Пробитое дно

«Как тебя зовут?»       О, на этот вопрос у неё есть огромное количество ответов. Окружающие щедро осыпают её различными гадкими словами. И каждый из них зовёт совершенно по-разному. От простого «Шлюха!» до более бьющего в сердце «Беспринципная тварь!». Не только возгласы, но и взгляды прохожих были разными, когда они видели, как девчонка на высоких шпильках, едва достигшая совершеннолетия, проходит и запрыгивает в машину взрослого мужчины. В каких-то взглядах было удивление, в каких-то отвращение, в каких-то сочувствие.       И в тот день, казалось бы, всё повторяется. Очередной мужчина приветливо обращается к ней, называет красоткой и предлагает поехать с ним. И она соглашается. Конечно же, не за бесплатно. Она ожидала, что он повезёт её к себе, воспользуется её услугами, кинет нужную сумму и потребует уйти, не спросив даже имени. А потом на улице Бродвей он будет смотреть на неё с лицемерной брезгливостью, обнимая жену. Она уже изучила этих похотливых мерзавцев.       Но тогда она ошиблась. Этот клиент не стал мерзким. Он стал последним. Вместо дома – заброшенная автостоянка. Вместо платы – перерезанное горло. А её тело осталось там, как выкинутый презерватив.

***

      И в аду её ожидала та же участь. Разве что теперь не будет больно от того, что её грязно называют лишь по профессии, которой она прославилась при жизни на весь Нью-Йорк. Не будет обидно из-за имени. Потому что теперь у неё его нет. Есть лишь наивность и контракт.       Поэтому сейчас она и идёт по территории Круга Гордыни в Порностудию. До ужаса короткая юбка, которая почти не скрывает торчащее нижнее бельё, при жизни мозолила глаза каждому прохожему мимо неё. Но не здешним грешникам. А ведь по-настоящему её одевала не эта вульгарность, в которую ранее плевались жители городка. Её наряжала скорбь по не пройденному юношеству, по несбывшимся забавам и утраченным мечтам. Каблуки торопливо цокали по земле. Она ужасно боялась разозлить босса. Чего уж там? Она просто боялась его.       А ведь сначала Валентино показался ей хорошим. Красиво делал комплименты, принял её грехи и не осуждал. Даже предложил их использовать в её же благо. Он действительно был ласков с ней и мил. А его голос словно мягкая сладкая патока на пару с очаровательными словами.       Тогда она и согласилась на сотрудничество, отдавая свою душу и желая вместе с ней предложить своё сердце. Но Валентино с широкой улыбкой сказал, что столь миловидная куколка слишком добра и он, грешный он, не достоин получать такого невероятного подарка от неё. Тогда она посчитала, что он ещё и благородный.       А в один день на трясущихся коленях сползла вниз по стене, слыша из телефона Энджела его разъярённый голос. Она узнала Валентино. Но совершенно не узнала его тон. Пугающий и зверский тон. «Сука, где ты возишься?! Этой ночью я буду трахать тебя так, что сознание потеряешь минимум пятьдесят раз! Понял, поганая шваль?!»       Она тут же запрокинула голову, неприятно стукнувшись затылком об стену. Боль не ощущается, она вся полностью досталась сердцу. Пусть оно и не бьётся, оно по-прежнему чувствительно принимает все ситуации. А ведь она поверила Валентино....

***

      Тогда в студии она впервые услышала, как он поднимает руку на Даста. Впервые услышала, как с губ Валентино срываются гадкие слова, а вперемешку с ними раздаются вскрики Энджела, от которых мёртвое сердце замирает. И впервые она осознала, что перед ней не мягкий мотылёк, а самое настоящее чудовище, скрывающее под изящными крыльями свою гниль. С чего было надеяться на то, что в аду не точно такие же изверги, как в жизни?!       Наивно было полагать, что, придя в эту студию, она будет любима. А в итоге попала в ловушку, состоящую не только из комплиментов и всеобщего обожания, но и из концентрированного гнева, тирании и насилия со стороны Валентино. Слишком уж слепа она оказалась, чтобы разглядеть в нём фальшь. Или он просто не позволял своей фальши выйти наружу. А потом она не захотела молчать и попыталась вступиться за Энджела. И получила первую пощёчину. А с ним и острый оскал вместо приятной улыбки, который через секунду сменился яростью и грубым толчком в сторону гримёрки.

