The first to leave the party

      Никто не говорит о последствиях.       Каждый шаг от заброшенного здания затрудняет дыхание. Он не хочет уходить, он хочет рвануть обратно и попытаться спасти их, на коленях умолять их остаться. Даже если только на один день.       Но он знает. Он не понаслышке знает, что значит жить беспричудную жизнь, которая приводит к этому моменту.       Сейчас пять минут одиннадцатого вечера и Мидория Изуку бредет обратно в недавно построенные общежития. Он только что посетил его первую «вечеринку», разодетый во все стильно черное. Он все еще может ярко вспомнить, как наткнулся на девочку младше него два дня назад в переулке в трех кварталах от UA.       — О боже, прости, пожалуйста! Ты в порядке? — отчаянно спрашивает Изуку, пока нежно помогает незнакомке подняться, одновременно проверяя ее на наличие травм. –… Эй? Тебе больно?       Девочка не отвечает, но продолжает пристально рассматривать что-то на земле. Изуку, проследив за ее взглядом, наконец замечает, что ее так удивило. Они носят обувь одного бренда — красные и неуклюжие, и сделанные только для людей, как они, чьи ступни немного шире обычного. Она поднимает покрасневшие глаза, и ее взгляд возвращается на их обутые ступни.       — Онии-сан, ты? — Она еле слышно бормочет, затихает и герою-стажеру больше ничего не надо для осознания.       Изуку опускается на колени, чтобы быть на уровне глаз и улыбается с небольшой болью и громадной дозой грусти.       — Стоял неправильный диагноз, пока я не стал подростком — все еще есть лишний сустав и все такое. Редкий случай. — ох, как же сильно он хотел быть честным. Но он не мог — не в то время, когда было опасно знать о существовании передаваемой причуды. И его останавливало не предупреждение Всемогущего, а его собственное суждение, что эта причуда может быть опасна для окружающих. Он уже облажался с Кацуки (хотя идея настолько ошеломляющая, что Изуку не думал, что его лучший друг детства поверит в нее в любом случае).       — Ох, — лицо девочки вытянулось. Изуку ничем не может помочь, поэтому нежно касается ее щек, как если бы коснулся новорожденного. Осторожно, но не потому, что об ее хрупкости намекает общество, а потому что она драгоценный человек.       — Это не меняет последние пятнадцать лет. Я рад тому, что сейчас имею, но я никогда не забуду. Здесь, — он указывает на свое сердце, — Я все такой же беспричудный ребенок, которого наказывали просто за существование.       Затем Изуку бережно стирает скатывающуюся по лицу девочки слезу.       — Это несправедливо, онии-сан! Несправедливо! — вскрикивает она с яростью, давно похороненной под шрамами и болью в сердце.       — Я знаю, милая, я знаю. — потому что извинения не помогут. Не важно, как Изуку сожалеет о жизни, которую они оба прожили, это ничего не изменит, особенно потому, что они никогда не заслуживали такого отношения. Поэтому все, что он может сделать, это обнять маленькое тельце со всей любовью и заботой, которую может предложить, и постараться удержать их вместе.       Рыдания медленно стихают спустя некоторое время, и она медленно и нерешительно шепчет:       — Придешь на мою вечеринку, онии-сан?       Такахаши Акеми было двенадцать лет, когда у нее была первая и последняя вечеринка.       (Беспричудные дети не празднуют дни рождения. Видимо, нет смысла признавать день рождения вымирающего вида).       И Мидории Изуку было пятнадцать, когда он впервые покинул вечеринку.       (Она не будет последней. Он никогда не перестанет изо всех сил пытаться спасти их. Он живет ради дней, когда он не покинет вечеринку один).       