Кусать не раньше третьего свидания

Городской вечерний гул мешает сосредоточиться. Из-за обострённого на охоте слуха выхватывается каждый лишний и даже далёкий, изолированный бетонными стенами многоэтажек звук. Стоит больших усилий настроиться и уловить один — чужое сердце в бегу колотится бешено, мощно, словно отбойный молот, с хрустом стремящийся пробить грудную клетку изнутри; а собственные уши при внезапно резком приближении почти закладывает частотой чужого дыхания, такого же беспорядочного и неугомонного. Антон выскальзывает перед жертвой на дорогу неожиданно даже для себя — почему-то при обзоре сверху казалось, что человек передвигался значительно быстрее и придётся осилить ещё один квартал. С такой оплошностью в лесу было бы легче лёгкого разминуться, но устрашающе пустые, беспроглядные улицы этого района и недалёкость толстого запыхавшегося мужика, не додумавшегося почаще менять направление бега, играют ему на руку. Тот на пару секунд замирает в искреннем недоумении, словно Антон не из-за угла выскочил, а прямиком из земли вырос, пробился за секунду сквозь толщу асфальтированного тротуара двухметровым одуванчиком. Альфа успевает только рассеянно оглянуться назад, где, по его мнению, и должен быть преследователь, как воспользовавшийся заминкой Шастун уже с неестественной силой толкает в плечи, припирая потерянное в пространстве тело к стене. — Твою ж нахуй… — ругается мужичок осипшим голосом и едва не закашливается от одышки. — Т-ты… что вам… нужно… Антон растягивает оскал, демонстрируя вытянувшиеся клыки, и зубы почти сводит от желания есть. Нет, не есть. Жрать. Упиваться. Разодрать кожу так, чтобы люди в городе, увидев труп, начали всерьёз паниковать о забредающих из леса диких животных. Весь умывающийся своим потом и окаменевший уже просто от измотанности организма альфа трясся, горбился, пытаясь отдышаться и не выглядеть уязвимо одновременно, из виду не упускать, хотя это явно уже никакого преимущества не даёт. Антон наслаждается этими секундами перед укусом сильнее, чем им самим. Чужой страх насыщает грудную клетку благоухающим и цветущим ощущением превосходства. Шаст расправляет плечи, уверенно возвышаясь над жалким созданием, и пальцы, которые уже ломает от предвкушения, резко вплетает в короткие волосы, дёргая и наклоняя в сторону вжатую в плечи голову, чтобы открыть шею. Однако впиться в неё не дают, буквально за секунду обрывая накал страстей и вырывая из игры, не дав закончить её по всем канонам. За шкирку хватают, оттягивая от хрипло пыхтящего наизусть «отче наш» мужика. Тот, всё ещё зажмурившись, застыв в одной позе, продолжал шевелить губами, видимо, уже окончательно простившись с шансами на спасение. — Прошу простить моего друга, он перепил на костюмированной вечеринке, вжился в роль, он не в себе. Антон дёргается в хватке, но его одежду прям под загривком перехватывают покрепче, встряхивая. Мужик, выпрямляясь и всё ещё неверяще мотая головой, минуту тупо переводит взгляд с одного человека на другого, хлопает глазами, медленно, но верно приходя в себя. Что ж, отделается лёгким испугом. — Да его в психушку… да он же… нет, погодите, он не пьян, от него спиртом вообще не несёт, он б-болен, может? А у него… он же омега, откуда у него клыки… К превеликому сожалению, мужик не подрывается бежать в ту же секунду, как все, кому такую возможность даруют, а на свою голову начинает разглагольствовать, пытаясь донести что-то до «друга» Антона функционирующими на последнем издыхании связками. Хотелось бы сказать, что он казался более сообразительным, но увы. Рука, сжимавшая одежду и заставлявшая Антона стоять всё это время нахохлившимся воробушком, резко мелькает серебряным перстнем всё в тех же коротких волосах, и не успевший среагировать альфа за свою речь платит недёшево. Звучит глухой удар об каменную стену, тело безвольно валится на асфальт. Отделался лёгким испугом и, возможно, лёгкой черепно-мозговой. Хотя скорее всего небольшая потеря памяти и шишка на виске. Ему всё равно крупно повезло. — Это не ваша территория, — теперь наконец всё внимание прервавшего беспорядок альфы обращено к Антону. Вот и славно. Кажется, удалось найти нужного человека даже быстрее, чем предполагалось. Антон изначально забрёл в этот жалкий, пыльный городок не ради охоты. Это так, приятный бонус, которым, к сожалению, сполна насладиться так и не дали. Встрепенувшись, он без капли страха смотрит прямо в глаза. Молчит недолго, размышляя, стоит ли переходить сразу к делу. — А я смотрю, вы тут обжились неплохо. Арсений? — Я. С кем имею дело? Антон честно сдерживается из всех сил, но мелкий смешок себе под нос всё же пускает. Интересно, охотится этот манерный так же? «Дозвольте высосать из вас жизнь, порфавор». Хотя, учитывая, как сейчас тот одной рукой холоднокровно приложил об стену альфу, шире него раза в два, наверное, в деле он всё же хорош, не зря же глава. Пусть и городских. В любом случае любезность это как-то не по-вампирски. — Я Антон. — Познавательно. Что тебе тут нужно, Антон? — похоже, на милую беседу он не настроен. Другого и не ожидалось. — Да так, расследую обстановку. Очень… тухло тут у вас. Не понимаю, как можно променять древний клан со всеми прелестями жизни вампиров на вот это, — мыском ботинка тыкает в бедро вырубившегося мужичка. — Тебя сюда никто и не звал. — Прекрати переманивать к себе наших людей, — уже более агрессивно скалится Шаст. — Ты не ровня нашим людям, и тем более не можешь их заставить здесь плясать под свою дудку. Всё это может плохо кончиться. Вампирам не место в городе, среди людей. Арсений оценивающе оглядывает его с ног до головы и складывает руки на груди, в районе расстёгнутой горловины рубашки — и куда так распахнулся только, вампиры, конечно, не простужаются, но раз уж выбрал жить в приличном обществе, постыдился бы хоть. В глазах его читается презрение, смешанное с лёгким интересом: не каждый день общаешься с, похоже, главой тех самых отбитых дикарей с деревушки на окраине, которую все обходят дальними путями. Впрочем, презрение явственно перевешивает. — Выметайся. Я не собираюсь вести этот бессмысленный диалог. Арсений бескомпромиссно разворачивается, направляясь по улице дальше, и Антон быстро соображает почему: рядом с потерявшим сознание человеком стоять рискованно, даже несмотря на безлюдность переулка и плохую видимость из-за освещения тускло светящими через один фонарями. Да и патрулирующие район полицейские машины рано или поздно обещают лишнюю нежелательную стычку, ещё и вооружённую. Так что уйти с места преступления — по здешним правилам — стоило бы без задержек. Шаги за собой Арсений улавливает быстро и совсем не удивляется. Ещё бы он так быстро отделался от недовольного гостя. По тому сразу было понятно: омега здесь не за пустыми уговорами и угрозами, не отвяжется, пока чего-то своего не добьётся. Но Арсению по боку. Пусть побесится на свою судьбу и пообвиняет всех кого надо, раз так нужно, главное, чтоб порядок в его районе больше не нарушал, а то проблем потом с полгода будет не разгрести. — Зачем нападал на альфу, так ещё и явно выигрывающего у тебя по телосложению? Будь он чуть умнее… — многозначительно умолкает в конце мужчина. Он не оборачивается, а фразу вкидывает будто от нечего делать, прекрасно зная, что слушают. — А ты омега. — Моя вампирская сила компенсирует эту ошибку природы. Арсений хмыкает. Останавливается резко, повернувшись на этого важного и прилипчивого Антона. Ошибкой его вторичный пол точно не назвать: личико, пусть и искажено в эту секунду недовольством, смазливое, миловидное; запах — мужчина принюхивается тихо, незаметно, потому что у вампиров и без того обострённое обоняние — вкусный, как у большинства омег, естественный, природный и с явной ноткой сладости, очень ему подходящий. Характер разве что не совсем вписывается в его натуру. И Арсению, обычно с омегами учтивому и обходительному, на комплименты с ним рассыпаться не хочется, поэтому он только помечает в голове эти наблюдения, не ответив ни словом. Сейчас хочется лишь одного — чтобы парнишка отвязался со своими бессмысленными претензиями поскорее да с территории их убрался. Но тот не оставляет в покое и когда Арсений продолжает путь, так же молча развернувшись обратно, и когда сворачивает в переулок, чтобы скоротать дорогу до дома по узким тропинкам меж изрисованных уродливыми граффити гаражей, в надежде, что такое непривлекательное место оттолкнёт омегу, и в самом дворе, где пустая детская площадка скрипом покачивавшихся