андрея. Миша чувствует, как щека на секунду предательски становится влажной. - Я сначала ведь и правда думал о чистилище, всерьез. Ну подумай, есть в этом что-то. Ты сидишь, осознаешь свои грехи и раз в пару месяцев ангел твоей подростковой влюбленности приходит на плановую проверку, сверяет бумаги, печально качает головой и подписывает тебе новый срок самокопаний. - Ангел, - раздается эхом глухой смешок от окна. - Согласен, Князь, и до такой белой горячки можно себя довести, если из твоих напарников только снег за окном да сосны. Хорошие слушатели, скажу я тебе, но вот разговор поддерживают крайне хуево. А мозг, знаешь, штука рациональная. Пытается сопоставить факты, но все равно оправдывает странности. - Когда ты понял? Андрей наконец-то разворачивается, и Миша невольно поднимает голову, пытаясь перехватить взгляд. - Что именно? Что мы не в фильме ужасов, где ты поехавший маньяк, заперший меня где-то среди пары заброшек в тайге? - Мих, - Князь нервно кусает губы и не сводит с Миши пристального взгляда. - Давно. Признал – сегодня. Даже если вывернуть мозг наизнанку, перестать полагаться на факты – дело сложное, особенно, когда твоё дурацкое сознание прокалывается на мелких текстурах, которые сразу-то в глаза и не бросаются. Например, отсутствие следов на следу или скрипа половиц, когда ты решаешь всё же не уходить. -Вот как, - Андрей мягко улыбается и начинает словно идти быстрой рябью, теряясь на фоне желтоватых занавесок. - Вот так, - шутливо разводит руками Миша. – Когда перестает биться сердце и постепенно начинает умирать мозг, он испускает сильнейший наркотик, героин на его фоне – полная хуита, погружая нас в что-то типа сна из воспоминаний. Хороших, плохих, но по большей части смешивает их во что-то одно, создавая нашему мозгу прощальный салют дофаминов, или что там радость вызывает. А потом ты перестаешь существовать. И это, повторюсь, не стоп-кран, Князь. Да, моё мертвое тело превратится в студень, я стану пищей для каких-нибудь бактерий, каждая малейшая часть меня станет чем-то. Едой, удобрением, может, чашей для пива в виде черепа. А что, было бы неплохо, да? Князь медленно идёт обратно по направлению к Мише и останавливается всего лишь в паре сантиметров. Мише впервые в жизни кажется, что Андрей очень высокий. - Помнишь, Реник рассказывал, что новых атомов не существует, что все когда-то было динозаврами, древними папоротниками, мамонтами, трилобитами всякими. Так вот и я, и ты, и кто угодно ещё – мы не исчезнем. Я стану частицами всего на свете сразу, разлечусь на миллиарды атомов, которые продолжат жизнь в растениях, животных, новых людях. Не так уж и плохо, Княже? - Не так уж. Андрей садится на корточки и утыкается лицом в Мишины колени. - А ещё я точно останусь воспоминанием. Как не парадоксально, наверняка довольно хорошим. - Обещаю, - раздается из его коленей. - Забавно, Дюх. У меня жизнь-то, по правде говоря, была довольно хорошая: и стадионы были, и бабы, и семья. А последний дофаминовые испражнения порождают мне избушку посреди ебанного нигде и тебя. Князь касается его губ почти невесомо, тут же аккуратно отстраняясь. - У нас ещё яичница осталась, - улыбается он, - пойдем? Андрей берет Миху за запястье и словно непослушного ребенка тянет наверх. Они доедают яичницу и с тихими матами отмывают остатки пригоревшей еды едва подогретой водой. Затем Андрей откуда-то достаёт гитару (Миша не удивляется), после чего оба радостно в два голоса распевают «Фокусника». Днём Андрей наконец-то собирает диван, Миха неспешно подметает на кухне, а Князь остаётся ковыряться с аккордами. - А можешь сходу что-то новое настрочить? – кричит Миша в комнату. - Новое вряд ли, моя Муза слишком занята уборкой, - откликается Андрей, - можем ремикс состряпать, это модно сейчас. Правда, с аранжировкой есть некоторая засада. Придется в акустике. - Нахуй акустику, - Миша толкает трухлявую межкомнатную дверь пяткой, и ставит перед сползшим с гитарой на пол Князем две стопки. - А я думал, ты в завязке, - приподнимает тот бровь, - ужель не чокаясь? - Ещё как чокаясь, - хмыкает Миха, - это ж не поминки. Это на дорожку. Андрей тянется за стопкой, чокается с Мишиной и разом закидывает содержимое в себя, даже не морщась. Остаток дня Миша пытается собрать раскинутые по углам вещи и закидать их туристический рюкзак, найденный на чердаке. Андрей пытается помочь, но, совершенно не ориентируясь в особом Михином порядке, больше мешается. Вечером они, не сговариваясь, снова устраиваются на маленькой кухне и Миша наливает им чай в кружки с протертыми маками на боку. - Почти сервиз, - не слезает с лошадки ехидства Андрей. Они устраиваются друг напротив друга. - Вот и всё? – зачем-то уточняет Миша уже известный ему факт. - Только если ты захочешь, - осторожно и как-то беззащитно ласково отвечает Князь, по-собачьи наклоняя голову к плечу, - только это же не всё, Миш, в любом случае. Миша знает, что это начало, хотя понятия не имеет, каким оно может быть и каким должно быть. Мише легко и почти не страшно. - А ты сам…Ну это…Можешь рассказать, что там за дверью? На лице Князя возникает грустная улыбка. - Миш, - как-то устало произносит он. Ты всего лишь отражение моего собственного разума. Ты всего лишь проекция того, что где-то внутри я, возможно хотел. Но всё же ты – Андрей, и как же мне плевать, чем ты там являешься на самом деле. Миша моет кружки с маком и убирает их на сушилку, проходится по дому, прощально окидывая взглядом каждый предмет, поднимает с пола рюкзак, натягивает сапоги и дырявую шубу. - Уши отморозишь, Лесник,- беззлобно поддразнивает Князь, натягивая меховую шапку Михе на макушку. - Да зачем она нужна: шапка-то? – фыркает Миша, понимающий всю абсурдность вопроса. Андрей берёт его за руку, плотно оплетая чужие пальцы своими и открывает свободной рукой входную дверь. В лицо сразу же ударяет только и ожидающий того снег. Мише немного страшно, но больше азартно. Он не знает, ждёт ли его впереди сказочный лес, писк мониторов, отмеряющих частоту пульса или же принимающее и понимающее теплое свечение неба. Миша нажимает выключатель у двери и весь свет в избушке одновременно гаснет. Дверь неслышно захлопывается. Миша крепче сжимает холодные пальцы идущего рядом человека, который не оставляет следов. Миша идёт сквозь плотную стену метели и ему кажется, что ветер что-то тихо шепчет мусиным голосом. Мише легко. Пожалуйста, Миша, прекрати притворяться мёртвым.