Айзава Шота зевнул, пытаясь вслепую дойти до кухни общежития 1-А, чтобы взять кофе из тайника на потайной панели под раковиной. Он только что закончил ставить оценки и решил достать другую пачку сейчас, нежели завтра утром, когда дети будут ошиваться вокруг, безуспешно пытаясь приготовить приличный завтрак. О да, он ни за что не помешает этому. Только он собирался включить свет в общей комнате, как заметил сгорбившуюся у двери тень. Он прищурился и медленно поднял руку к оружию захвата на плечах, зная, что его адский класс должен спать наверху: раньше днем у них была геройская тренировка, и он уверен, что выжал из них все соки в наказание за рискованное поведение в Камино. Он сделал несколько бесшумных шагов, не сводя глаза с кого бы то ни было.       Он услышал рыдание и подбежал ближе быстрее, чем успел осознанно подумать об этом.       — Проблемный ребенок? Это ты? — спросил Шота, отодвигая кудрявые волосы парня и открывая часть лица. — Эй, что случилось? Ты ранен? — господи, почему его ученик не может сделать перерыв? Уже больше полуночи, и он рыдает навзрыд на холодном деревянном полу общежития. — Что не так? — он опустился на колени, чтобы ближе рассмотреть его ученика, отмечая, как тот свернулся калачиком, и схватил подростка за плечи, чтобы лучше осмотреть его. — Все хорошо, ты в безопасности. Все хорошо, если ты случайно поранился, Мидория. Просто дай мне взглянуть, — это абсолютно нехорошо, если он снова поранился. Но они разберутся с этим позже. Шоте действительно нужно было понять, должен ли он звонить Исцеляющей Девочке, или полностью оборудованной аптечки в шкафу в прихожей будет вполне достаточно.       Он вздыхает и гладит спину своего ученика.       — Обещаю, я не буду ругаться, хорошо? — он не будет, Шота будет просто очень расстроен. Несмотря на распространенное мнение, он не хочет видеть, как страдают эти дети. Он знает, что они тренируются быть героями. Но прямо сейчас они всего лишь дети — подростки, которые могут позволить себе совершать ошибки. Промахи, которые Шота хотел бы, чтобы они совершили сейчас, пока он может их проконтролировать и помочь исправиться.       — Ох, пацан, — он сел напротив Изуку и больше не давил на первокурсника, когда дыхание стало более затрудненным после попыток заговорить.       Здесь слишком темно; единственной причиной, почему Шота был уверен, что перед ним Мидория Изуку, был уличный свет, проникающий через окно в общей комнате. Конечно, еще потому, что ни у одного другого ученика не было зеленых кудрявых волос. И подпольный герой сомневался, что зеленоволосый злодей плакал бы на их пороге в столь поздний час, даже в качестве приманки для своего злодейского плана.       — Я не смог спасти ее, сенсей, — Изуку наконец заговорил, бормоча и глубоко вздыхая, — Я не смог спасти ее.       Он поднял голову на своего учителя, со все еще капающими слезами и затравленными глазами, которые не подходили его детскому лицу.       — Спасти кого, Мидория? — Шота взял Мидорию за подбородок, чтобы он больше не смог спрятать его руками. А еще чтобы проверить лицо ученика на наличие синяков или других доказательств борьбы. — Кого ты не смог спасти? — Больно видеть такие слезы от ученика, известного своей добротой и солнечной улыбкой. Потому что Шота знал, кто бы это ни был, Мидория старался изо всех сил, чтобы спасти его, и, если бы он мог, он бы отдал свою жизнь (черта, которую Шота не одобряет и никогда не одобрит, он медленно работает, чтобы отучить Изуку от этой привычки). Только тогда классный руководитель заметил уличную одежду парня. Он нахмурился и заглянул глаза подростка за объяснением.       — Девочку, сенсей, — Изуку ответил с отсутствующим видом и подавленным тоном, — Она спрыгнула с крыши этой ночью.       Глаза Шоты расширились, его руки ослабли, чтобы снова напрячься от осознания, что пятнадцатилетний ученик стал свидетелем самоубийства. Он аккуратно взял лицо Изуку обеими руками.       — Изуку, можешь сказать где? — Шота знал, что уже поздно, — не было надежды, что эту девочку еще можно спасти, судя по тому, сколько времени прошло после отбоя и как долго Изуку сидел здесь наедине с самим собой. Но меньшее, что он может сделать, это дать кому-нибудь найти тело ночью и забрать от холода и диких животных, которые могут быть любопытными и достаточно голодными, чтобы перекусить. — Пожалуйста, малыш. Это тяжело, я знаю, но давай доставим ее в тепло, хорошо?       Изуку слегка кивнул, все еще смотря сквозь учителя и не видя его по-настоящему.       — Апартаменты AP 11, улица Тиесэ, квартал красных фонарей.       Шота мычит и нежно заключает его ученика в полуобъятия, перед тем как вытащить телефон и найти другого героя на патруле для звонка.       — Найтшейд, ты можешь сойти с маршрута патрулирования? Да, это код ноль. Район красных фонарей, апартаменты AP 11, улица Тиесэ… Маленькая девочка, я не знаю точно, сколько ей лет и во что она одета, но…       — Ей было от десяти до тринадцати лет. Она не хотела говорить. Черное платье длиной чуть ниже колен. У неё были косички с красной ленточкой на каждой. И еще… — Изуку в отчаянии показывает на свои ботинки, — У нее такие же ботинки, как у меня.       Шота притягивает своего ученика ближе, услышав последнюю фразу. Он не знает, что означает эта обувь и означает ли она вообще что-нибудь, но это сходство заставляет его внутренне содрогнуться, а тот факт, что Изуку едва держится на ногах и выглядит так, будто близок к диссоциации, нервирует его больше, чем кажется. Он думал, что они не знают друг друга, но в том, как Изуку воспринимает все это, есть что-то такое, что заставляет его чувствовать, будто сердце застряло где-то в горле, и говорить становится слишком трудно.       Учитель UA, словно робот, повторяет слова Изуку, обращаясь к своему коллеге, после чего завершает разговор, даже не попрощавшись. Ему и обычно было плевать на формальности, а сейчас тем более, когда у него на руках расстроенный подросток.       — Проблемный ребенок… — Шота шепчет в тишине ночи, которая установилась между ними. Он легонько поглаживает руки Изуку, чтобы хоть немного успокоить его, хотя и не уверен, что делает это правильно. — Ты знал эту девушку?       Изуку едва заметно покачал головой. Слезы прекратились. Он просто чувствует себя таким оцепеневшим и пустым, прислонившись к боку своего учителя. Ему даже не хочется смущаться. Он устал, и от этого ему становится страшно, потому что раньше он тоже уставал — когда планировал свой собственный праздник всего год назад. Он просто… не может поверить, что так увлекся своей новой жизнью, что почти забыл, каким был каждый день без причуд. В мире еще есть дети, которые живут так же, как он, но им, возможно, никогда не выпадет такой шанс, как ему.       К сожалению, в этом мире не хватает чудес для всех.       Он осознаёт реальность своего положения. Изуку знает, что это не его вина; что одна из причин, по которой он так старается стать героем, — вероятность, что он, может быть, станет достаточно влиятельным, чтобы люди прислушивались к каждому его слову. Что он станет настолько значимым, что сможет изменить хотя бы малую часть их прогнившего общества. Мидория всегда планировал выступать за защиту беспричудных от причудливых. И он знает, что сейчас всего лишь студент, но ему все равно очень больно осознавать, сколько еще жизней поставлено на карту до того, как он выпустится — до того, как он заставит общество прислушаться к себе. Скольким еще детям без причуд скажут прыгать с крыши? И сколько еще таких вечеринок посетит бессильный Изуку, чтобы дать им почувствовать, что они не одиноки, даже если это всего лишь последние мгновения их жизни на этой земле? Сколько еще красных туфель будет найдено на обочинах и мостах, а также пропавших тел, которые полиция не станет искать?       Сколько их еще будет, прежде чем Изуку не выдержит?       Его грудь болит.       — Хей, Изуку, мне нужно, чтобы ты дышал вместе со мной. Поднимай свою грудь в такт с моей, хорошо? — начал бормотать Шота, распознав начальные признаки панической атаки, — Правильно, малыш. Медленно. Просто повторяй за мной. Ты будешь в порядке, — он продолжает тяжело дышать и даже считает вслух, постоянно проверяя, повторяет ли за ним его проблемный ребенок.       Изуку закрыл глаза, и его дыхание начало приходить в норму. — Я не знал её, но она пригласила меня на вечеринку, сенсей.       — Пригласила тебя?       — Да, на вечеринку.       Шота слушает, и чем больше говорит его ученик, тем больше запутывается. — На вечеринку? Поэтому ты в другой одежде?       — Ага. Такие, как мы, бывают только на таких вечеринках, сенсей.       Фильтр, отвечающий за передачу и анализ речи, был отключён. Честно говоря, парень сейчас в таком состоянии, что даже не уверен, происходит ли это на самом деле, или все это просто сон. Но он так устал. И ему нужно выговориться. Может быть, если он расскажет о ней, то еще хотя бы один человек будет ее помнить. Может быть, они с сенсеем купят какие-нибудь красные цветы, как ее ленточки. Она говорила, что любит их.       — Я пошел, потому что не хотел оставлять ее одну.       — Малыш… О каких вечеринках ты говоришь?       — Хм? — В любой другой ситуации Шота счел бы зеленоволосого ребенка очаровательным: как он наморщил нос и вопросительно наклонил голову к нему.              — А, ну да. Вы не знаете. У нас бывают прощальные вечеринки. Потому что люди всегда празднуют, когда мы покидаем этот мир. Мы так это называем, когда… — Изуку поднимает палец и изображает прыжок со здания, — Бац! Не более того. Я позаботился о том, чтобы нарядиться, сенсей. Она тоже. Имото-тян выглядела очень красиво. Она не захотела говорить мне свое имя. — Парень бормочет без всякого смысла и конца.       — Изуку, ты сказал «у вас»? — Шота мягко прерывает его, чтобы выудить из подростка больше информации.       — Ага! — Изуку с фальшивым весельем и бездушной улыбкой поднимает взгляд, — Беспричудные, сенсей! Вот почему я рассказал вам о ботинках, — он снова показывает на свои ноги и покачивает ими для пущей убедительности.       В одно мгновение Шота чувствует, что его мир остановился. Он медленно кладет обе руки на плечи Изуку и поворачивает подростка лицом к себе. В памяти сразу же всплывает чудовищная фигура злодея с Камино. Он не хочет думать о худшем, и, что бы это ни было, он уверен, что сможет вытащить ученика из его «ситуации».       — Но, парень, у тебя есть причуда.       Изуку надувается и сонно трет глаза — усталость за день и эмоциональные перепады дают о себе знать. В то время как его учитель уже придумывает более сотни различных сценариев того, как это могло произойти.       — Да… Теперь да, сенсей. Раньше не было.       — Тебе дали причуду, Изуку? Все в порядке. Тебе не нужно мне врать. Я поверю тебе и буду защищать тебя, хорошо? Изуку зевает и опускает голову на плечо Шоты.       — Малыш, пожалуйста, от кого ты получил причуду? — умоляюще спрашивает Шота, даже когда пристраивает своего ученика в более удобное положение, чтобы тот не повредил шею.       — Хм… От Всемогущего. Он какой-то злой, сенсей. Сначала он сказал мне быть реалистом. Глупости. Если бы я был реалистом, то уже давно бы устроил свою собственную вечеринку. Бесполезный Деку спрыгнет с крыши и будет молиться о причуде в следующей жизни, — Изуку наконец отвечает после напряженного молчания, а затем, договорив, опускается на пол и засыпает.       Оставив Шоту в темноте.       Его зрение медленно окрашивается в красный цвет, а волосы поднимаются из-за использования причуды.       Пока что он отнесет Изуку в его комнату и уложит в постель, надеясь, что подросток будет в покое даже во сне.       Но что будет завтра?       Полетят головы, и во главе списка будет имя героя номер один.