на ветру пустых качелей действовала на нервы каждый вечер. Но сегодня в разы меньше, потому что всё возможное раздражение забирают непрекращающиеся шаги, прорезающие тишину ночи и весь путь резонирующие нервным тиком в левом глазу. Он недооценил упёртость этого паренька. Резкий дёрганый разворот, который Антон, благо, не пропускает, останавливаясь в шаге, а не влетая в него на ходу, и непроницаемый тон: — Надеюсь, ты не ждёшь, что после вторжения и устроенного тобой представления, тебя позовут вести мирные переговоры за чашечкой чая. Будь умнее: вернись к себе и не попадайся больше на глаза. Антон, воспитанный суровым вампирским окружением и едва ли человеческими условиями, явно не особо понимает прикола про людской обычай звать на чай, но суть улавливает точно. — Нет. — Что «нет»? — теряя напускное равнодушие в тоне голоса, сквозь зубы спрашивает Арсений. Его неимоверно выводит тупость. И хотя Антон, очевидно, специально давит на нервы — ну не может же глава клана быть таким оболтусом, свергли бы давно — это работает. — Просто нет. Или, может?.. Арсений на секунду теряет дар речи, а после резко сокращает расстояние, толкая в сторону неосвещённой тропинки, откуда они только что вышли, чтобы уйти из зоны видимости выходящих на освещённый двор окон многоэтажек. Антон в секунду оказывается прикован к сырой железной стене какого-то гаража, впервые в жизни ощущая себя на месте своих жертв и из-за смятения в столь необычном для себя положении слишком поздно дёргаясь в сторону, когда дальнейшие телодвижения только больше путают в этой паутине, совершенно не спасая, а лишь привлекая ненужное внимание. Арсений, удерживая его ровно, заявляет: — Не забывайся, Антон. Только у себя и для своих ты неприкосновенный глава, а здесь ты просто омега, не имеющий перед другими вампирами никакого преимущества. Так что смотайся по-хорошему, если честь дорога. Чудо, что на твой запах ещё не сбежалось полгорода, ты же небось за жизнь в глаза подавители не видел. Здесь так расхаживать не принято. Конечно, Арсений утрирует: чаще подавители используют лишь при эструсе да различных гормональных сбоях, прописанные врачом, чтобы контролировать чрезмерное проявление феромонов, но эту угрозу сподвигло произнести как желание припугнуть, так и капельку предостеречь — у Антона запах был взаправду привлекательный и достаточно сильный. Омеги в городе хоть перебивали свои запахи духами, дорогими лосьонами и прочей химией, в то время как Антон концентрированно пах собой, и это не могло не привлекать. А Арсению подобные стычки в своём районе не сдались. — Ну пусть попробуют поймать. На удивлённо вскинутые брови — парад тупости продолжается или откуда такая детская самоуверенность? — Антон только блестит клыками в насмешливом оскале, а через секунду уже растворяется в лёгкой тёмной дымке, лишь едва слышными взмахами крыльев давая понять что произошло. — Ах да, — морщится не особо впечатлённый таким пируэтом альфа, выпрямляясь, — вы же так любите принимать облик этих летучих крыс. В городе это тоже под запретом, знал? Антон бы показал ему напоследок фак, но у него теперь лапки.

***

Сухая гроза сверкала молниями высоко в густых тучах. Те не покидали небосвод вот уже второй день кряду, так что без часов сложно было даже сказать утро сейчас, день, вечер или ночь. Красивого заката, мажущего тёплыми оранжевыми лучами по серым рядам многоэтажек, ждать не приходилось — сумерки тонули в грязных грозовых пятнах, фонари на улицах зажигались раньше, как и свет в каждом из окон жилых квартир всё в тех же каменных городских муравейниках, как окрестил эти постройки Антон. Каким ветром его снова занесло сюда — одному дьяволу известно. И этот самый дьявол сейчас совсем безвкусно и без удовольствия преследовал солидно выглядевшего, пока ещё спокойного, но уже начинающего чуять неладное мужчину, вышедшего из офиса. Это единственное более-менее красивое здание этого района, а возможно и всего городка: высокое, блестящее, стеклянное. На фоне всего серого пространства выделялось чуть ли не диско-шаром в сполохах редких молний. А этот самый дьявол сам не чуял за собой слежки, пусть и на высоте птичьего — ну или мышиного — полёта, её заприметить было фактически нереально. Антону быть инкогнито доставляло удовольствие: он будто наблюдал за глупыми зверьками в лабиринте из переплетения множества улиц. А сам знал развитие событий наперёд, лишь гадая, в какой момент Арсению надоест сдержанно брести по пятам мужика в строгом деловом костюме и он не решит поскорее забрать его душу. Зрелище в итоге оказывается самым банальным и непривлекательным, каким только может быть. На улице достаточно людей, поэтому как можно незаметнее, быстрее и крепче перехватив под локоть, Арсений заворачивает со своей ещё ничего не понимающей жертвой в сквозной подъезд ближайшей к тротуару двухэтажки, а через пару минут выходит оттуда, обтирая губы и руки платком и параллельно кому-то отзваниваясь, зажав меж плечом и ухом телефон. Не удовлетворившись видом снаружи, Шастун ныряет в тот же подъезд, чуть не вписавшись в висящую на проводе не работающую стеклянную лампочку и, зависнув под потолком, морщит мышиный носик. Ни признаков испуга на бледном лице, ни растрёпанного вида, — какой бывает после хорошей погони, когда хищник по всем канонам даёт жертве напоследок помариноваться в страхе, а сам наслаждается игрой, — ни разодранной шеи. Как будто просто в обморок по стенке сполз. Только аккуратный укус, будто и вовсе комариный, наполовину спрятаный за воротником белоснежной чистой рубашки. И вот это охота городской элиты? Позор чистейший! Антон раздражённо мечется по подъезду, напоследок решая хотя бы взъерошить отвратительно прилизанную гелем шевелюру мужика, топчется по голове того и пачкает роскошные перепончатые крылья в этой гадкой липкой жиже, бесясь ещё больше. Вылетает, в два счёта настигая Арсения, удаляющегося с места преступления, и в полёте выхватывая из его пальцев платок. Арсений, не отрываясь от разговора по телефону, смеряет его непонимающим взглядом и пытается согнать с плеча, на котором Антон собирается перекантоваться, пока будет оттирать химию. — Серёж, перезвоню. Тут дела нарисовались. Давай, спасибо ещё раз, — сбрасывает звонок и, в очередной раз сгоняя уже со второго плеча Антона, рявкает: — Свали, дурак, люди странно косятся. Ты куда влипнуть уже успел? И вообще, что ты тут делаешь опять?! Антон только фырчит, облетая его ещё пару раз, как неудавшийся мини-ураган, и в итоге приземляется потерявшему его из виду альфе на голову, сразу зарываясь в платок. — Ба, смотри! — слышится с тротуара на противоположной стороне дороги. — Что там? Сейчас, милая, очки надену. Но, благо, подвернувшийся очередной сквозной подъезд в ряду одинаковых домишек становится моментальным спасением от намечающихся проблем. Ныряя туда, как пару минут назад, и параллельно обхватывая завёрнутое в платок нечто, свалившееся на его голову, Арсений вытряхивает его из платка в другую ладонь, начиная возить по редким разводам на чёрных крыльях — и что за катастрофа? — этого надоедливого крысёныша. Антон брыкается, видимо, посчитав своё положение весьма унизительным, но в конце концов даже сам подставляет лапу под ловко стирающий с неё всю грязь платок, правда, с выражением, как будто делает Арсению вселенское одолжение. Как только его отпускают, ставя на перила и выжидающе складывая руки на груди, Антон не медля обращается обратно и смотрит точно так же недовольно в ответ. — Почему ты опять тут околачиваешься? Тебе что-то непонятно сказано было? Вы не создаёте проблем нам, мы — вам. — Это угроза? Арсений тяжело вздыхает, подтверждая для себя ещё раз впечатление от их первого разговора — диалог вести бесполезно. Поэтому, приняв максимально незаинтересованный вид, сбегает с лестничной клетки, выходя на улицу. Но, по закону жанра, сразу же слыша за собой шаги. — Как можно так безвкусно убивать? Ты же вампир! — возвращается к любимой теме Антон, приметив, что с началом лёгкого дождя людей с улицы посносило таким же легким, но холодным попутным ветром. — К сожалению, у меня ничего не компенсирует эту ошибку природы, — зачем-то ведётся и вступает в очередной бессмысленный диалог, в котором они друг друга не поймут. — И то, что мне нужно так питаться, скорее отягощает жизнь. Предпочитаю пакетированную кровь, жаль в нашем небольшом городе это сродни деликатесу. У Антона челюсть разве что асфальт не подметает: кто в здравом уме не будет гордиться тем, что