***

      Она до сих пор помнит, с какой громкостью захлопнулась дверь, с каким отчаянием выпрашивала извинение за свою неаккуратную резкость. «Какое мне дело сейчас до твоих извинений? Извиняться придётся не словами, сучка. А стонами»       Она помнит, как Валентино схватил её за волосы и заставил смотреть в зеркало, пока он, приподняв её юбку, впивался внутрь грубыми толчками. И следил, чтобы она не смела отвести взгляд. Как же развратно. И как же противно. И данную картину не утопить в алкоголе. Не отбить очередной пощёчиной. Не растворить дозой. Она даже не будет это проверять, ведь перед ней Энджел Даст – пример того, что всё это не помогает. Вернее помогает, но ненадолго, а с каждым разом это забвение становится всё короче и короче.       Аромат розового дыма и страсти одурманил, искусственно вызванный жар от него, укусов и чужого возбуждения сводил с ума. Дым Валентино – это яд. Самый настоящий. Тот, что проникает под кожу, отравляет лёгкие и подчиняет себе. Напряжённо сжатые пальцы в кулак давали лишь секундный эффект облегчения, но после очередного грубого движения и шлепка по ягодицам это было бесполезно.       Она пыталась подавить крики, но Валентино это не устроило. Он хотел слышать, что ей больно. И он достиг своих желаний, как и всегда. Проведя языком по её шее, заставив сморщиться, он чувствовал от неё аромат унижения, слабости и страха. Его любимая сладость, которая была для него гораздо приятнее оргазма. Но было кое-что намного лучше. – Ты всё поняла? – Да, Валентино.       Она действительно всё поняла. Поняла, что вступиться – значит стать таким же посмешищем и пострадать уже вдвоём. Поняла, что нужно удерживать своё желание сказать всем, что они с сотрудниками те, кого морально убивают жестокие обстоятельства, хитрая судьба и Валентино. И поняла, что уже и ни выберется, и ни пойдёт ко дну. Только продолжит мучиться.

***

      И почему она поверила Валентино? Разве при жизни не должна была усвоить урок? Этот вопрос ей сейчас задаёт собственное отражение в зеркале гримёрки. А она может ответить только слабыми всхлипами. – Не реви, дорогуша. Вал этого не оценит. В лучшем случае его твои слёзы рассмешат, а в худшем – разозлят сильнее. Уж никак не тронут.       Она знает. Уж кто, как не Энджел, лучше знает повадки их босса? Но лёгкое помутнение всё же появилось в глазу и исчезло вместе со слезой. Так не пойдёт, иначе она испортит макияж. – Так-так, тише. Запрокинь голову, глаза наверх. Чтобы слёзы обратно залились.       Она послушалась, закинув голову к потолку. Яркий свет люстры на мгновение ослепил, и она зажмурилась. Хочется горько усмехнуться, спросить, где он нашёл такой ценный совет. Но меньше всего ей хотелось услышать «Личный опыт», поэтому она промолчала. И вскоре полегчало. Любезно предложенный стакан воды и мягкое касание пальцев демона-паука, заправивших её золотистую прядь волос за ухо выглядят не как его привычные кокетливые жесты, а попытка глупого утешения.       В её глазах нет того дерзкого озорства, присущего многим юношам. В этих глазах давно нет детской наивности, предвкушения взросления и забавных амбиций. Ведь перед Энджелом та юная леди, (уже навечно) которую обстоятельства прошлой жизни заставили повзрослеть раньше времени. – Тебе не идут слёзы, детка. Особенно в данной ситуации.       У Энджела было много образов. Один для клиентов, второй для студии, третий для отеля. А есть... Вот этот. Настоящий и откровенный. Чуткий и ранимый. И глядя на Даста, она понимает, что он гораздо чище и честнее, чем все те, кто его заказывает и пользуется его услугами. Грязно, мерзко, пошло. Да и без него какие-то грешники просто сойдут с ума от одиночества. А за это нет никакого чувство стыда. Только горькое послевкусие обманной надежды. Ей легче считать, что их профессия - спасение от злобы и потерянности грешников. И за эти мысли она очередной раз расплатится своей глупостью. – Поправь юбку. – Какая разница, буду ли я опрятной или нет, если как только я зайду к Валу, моя одежда через пару секунд будет порвана? – она улыбается, откладывая стакан. Улыбается, чтобы скрыть свои эмоции, как говорил Аластор.       И Энджел тоже грустно усмехается. Она бы могла назвать его сильным. Ведь у него ещё осталась способность улыбаться и даже держать развратный образ перед обитателями отеля. А она просто молчит. Молчит, чтобы не закричать. Да и видеть кого-то у неё нет желания, уж тем более говорить. А ночью она прижмёт к лицу подушку, заглушая истеричные рыдания, чтобы на следующий день с гордо поднятой головой прийти в студию по первому сообщению Валентино, в котором пока что игривый тон. И уже внутри здания пересечься взглядами с Энджелом и молча друг-другу посочувствовать перед тем, как разойтись.       Всё, чему они научились вдвоём и при жизни и здесь – лишь испытывать оргазмы любым способом, терпеть физическую и моральную боль с унижением и держать мнение при себе, дабы не спровоцировать очередной гнев Валентино. Ей казалось, что даже истребление в таком случае станет пощадой.       Короткое объятие на прощание, слова «пора идти», от которых колит в сердце, стук за спиной двери, будто перед ней захлопнулся единственный выход, и цокот каблуков, ведущих её к Валентино.       С какой-то стороны уже не страшно. Ещё не больно. И дело не в насилии, которое она получит позже. Да даже не в возможном унижении. Ведь как только она вновь будет использована, будет обнажённая и растрёпанная рыдать на полу, прикрывая рукой полученный синяк и размазанную от слёз тушь, она в очередной раз проклянёт себя за ошибку.       И, стирая размазанную помаду со слезами, попытается вспомнить, сколько ещё осталось до истребления.