находится на вершине цепочки питания? Но теперь хотя бы становится понятнее: в город, похоже, съезжают те, у кого с головой проблемы. Может — и ну их? Естественный отбор. Да и клан их от предателей эдаких сам очистится? Пусть себе питаются по этикету — с платком на шее и бокалы с пакетированным дерьмом держат только за ножку. — А чё именно мужика того решил убить? — тоном как Арсений в их первую встречу предъявляет он. — Насколько я понимаю, было бы проще без следов поймать какую-то девушку в подворотне вечером, а не вызывать подозрения посреди дня в не самом последнем районе убийством не самого последнего в городе, судя по всему, альфы. Ты ж вроде за репутацию и секретность печёшься, все дела. Или не предпочитаешь девушек? — насмешливо фыркает Антон. Самому от вопроса не особо приятно, но желание задеть перевешивает, и фраза вылетает вперёд первой адекватной мысли. Он прекрасно осведомлён, что такое в городе — почти оскорбление. Если у них омега — есть омега, то у этих городских вторичный пол не для всех был веским основанием тащить в постель фактически себе подобного, тем более, что парнями омеги рождались достаточно редко. И если за такой союз не плюнут в лицо, как за отношения между двумя альфами, то криво посмотреть могут точно, а за спиной и вовсе грязной руганью облить. В общем, очередной минус этого убогого и тухлого места — беспочвенные загоны и косые взгляды за то, каким ты всего лишь родился. У них таким не страдали, все омеги были нарасхват и каждый союз, где продолжение рода было возможным, одинаково ценился. — Я жру людей только по ориентировке наших людей из органов. Вы же не думаете, что мы тут устраиваем балаган из случайных убийств, уподобляясь вам? — не остаётся в долгу Арсений. — Да и более того, я в обмен на хорошую кровь, алиби и запутывание следов, регулирую преступность в своём районе. Мне несложно, а все в плюсе. — Это никогда не сравнится с настоящей охотой, тем более с охотой с кланом. С природой и со вкусом победы после изнуряющей погони. — В этом я вижу только плюсы. Дальнейшие попытки Антона затянуть в разговор и требования признать неправоту остаются безрезультатными. Но он не сдаётся, сам себе не отдавая отчёта — зачем. То ли ему так доставляло удовольствие видеть напряжённые плечи и спину альфы, гадая, какая недовольная гримаса рождается на его лице после каждой его реплики, то ли его обостряющийся в раздражении запах тянул за собой, чего Антон бы в жизни не признал вслух. Но и отрицать бы не бросился. Что-то знакомое, но такое далёкое, не раскрытое и мешающееся с остальными окружающими их ароматами; явно чужое, не природное, грязно-городское, но каким-то образом каждой улавливаемой нотой поднимающее непонятные ностальгические волны из солнечного сплетения. Надо было просто понять, и тогда интерес пропадёт восвояси — у их людей повкуснее запахи будут, Антон в жизни не выберет что-то такое, заместь разнообразию любимых, родных и понятных с первого вдоха. Но пониманию пока не поддавалось. Они под всё ещё легко моросящим дождём доходят до знакомого двора, и Арсений настоятельно рекомендует ему скрыться с глаз хотя бы на сегодня. Но Антон со своим пуще прежнего растущим упрямством следом заваливается и в подъезд, совершенно наглым образом пробиваясь в не успевшую захлопнуться, пищащую после открытия ключом железную дверь. На попытки Арсения вытолкать его обратно, он неуловимо быстро, как и любит, обращается летучим крысёнышем, и, как назойливая муха вертится рядом, пока Арсений поднимается на свой этаж, уже обдумывая, какой ловкостью нужно сейчас отличиться, чтобы не впустить это зло ещё и к себе в обитель. Но сегодня удача явно на стороне Арсения. На лестничной клетке оказывается его соседка, убирающаяся в подъезде, и, даже без очков заприметив Антона, начинает гонять веником бедную «птичку», залетевшую не туда, пытаясь вернуть создание на улицу, так как окна в подъезде старые и не открывались уже давно, а бедный птенчик наверняка хочет жить свою жизнь на свободе, а не в этом затхлом здании. Под громкие причитания старушки, Арсений спокойно скрывается за дверью квартиры, впервые за день оставаясь в блаженном одиночестве. Улыбка сама расползается по лицу, когда соседка, судя по звукам из-за двери, наконец нашаривает в кармане очки, и в попытке понять, что за странного голубя к ним занесло, разглядывает в птичке летучую мышь. — А ну свали отсюда, дьявольское отродье! — уже с меньшим состраданием к животному миру, разлетается эхом по всем этажам, как и агрессивные махи веником, периодически попадающие по стенам и перилам. Арсений удовлетворённо кивает: хоть кто-то может сказать это Антону без риска развязать войну меж жителями города и их поехавшим лесным кланом. Он раздевается, моет руки и направляется к урне на кухне, чтобы выбросить изгаженный платок, от которого за километр несло Антоном. Но на входе замирает, промаргиваясь. — Кто оставляет открытыми окна под ночь? Комары же залетят. — У меня там сетка стояла, — заторможено отзывается Арсений. Оглядывается на плотно закрытую входную дверь в коридоре, будто её можно было успеть разнести без его ведома, оставив сквозную дыру в стене, но, когда суть вопроса доходит, зло сцепляет челюсть. — Ну теперь от неё толку мало будет, закрой, — отзывается довольный своей выходкой Антон, располагаясь поудобнее на кухонном столе, расправив пыльные от веника крылья. — Ох и умотался я. И почему только люди в городе такие злые? В несколько шагов пролетая через кухню до окна, альфа осматривает прогрызенную дыру в сетке, — да когда он, блять, успел?! — а потом всё так же безмятежно развалившегося на столе вредителя. — Да ты!.. — слова негодования попросту встают в горле, одно хуже другого. Ведь довольно наблюдающий его ярость Антон только этого и ждёт, а давать сопернику желаемую реакцию — последнее дело. Поэтому, глубоко вздохнув, Арсений пытается умерить первую волну гнева, накатывающую как цунами и бесконтрольно сносящую крышу. Так же быстро подходит к столу, облокачиваясь ладонями у самого края, и давит неуместный смешок, смотря, как Антон пугливо двигается чуть дальше от него. А как в квартиру к чужому вампиру соваться — так пожалуйста. И это городские ещё странные у них. Он уже выставляет указательный палец перед носом омеги и разевает рот для нравоучительной тирады, потому что просто проглотить такую выходку тоже не дело, как в этот самый указательный в ту же секунду вцепляются острые зубы. Арсений шипит и инстинктивно дёргает рукой вверх, пытаясь вырвать из хватких челюстей крысиной мини-версии Антона палец, но тот просто повисает на нём, как лягушка-путешествинница на прутике, держа в захвате и невинно хлопая маленькими чёрными глазёнками. — Класс. А вдруг ты бешеный? — осматривая его, всерьёз обеспокоено заявляет альфа. — Вы же чего только не переносите… И прежде чем Антон успеет отпустить его и начать возмущаться такому предположению, Арсений уже тащит его куда-то в сторону холодильника, придерживая под лапками, чтобы не так давил всем весом на прокусанную рану под всё ещё сжатыми клычками. Антон силится понять, что он задумал и, когда, минуя холодильник, Арсений наступает ногой в забавном пушистом тапке на какую-то свисающую с табуретки запылившуюся тряпку, сдёргивая её с — похоже — клетки для попугаев, расцепляет челюсти, успев пропищать разве что: — Эй, ты что это делать удумал?! — прежде чем поддерживающая снизу ладонь сжимается, капканом захватывая его лапы, и вытряхивает его внутрь этой тюрьмы с посеребренными решётками. Арсений ловко закрывает дверку на декоративный замок. Антон выпрямляется и очухивается только к моменту, когда тот уже убирает ключик от него обратно на холодильник. Шаст неверяще дёргает и пинает дверку пару раз, мечется по достаточно широкому пространству в поисках поломанных слабых мест в старой клетке, но обнаруживает только остатки корма для птиц и пустую поилку. — У меня как раз недавно волнистый попугайчик смылся через окно, когда я сетку снимал от пыли почистить. Сейчас будем с тобой тест на бешенство проводить, — поясняет Арсений, непонятно — забавляясь или всерьёз? Приносит водички в стакане, подливая сквозь зазоры меж решёток в пустую ёмкость рядом с кормушкой, предусмотрительно не поднося пальцы в район опасной близости к клетке. — Ты пока водички попей, а там подождём, может, и другие какие симптомы появятся. — Это бесчеловечно! — взывает к его совести Антон, надеясь, что Арсений проникся устоями общества, в котором живёт, и уже через секунду скажет, что просто шутит. — Почему? Некоторые люди, к твоему сведению, держат дома белок-летяг, обезьян, змей, да и прочую экзотическую живность, уж не знаю, кто там тебе ближе. Антон супится, вздёргивает подбородок, выражая всё своё неодобрение подобным человеческим играм, а после, удостоверившись, что Арсений смотрит, специально нагибается к налитой до краёв воде и, тронув её лапой, принимается с шипением метаться по клетке, будто сдувающийся шарик, в конце театрально разваливается на дне и очень плохо изображает конвульсии. Очевидно Арсений просто прикалывался, наливая ему воды. Вампирам это не нужно, да и пить из грязной старой ёмкости Антон бы не стал. Но чисто из вредности, омега подразнил в ответ. Арсений сделал вид, что поверил, схватившись за палец с трагичным «ну ещё пандемии бешенства нам не хватало!», а после как ни в чём не бывало уселся работать, с серьёзным лицом печатая что-то на ноутбуке до глубокой ночи. И на Антона, тихо качающегося вверх ногами на жёрдочке-качельке, обнявшего себя крыльями и засыпающего от этих же убаюкивающих покачиваний, внимания больше не обращал.

***

Живот скрутило в очередном спазме и кровать заскрипела под заворочившимся на ней двухметровым телом. Антон и так всей душой ненавидел свою природу, но в такие моменты особенно сильно хотелось бунтовать против самой вселенной, отправлять куда-то жалобы и просьбы пересмотреть планы судьбы на его жизнь. Правда всё, что выходило — только беспомощно грызть всё вокруг неконтролируемо выпущенными в приступе очередной боли клыками. Его любимая подушка и так была вся в маленьких точечках-разрезах, когда он глушил в ней звуки полночи, а покусанные губы и пару раз больно прикушенный язык ясно говорили, что стоит сбавить обороты и перестать бросаться на первые подвернувшиеся вещи. Перекатившесь на другой бок и чуть по инерции не вцепившись зубами в колено, подтянутое к груди, Антон сцепляет челюсть и пережидает ещё один протянувшийся через всё тело дрожью приступ. Выгибается, запрокидывая голову и вытягиваясь всем телом, измучено ведёт глазами по комнате, пока организм даёт передышку и хоть на пару секунд удаётся найти удобную позу. В этот раз течка проходила дольше и сложнее: казалось бы, Антона должно было попустить ещё вчера вечером, но в этот раз слёг он основательно, пропустив охоту со своей семьёй, не выходя из комнаты почти неделю и никого не пуская к себе. Подобные изоляции от мира Антон переносил с трудом, особенно было сложно признать, что он не всегда всё может держать в своих руках, и те же проблемы в клане, которые необходимо решать каждый день, на определённое время приходится отдавать в руки семьи и приближённых. В том, что глава он хороший — у него сомнений не было, но думали ли так все остальные, не только близкие? Да, к Антону и его семье, как к главарям, всегда было хорошее отношение, но пару раз Антон становился свидетелем не самых лестных отзывов в свой адрес, а так же ещё более обидного «для омеги — сойдёт». Он бы хотел всегда быть в строю, но всё снова упиралось в ненавистную природу. В последнее время Антон всё чаще начинал параноить — всё из-за него. И участившиеся переезды в город, и разлады в коллективе, в котором он с младенчества рос, и обостряющиеся проблемы, которые как будто росли в геометрической прогрессии с момента, как его избрали главой, — как бы не утешали остальные, что такое было во все времена и везде, Антон явственно чувствовал вину за каждую оплошность, свою невозможность решить все тяготы бесконечно вечной жизни, дать лучшую жизнь своим людям, стать лучшим главой. Взгляд снова бессознательно метнулся к старому стулу, через резную спинку которого был перекинут чужой шарф. На утро, когда он проснулся в пустой квартире Арсения, клетка была уже открыта, как и окно в кухне, где уже не было прогрызенной им сетки. Облетев квартиру и убедившись, что Арсения в ней точно нет, а заодно и выведав, что тот живёт один, зачем-то стащил из его холостяцкой берлоги криво висящую на пороге вещицу. У поступка в моменте абсолютно не было причины, и только когда на середине пути Антон, запыхавшись, попытался понять, зачем он это делает, пришло целых два оправдания: первое — желание побесить, ведь Арсений со своими вещами, как он успел заметить, был крайне аккуратен, и такая пропажа его, как минимум, собьёт с толку и заставит устроить поиски; второе — желание наконец полноценно разнюхать, что за странный, знакомый, ностальгический и в тоже время чужеродный запах носил этот Арсений. Тем более, что и вещь уже точно была если не ношена после стирки, то как минимум пару раз примерена — у самых пахучих желез на шее. Сейчас рука сама полезла ухватиться за мягкий тканевый краешек, сдёрнув шарф и забирая к себе на кровать. Антон потом обязательно придумает причину, но в моменте отчёта отдавать себе снова не собирается: всем лицом зарывается, клыками вгрызается и сквозь широко раскрытые ноздри до предела заполняет лёгкие, будто весь последний кислород в комнате пытается вдохнуть и подольше оставаться в сознании. Последнего, оказывается, сделать совершенно не в силах — сознание нещадно плывёт, заставляя жмуриться до кругов перед глазами, гнуться на кровати, когда живот в очередной раз скручивает мучительной тянущей болью. Да только чтобы остановиться и откинуть вещь Антон уже не достаточно силён и вменяем. Ногтями, клыками впивается, между лицом и коленями зажимает и почти как щенок игрушку зубами пытается разодрать, мотая головой, лишь бы ненавистный клочок ткани ему мысли ясные обратно вернул, а не действовал, как тряпка с хлороформом, туманя мозги и только лёгкие выжигая резким, сильным запахом — особенно для обострённого обоняния как вампирского, так и природного, у омег в самый уязвимый период. Ярче всего Арсений пахнет железом, оседающим металлическим привкусом на языке с самой первой встречи. Тогда Антон принял его за запах крови, решив, что Арсений просто не так давно питался ей, что для вампира естественно и не безобразно, но нет — это обычное железо. Так же как пахнет и лёгкими отзвуками дыма и совсем тихо, слабо улавливающимися, — горечью палёной резины, точно стёртые покрышки на гоночной трассе. И вся эта совокупность нот в одном его запахе гармонично вырисовывает перед Антоном картинку: его маленькой детской тайны и шалости, за которую Антон себя до сих пор частенько корит. Ведь когда весь их клан со строгим старцем во главе, — прадедом Антона, — решительно отвергал и ненавидел людские изобретения, считал омерзительным всё, что против природы и способно даже мелко ей вредить, — а город был целым рассадником подобной грязи, — маленький Антон по ночам летал к окраине, чтобы тихонько поглядеть, как взрослые дяденьки в красивых экипировках разъежали по потрёпанной годами трассе на громко и выпендрёжно дрифтующих гоночных машинах. Ещё и с любимого места, что даже ярым болельщикам, выкупающим первые ряды, доступно не было — сверху. И то, как нагло и непозволитольно это было для уважаемого с пелёнок и любимого внука главы, и одновременно то, как ему нравилось до дрожи и из раза в раз манило, заставляя почти каждую ночь носиться за пределы их скромного поселения — стыдило. А многое ли изменилось сейчас? Арсений будто целиком и полностью — напоминание о том, какой же Антон незадавшийся глава. Конечно, со временем маленький Антон совсем загнался из-за своей лжи и боязни опозорить семью, случайно себя сдав. Поэтому делать так он перестал, а уж когда стал главой, и вовсе думать забыл о том, чтобы потакать своим желаниям. Наверное. Но как же было плохо-хорошо сейчас каждой клеточкой зарываться в эту ностальгическую смесь запахов, окунаясь во время, где ничем — кроме небольших душевных мук — не обременённый Антон мог всецело отдаваться своему «хочу» и забывать о «надо» хотя бы на пару часов в густой и непроглядной темени ночи. И всё же это неправильно, и Антон частенько себя за это осуждал. Но противиться оказывается безрезультатно, когда парочкой уже новоприобретённых ассоциаций запах окутывает его воспоминаниями не о стыдно-приятном прошлом, а о самом его, запаха, обладателе, — чёртова природа играет свою роль, и пока Шаст разнюхивал каждую упущенную за встречи мелочь в чужом аромате, мозг и с ним тело уже поплыло далеко не в ту сторону. Одна рука всё же ныряет между ног, пытаясь хоть чуть-чуть снизить напряжение, а Антон больше не пытается бороться за трезвый ум, обещая себе просто простить и забыть маленькую слабость за дверью собственной каморки.

***

Шарф, с потерей которого Арсений смирился ещё неделю назад, падает буквально как снег на голову. В очередную размеренную вечернюю прогулку по парку, введённую ежедневной привычкой после долгой сидячей работы за ноутбуком, он прилетает на так старательно укладываемую причёску, и теперь Арсений не может с уверенностью сказать, что этой «находке» так уж и рад. Особенно после того, как вещь снимается с головы и в руках оказывается не приличной стоимости шарф, а просто дранная половая тряпка. От которой ещё и запахом Антона несёт за версту. — Очень мило. Мог бы оставить себе. — Он мне больше не нужен, — слышится ожидаемо бессовестный голос откуда-то рядом, да только темень не позволяет уловить в летающем поблизости Антоне блеск его чёрных бесстыжих глазёнок. На нём по-прежнему не улавливается и чужого запаха: течку явно провёл один. Вернее, судя по всему, с его шарфом. Почему — для Арсения тайна, покрытая мраком: у этих дикарей вроде не такие чинные нравы, чтобы «до брака ни-ни» и бояться смотреть в сторону омег, тем более когда природа зовёт. Но, возможно, Антон несильно мучился и не видел необходимости потакать организму, чтобы всего лишь уменьшить дискомфорт. И, возможно, просто хотел испортить его вещь, чтобы побесить. — А мне он теперь зачем? — риторически изрекает Арсений, уже выискивая взглядом ближайшую мусорку у скамеек в свете фонарей. — Ну воровать вроде как неприлично, так что, считай, я просто одолжил. Жалко тебе, что ли? — Антон пытается сдержать смешок, выдавливая достаточно искреннее негодование, но Арсений сегодня само спокойствие, и ожидаемой реакции Шастун так и не дожидается. Медленно втянутый через ноздри воздух, да тихое «очень смешно, Антон» — его не удовлетворяют. В попытках дальше Арсения чем-то вывести хотя бы до состояния недовольного ворчания, которое изначально и планировал видеть, он ещё раз лохматит ему причёску в полёте, так что альфа даже не успевает его словить, пытается втянуть в какой-то быссмысленный спор, на развязание которого Арсений в этот раз уже не ведётся, и стряхивает капли дневного дождя с ветки, под которой проходит Арсений, но тот, уже смирившись с подпорченным внешним видом, со спокойным лицом отряхивает куртку. Антон быстро выматывается и сам себя корит за устроенный балаган — он же здесь совсем за другим. Но бесится как мальчишка, просто потому что его пируэт с шарфом не произвёл должного фурора. Арсений усаживается на какую-то лавку в более-менее освещаемом углу: в этой старой аллее такое — настоящая находка. Антон приземляется рядом, устав беспорядочно метаться вокруг. — Антон, — внезапно разрезает ночное умиротворение тихой улицы Арсений, заставив вздёрнуть голову и сверкнуть отблеском фонаря в чёрных глазах-бусинках. — Зачем ты вообще за мной увязался? Не сегодня, а в целом. Я ведь никак не влияю на решения ваших людей начинать жизнь с нуля в городе, и отправлять их обратно не в моих силах. — Тогда перестань им помогать! — цепляется за нужную тему Антон, наконец и сам действительно вспоминая, зачем он за Арсением увязался. — Тебе же самому не выгодно: конкуренция, все дела. А ты им тут жизнь устраиваешь, через свои связи в органах всё организуешь, — как самое логичное в этом мире цедит в ответ Шаст. — А ты организуешь своим людям условия в каких-то отшельнических домишках в селении у леса, — парирует он. — Здесь людям тоже нужен грамотный лидер. Или ты хочешь, чтобы они перехерачили полгорода без должного контроля? А если ваши дикари лесные массово с ума посходят или ещё какие-то чужаки решат в городе балаган навести? Мне нужно контролировать и знать каждого из наших в городе, отстаивать территорию, порядок, спокойную жизнь. Поэтому я говорю — не суйтесь со своими претензиями на нашу территорию, так же как мы — не суёмся к вам. И отстань уже от выбора других людей. Антон шипит по-мышиному, выражая крайнюю степень недовольства, но чем ответить — так и не находит. В голове снова и снова протестующе вертятся аргументы о том, что для вампиров это не жизнь, что существовать с людьми, а не с кланом, ежедневно скрывать себя от окружающих — настоящий бред! Но, смотря на Арсения и его уверенность в своих словах, что-то внутри крошится и сыпется на донышко. Как-то же живёт этот чудик всю свою жизнь не в клане, а средь рода людского. Но это же настоящий позор сущности истинного вампира! Просто ежедневный маскарад, — снова протестует и сам с собой спорит Антон. Арсений пару минут наблюдает за его метаниями, а после слегка насмешливо, видимо, не веря в существование такой проблемы, добавляет: — Если комплексуешь из-за того, что глава клана из тебя не задался, то ничем помочь не могу. Хотя нет, могу. Недавно один из ваших на работу психологом устроился в городе, дать адресок? В ту же секунду Антон обиженно подбирается, и, когда Арсений вскидывает брови, думая неужто попал в точку, совершает отвлекающий манёвр, уже проверенный на практике, — быстро подлетает и вцепляется зубами Арсению в многострадальный указательный палец на одной из сложенных на груди рук. Арсений поднимает её, слегка дёрнувшись и скорчившись от боли, вновь разглядывая повисшего на зубах Антона, хлопающего глазами, будто он и сам в шоке что творится. — В следующий раз, крысёныш, укушу я, если попадёшься на глаза со своими дурацкими предъявами. Антон отпускает палец, на секунду растворяется в темноте, улетая куда-то назад в неосвещённую часть за скамейкой, а после возвращается обратно, садясь на плечо, как тот самый сбежавший Арсеньевский попугай. — Я омега приличный, кусать себя даю никак не раньше третьего свидания. — Поэтому один течки проводишь, никто на свидания не зовёт такую язву? — даже не дрогнув на внезапную смену настроения Антона, ведь тот явно всё ещё желает его выбить из колеи, усмехается альфа. Антон только кусает его в отместку за ухо и прежде, чем рука Арсения потянется смахнуть его со своего плеча, будто надоедливую муху, окончательно теряется в темноте парка.

***

Тихая живая музыка, раздающаяся из основного здания ресторана, ласкала слух и уводила на второй план повсеместный гул голосов, смеха, лязга столовых приборов. Обустроенная на крыше здания часть ресторана — под открытым небом, в свете нежных жёлтых гирлянд-фонариков, развешенных по периметру, — была настоящим островком умиротворения, потому что людей здесь практически не сидело: из всей террасы заняты всего пара-тройка столиков, хотя в самом здании полнейший аншлаг. Наверняка всему виной нестабильная погода этим вечером, только прошедший дождь, из-за которого половина столиков без навеса были мокрыми и непрезентабельными, а также лёгкий холодный ветер — не чета яркому, тёплому помещению с оркестром перед глазами и официантами в шаговой доступности, снующими по основному залу. Однако Антон не гнался за удобством: он тут вообще не гость, не посетитель — наблюдатель из лёгкой тени за пустым, необслуживающимся столиком в углу. И цель его — не хороший вечер, не приятная компания — очередная слежка из пустого интереса. Девушка в чёрном, длинном — в самый пол — платье, что чокается в который раз за вечер с бокалом Арсения, с улыбкой заправляя волосы за ухо, чтобы ветер не мешал пить из того же бокала тёмно-красную жидкость. Они весь вечер болтают невесть о чём, да так живо, что тошно смотреть. Что там вообще у людишек такого интересного в жизни быть может, о чём прожившему не одно столетие вампиру будет интересно слушать, так ещё и поддерживать диалог на такой радушной ноте? Девушка всё время сидит с улыбкой до ушей, а периодически и вовсе заливается хохотом, откидывая голову и будто намеренно демонстрируя альфе длинную светлую шею с собранной основной массой волос в небрежный пучок на затылке. И Арсений смотрит, скрывая неконтролируемо ползущий наверх в полуулыбке уголок губ за очередным глотком. То, что рассчитывает он на весьма однозначное завершение вечера, было ясно по одному только вылизаному с иголочки внешнему виду. Он и в прошлые встречи казался Антону чересчур помешанным на своей внешности и вещах альфой, оттого всегда был опрятным и даже красивым, чего греха таить, но сегодня явно готовился особенно, выкручивая все шансы покорить спутницу на максимум. Даже в полумраке была очевидна дороговизна костюма, да и заказанный столик с лучшим на террасе видом на город о многом говорил. Идеально уложенные волосы, кажется даже в каком-то салоне, и выпендрёжно-дорогой перстень с камнем в цвет бордовой рубашки — довершали картину. А он, оказывается, тот ещё романтик — с насмешкой фыркает на всё это Антон, но оторваться от зрелища дешёвого-недешёвого соблазнения не может. Было интересно — прокатит или нет? Девушка выглядела гораздо скромнее, но совсем этого не смущалась — возможно, даже не понимала, насколько Арсений заморочился к свиданию и на его харизму велась побольше того же дорогого столика с лучшим видом, красивых вещей и всевозможной дорогой еды на столе. Так бы могло у этого Арсения всё обломаться, если бы та в конце действительно оказалась простой непонимающей кричащих намёков девчонкой, и сказала, что имеет другие планы на вечер, а он для неё «очень интересный собеседник и прекрасный друг, спасибо за вечер». Могло бы, да только Антон силу Арсеньевского очарования сильно недооценил. Настолько, что, похоже, обсуждения «к тебе или ко мне» или путь до отеля видятся обоим слишком большой морокой — и они, продолжая сохранять лёгкую томность переглядок и улыбок, скрываются вместе в неприметно отделанном под небольшое дополнительное помещение туалете на той же террасе, на другом конце крыши. А вот романтичность Арсения Антон всё же сильно переоценил. Но отчего-то Шастуну всё неймётся, а желания смотаться отсюда незамеченным так и не появляется. Он с досадно поджатыми губами встаёт и недолго прогуливается по периметру крыши, провожая глазами последних посетителей, кто решил пораньше закончить ужин или пересесть за столик в помещении из-за вновь поднявшегося ветра и ночного холода, который возводил удобство в приоритет, пусть и ценой атмосферы и уединения. Сиротливо стоящий накрытый на двоих столик же необоснованно бесил своим видом, но взгляд из раза в раз магнитил, будто находился под софитами в этом ночном полумраке. Антон не сдерживается и, слегка крадучись, подбирается к нему, будто загонявшимся с работой официантам в зале есть дело до практически пустой террасы и его сбросят прямо с этой крыши за один лишь взгляд. Рассматривает пару ароматических свечей, которые так и не зажгли из-за непогоды, салфетки, практически нетронутые Арсением порции еды на тарелках, наполовину съеденный девушкой десерт, бокалы, блестящие тёмно-алой жидкостью и уже почти ведёт носом над Арсеньевским, чтобы убедиться, что тот и вправду весь вечер пил это убогое людское пойло из побродившего винограда, как сзади слышится вежливое покашливание. Он вытягивается в струну, вжимая голову в плечи, а после разворачивается, уже готовя речь, что искал свой столик и случайно ошибся, но видит перед собой не подкравшегося незаметно официанта, а внезапно Арсения. — Что, и всё? Так быстро? — промаргивается омега, а после начинает оглядываться, не сразу соображая: — Стой, а где… Арсений, доставая какой-то новый, вычурный платок из кармана, промакивает уголки губ и старается оттереть небольшие разводы на подбородке, которые из-за лёгкой щетины не сразу бросились в глаза. — Ориентировка. Вот же скот. И улыбается так мимолётно, но вызывающе-игриво в ответ на Антоново недоумение. Будто знает, что Шаст сюда совсем не за обсуждением деловых вопросов заявился. — А нахер так было наряжаться тогда? — сам не зная отчего спрашивает почти агрессивно омега. — Я знал, что ты придёшь, ты же неугомонный, — довольно улыбаются ему в ответ. — Нет, но… а как же… — Антон, всё ещё не до конца осознавая, прокручивает в голове весь весёлый для Арсеньевской спутницы вечер, который совсем не вязался с таким мрачным и простым концом, оглядывается на неприметные кабинки. — Как ты когда-то сказал, не предпочитаю девушек. Хотя кровь у них отменная, — убирая платок обратно, так просто заявляет Арсений, пока у Антона брови тянутся вверх пропорционально падающей вниз челюсти. Он снова вальяжно усаживается за стол, выпуская пуговицу на пиджаке из прорези, и кивает Антону на место напротив. Омега, оглядев стул той несчастной девушки со всё ещё висящими на спинке вещами — сумкой и чёрной кофтой, — решается недолго, в итоге усаживаясь на самый край и складывая руки на колени. Вблизи Арсений выглядел ещё более притягательно, чем Антон подозревал весь вечер, и Шасту одновременно становится жаль и не жаль омегу, что сидела тут до него — повелась на всю брутальность и внешний лоск, пока Арсений на её откинутую в заливистом смехе шею смотрел только как на цель, на настоящий, неподдельный ужин, а вовсе не как вожделеющий прекрасную даму кавалер. Антон незаметно ведёт носом, принюхиваясь и удостоверяясь, что кроме плана по искусной (но всё ещё не настоящей, не вампирской — Антон настаивает!) охоте Арсений ни на что с омегой не позарился, а заодно и освежая в памяти знакомый, уже привычно успевший за минуту заполнить лёгкие целиком запах. Когда из категории «фу, и получше видали» его сомнительный аромат перешёл для Антона в «терпимо, надо получше разнюхать», а после и в «в целом очень даже нормально, жаль мало», Шастун старался не задумываться, показательно для самого себя сразу морща нос и встряхивая головой — нет, всё-таки получше видали, ничего не изменилось, ложная тревога. Наверное. — Первое из трёх свиданий? — неожиданно припоминает альфа их недавний диалог в парке, так, что даже не до конца понятно: шутки ради или вовсе нет. — Ты как-то страшно кусаешь, — всё ещё косясь в сторону туалета, в тон ему, не то шутливо, не то серьёзно, тянет Антон. — Я передумал насчёт этой схемы. — Как знаешь. Но ещё раз слямзить мои вещи я не дам, так что подумай хорошенько. — Я на голодный желудок не соображаю, пропустил недавнюю охоту со своими, — зачем-то сетует Антон. Скорее чтобы свести на нет странную тему, которая почему-то так и не приобрела до конца шуточный окрас, чем взаправду жалуясь: он достаточно вынослив, чтобы позволить себе без потерь пропустить одну охоту. Голод пусть и ощущался, но практически незначительным, лёгким дискомфортом, так что проблемы перетерпеть Антон не видел. Арсений же, оглядев его долгим, изучающим взглядом, поднимается из-за стола, протягивая ладонь с тем самым блестящим дорогим камнем перстнем. — Иди сюда. Антон, совсем не успевая обдумать про что Арсений говорит и куда ему надо идти, вперёд самой быстрой мысли уже поднимается со своего места. Слегка запинается о свою же длинную штанину свободных штанов, но быстро выпрямляется перед мужчиной, ухватившись за ладонь как за единственную безопасную опору. И широко открывает глаза, когда на его скулу опускается вторая — слегка шершавая, крупная, и моментально, не давая времени на осмысление, притягивающая к приоткрытым густо розовым после испития чужой крови губам. Арсений целует его, делясь ещё оставшимся железным привкусом на языке, не притупляемым даже вином, и, пусть это вообще мизерная доза крови, Антона ведёт похлеще полноценного ужина. Он, разомлев всем телом от мягкого напора, пропускает под верхнюю одежду и прохладные руки альфы. Не встречая сопротивления, те лезут лапать за бока и талию, чуть ближе подтянув и заставив Шаста пару мелких шагов невменяемо перебрать ногами. Прижаться к груди и найти идеально удобное место собственным ладоням на плечах Арсения, убедившись ещё и на ощупь: пиджак явно не из ближайшего секонда, минимум — пошитый на заказ столичным мастером, или семейная реликвия, под стать кольцу. Ох уж этот Арсений. — Легче? — заискивающе мурлычет на ухо Арсений, продолжая копошиться ладонями под его широким свитером, гладит размашисто, будто ожидая закономерного отвержения уже через секунду, стоит Антону в себя прийти, и пытается насытиться на пару лет вперёд. — Теперь ещё сложнее… думается… — оторопело сглатывает Шаст, отводя взгляд, но не отстраняясь, будто примеряется: хорошо так стоять или «фу, и получше видали». На самом деле — такого вообще ни разу не видали. И это с толку сбивает, заставляет всерьёз нырнуть в прострацию на пару минут, и руками в задумчивости то сжимать, то разжимать дорогой материал на чужих широких плечах. — Могу дать тебе чуть больше времени на размышления в забронированном номере отеля. Ты же не думал, что я изначально планировал любой ценой утащить жертву в туалет? — щекотно хмыкает всё так же рядом с ухом Арсений, спускаясь ещё ниже и носом ведя по шее, втягивая сильный дурманящий запах, всё ещё не сошедший с кожи Антона после течки без блокаторов. — Судя по тому, как ты в целом хреново охотишься, всё могло быть. — Крысёныш.

***

Хотя это не так сильно бросалось в глаза, но регулярное потягивание алкоголя из бокала на протяжении всего вечера на Арсения всё же влияет. Он перепечатывает по нескольку раз слова, пока привычно отписывается Сергею, то и дело отвлекаясь на омегу и мажа по левым буквам на клавиатуре. Движения мужчины становятся чуть плавнее, смазаннее, на губах не сходя играет расслабленная улыбка. Антон неосознанно часто облизывается по пути к отелю, пытаясь почувствовать оставшийся на губах вкус, уверяясь в реальности случившегося поцелуя. Он всё ещё не понимает, как относится к происходящему. Наверняка Арсений воспринял его эскападу с шарфом как очевидную симпатию к своему запаху, а значит, и частично к себе — и так понятно, что левые запахи альф омегу в эструс будут, как минимум, раздражать. А судя по состоянию зачем-то возвращённой обратно хозяину вещи — Антон вообще его из зубов не выпускал. И пусть с подобными выводами Антон мог бы поспорить, — ничего это не значит, и вообще он не для того изначально шарф стащил! — но только молча и покорно следует за Арсением. И во внезапном поцелуе, который на удивление тоже не вызвал ни грамма внутреннего сопротивления, а просто затуманил все мысли приятным ванильным туманом; и когда тот потянул его за собой из ресторана, назвав адрес в пойманном на ближайшей оживлённой улице такси, галантно придержал ему дверь и забрался следом на заднее сиденье. Уместившаяся крепкая рука на талии и неотрывный взгляд не давали наваждению и приятному напряжению во всём теле спасть за этот недолгий путь до пункта назначения. Но несмотря на удовольствие от ощущения Арсения так рядом, Антон не шибко комфортно чувствовал себя под наблюдением водителя, что, казалось, больше следил за ними в зеркало заднего вида, чем за дорогой. Поэтому, увернувшись даже от совсем безобидной Арсеньевской ласки в виде поцелуя в щёку, залипает в окно, пока румянец проступает с этих самых щёк аж до шеи и плеч. Но держать себя за пояс позволяет, даже сам прижимается плечом ближе к уверенному и спокойному альфе, что в городе среди людей явно ощущает себя как рыба в воде. Тому всё равно на осуждающие или завистливые взгляды, но и на Антона не давит — в конце концов номер отеля забронирован до середины завтрашнего дня, так что времени распробовать омегу и вдоволь обласкать с ног до головы — предостаточно. А уж делать это в полном уединении и того приятнее. На ресепшен отеля, неплохого и не самого дешёвого на вид — и внутри и снаружи, как подмечает Шаст, чтобы просто отвлечься, — молоденькая девушка приветливо растягивает в улыбке ярко-бордовые губы. — Арсений! Добрый вечер, — чуть склоняет голову и вся аж подбирается, когда замечает рядом со знакомым альфой Антона. Она, не сводя с омеги взгляд, нашаривает и отдаёт Арсению ключи от номера, дожидаясь ответных приветствий и короткую вежливую благодарность. И когда Антон под чужим, изучающим с неясным интересом взглядом неосознанно чуть отступает за плечо Арсения, как бы невзначай обхватывая двумя ладонями его руку и теребя края рукава дорогого пиджака, она переключается обратно на Попова. Недолго мнётся, видя что мужчина уже собирается уходить, и всё же выдаёт слегка неуверенно: — Арс, извини, что отрываю, но можно тебя на минутку буквально? Там вопрос по делу есть, хотелось бы лично обсудить, — видимо, на рефлексах тянется поправить волосы, но те собраны в тугой пучок на затылке, поэтому лишь неловко чешет щёку и кивает куда-то в сторону, показывая, куда можно отойти для приватного диалога. — Тут скажи, у меня нет времени сейчас. Антона аж пробирает: как Арсений может оставаться внешне таким дружелюбным и вежливым, но говорить таким твёрдым, приказным тоном с… кем? Шаст поднимает взгляд от своих пальцев на ткани Арсеньевского рукава, за который дёргал его будто ребёнок, не можущий спокойно дождаться пока взрослые наговорятся и внимание снова вернётся к его невероятно важной персоне. Девушка явно тушуется после отказа поговорить лично и снова оглядывает Антона, заставив, так и не разглядев ничего для себя нового, обратно опустить взгляд. Единственное, что Антон подмечает, что пахнет она каким-то другим альфой, и запах её не отдаёт раздражением в его сторону. И что ей надо тогда? Видит же, что номер на двоих, а Арсений совершенно не в духе отпускать Антона и менять планы на вечер! Но та не сдаётся и, прокашлившись, быстро через стойку склоняется к Арсению, шепча что-то на ухо, — от наглости Антон аж выпадает, едва подавляя желание напомнить совсем уж по-детски обижено, что «где больше двух — говорят вслух». И Арсений как назло не отталкивает, а только хихикает с чего-то, кивает, и первым отстраняется. — Да он свой, Юль. И — да, я помню. — Свой? А чего я его раньше не видела? А живёшь где? — последний вопрос явно адресует уже самому Антону, пока тот челюсть подобрать пытается с пола. У Арсения тут всё похоже неплохо схвачено, везде свои люди. — Пока не здесь. Но ему тут, как я понял, очень нравится, чуть ли не каждый день мотается. Наверное, думает над переездом, — дёргает бровью, заискивающе оглядывая озадаченное лицо Антона, к которому дар речи так и не возвращается. — Ладно, Юль, мы пошли, Серёге привет ещё раз, писал ему недавно, но не знаю, когда ещё лично свидимся. Хорошего вечера. Девушка кивает и по-дружески протягивает ладонь, Арсений пожимает в ответ, хмыкает и убирает руку обратно в карман брюк. Антону же на прощание просто махают, добродушно улыбаясь. — И вам прекраснейшего, — кидает она, возвращаясь за работу и уже шурша какими-то документами, даже не уточняя для — похоже — постоянного клиента, как добраться до номера. Ладони Антона, до сих пор у края рукава копошащиеся, Арсений второй рукой, за которую тот и цепляется, ловко перехватывает, утягивая к лестнице с резными железными перилами. И стоит им оказаться в пустом коридоре второго этажа — с широкими длинными окнами и занавесками из тюли в пол, с красивыми, в старом стиле дверьми, открывающимися ещё обычными ключами, а не навороченными карточками, — Антон тормозит, забирая руки из чужой уверенной хватки. — Что она тебе там хихикала на ухо? — Не бесись, — видимо, учуяв наконец его искажённый раздражением запах, спокойно просит Арсений и оглядывается, убеждаясь, что на их удачу в коридоре действительно никого. — Она просто не поняла, что ты из наших, подумала, что я тебя сюда не совсем убивать привёл, а у нас на отношения другого рода с людьми табу. — Ты ж глава, чего за тобой как за мальчишкой следят, — всё ещё недовольно хмурится омега. — Потому что мы все тут больше семья, и они мои друзья в первую очередь. У вас не так? — без наезда уточняет Арсений, но, видя, как Антон корчится и уже готовит очередную речь о том, как альфа заблуждается и как у них всё в разы лучше устроено для жизни вампирской, вздыхает: — Понял, зря поднял тему. Лучше пошли, мы уже на месте. И оборачивается на дверь, рядом с которой они и остановились, ловко проворачивая заедающий ключ. В номере стоял полумрак за счёт немаленьких окон с распахнутыми тяжёлыми шторами, и Арсений, скинув обувь на пороге, прошёл внутрь так и не включая верхний свет — зажёг небольшую настольную лампу на тумбе с одной из сторон двуспальной кровати. Задёрнул шторы. Антон прошёл следом, плотно затворив дверь, разувшись и поёжившись от холода пола, когда соприкоснулся с ним голыми ступнями. Откинул идею распаковывать сейчас одноразовые тапочки, проходя следом в комнату практически как мышь — на цыпочках. Номер первому впечатлению от вида отеля тоже соответствовал: дорогой, красивый интерьер, свежий ремонт, несмотря на винтажный стиль всего отеля. И уж точно более располагающая атмосфера здесь — не чета обычной, скучной Арсеньевской двушке в районе на окраине. Хотя и та была не ужасна, но на нейтральной территории Антон ощущал себя куда комфортнее. — Передумал? — заметив нерешительное мешканье Антона у входа, интересуется мужчина, ступая навстречу. Впрочем вряд ли ему нужен ответ прямым текстом — Арсений раскрывает руки, без слов приглашая омегу в объятья, и Антон в них шагает, не замявшись ни на секунду. Запах знакомо окутывает, только в разы сильнее, чем когда-то с пресловутого шарфа, с помутнённым разумом и почти механическим, неконтролируемым возбуждением. Сейчас — настолько живо, подлинно, много и хорошо, что Антон плывёт. Осознанно, с пьяной улыбкой на губах, — хотя пил сегодня далеко не он, — спокойно и одновременно нетерпеливо в руках Арсения выжидая обещанной ласки. Сулящей терпкое послевкусие, но такой желанной сейчас. Антон даже готов потерпеть новую порцию душевных мук, лишь бы всецело отдаться своему «хочу» и забыть о «надо» хотя бы на пару часов, как в старые добрые. Арсений чуть покачивается, сцепившись с ним в долгожданных объятиях и соприкасаясь всем телом, чего так сильно хотелось, но не позволяла обстановка весь мучительно длинный путь. Водит носом по его виску, ладонями по спине и талии, пока Антон смущённо застывает, смакуя и изучая непривычные ему ощущения подобной близости. И в ответ лишь сильнее притискивается, руки безвольно оставляя висеть по швам, — не имея сил даже на плечи чужие закинуть, — и улыбку давит, стоит Арсению чуть спуститься и в шутку куснуть его в изгиб шеи у воротника, видимо чтобы хоть как-то расшевелить разомлевшее, но всё так же вытянутое в строгую напряжённую линию, тело. Антон пах лесом. Пах так, будто им была пропитана каждая клеточка его тела и даже души. Пах сыростью глубоких оврагов, дикими цветущими растениями, свежестью кристально чистой росы по утрам, но из всего отчётливей — запах оседал на языке пресно-сладкой, застывшей как желе, смолой с плодовых деревьев. Она придавала тот самый тёплый, сладкий оттенок всей смеси, который и чуял Арсений в их первую встречу ярче всего. Сейчас же он мог разобрать всё детально и основательно. Арсений никогда не любил лес, никогда не тащился по необъятным природным просторам, не желал жить в отдалении от цивилизации. Живой, пусть и не самый крупный и продвинутый, город — был ему лучшей средой обитания. Но запах Антона будоражил не сразу распознанной ностальгией, откидывая на столетия назад, когда мальчишкой, а после и юношей, он с родителями практически всё время проводил в загородном домишке, на дачном участке. Арсений любил те места всем сердцем, там хранилось большинство его светлых воспоминаний о жизни ещё человеком, постепенно блекнущих, но слишком дорогих, чтобы совсем затеряться, а сейчас и вовсе расцветающих с новой силой, стоит уткнуться в плавный изгиб гладкой Антоновой шеи, прикрыть глаза и вдохнуть поглубже. И первым же самым броским воспоминанием опалило, — частенько он неугомонно лазил по деревьям, собирая плоды сливы или груши по наказу смирившейся с подобными шалостями маменьки, и постоянно нажёвывал эту самую янтарную смолу, словно ириску. То, как Арсений подозрительно притих, водя фигурным кончиком носа по впадинке под ухом, до ключицы и обратно, Антона настораживает. Он так и не двигается, когда Арсений, с расширенными от удовольствия зрачками вглядывается в его собственные, бегающие по комнате и изучающие скучный интерьер, — лишь бы не столкнуться больше с жадным, тёмным взглядом, — глаза. — Сядешь мне на лицо? И всё же романтичность Арсения он сильно переоценил. Антон и слова выдавить не в состоянии, только ошарашенно перебирает босыми ногами, когда руки Арсения мягко хватают его за ладони, ведя к заправленной двуспальной кровати. Остановившись у её края, Арсений сдёргивает простынь, отбрасывает подальше к противоположному концу и грациозно-пьяно уваливается на мягкий матрас. — Арсений, ты… В своём уме? Не выключишь свет? Прямо в одежде? Шаст даже не соображает что спросить вперёд. Так и захлопывает рот, глядя на самодовольное выражение лица мужчины, который убирает подальше следом за простыней и подушки. Они правда будут это делать? Когда Арсений пробегается выразительным взглядом по его длинным ногам в штанах и кивает выжидающе, мол, снимай уже, — Антон чувствует, как щёки загораются румянцем ярким и сочным, как от мороза или резкой пощёчины. Сравнить уровень смущения, в какой его сейчас вгоняет Попов, ему почти не с чем — даже в детстве ему не было за свои шалости настолько стыдно, чтобы так краснеть. Однако Антон соврёт, если скажет, что сильно против происходящего. Он выпутывается из штанин и белья, нервно дёргая ногами и не с первого раза освобождаясь, сбрасывает туда же на пол кофту, сутулит бледные плечи, обнимая себя в попытке спрятать не то от прохлады в номере, не то от чужого жаркого взгляда. — Такой скромный, по тебе было не сказать. — А ты раздеваться… а костюм же… — пытается оттянуть момент истины Шаст, совсем не понимая как себя вести. Мужчина как-то задумчиво ухмыляется. А после приподнимается, дотянувшись одной рукой до стоящего на тумбе подноса с фруктами, шампанским, тарелками и парой бокалов, — для него в этом отеле всегда был особый, тёплый приём, — и под непонимающий Антонов взгляд вытягивает из одного из бокалов красиво сложенную широкую салфетку. Небрежно расправив, одним концом заправляет ту как нагрудную по этикету — за воротник. — Вуаля, — изрекает с совершенно довольной вульгарной улыбкой и укладывается обратно на спину. Антон на всё это смотрит с немым шоком, до сих пор мучаясь размышлением о том, есть ли у этого альфы совесть и хоть полграмма стыда. Ну хотя бы от извращенской речи про самый сладкий ужин в мире его избавили, и на том спасибо. Арсению за его топтанием вокруг да около смотреть быстро надоедает. Осторожно потянув на себя за бедро, наконец помогает забраться на кровать двумя ногами и перекинуть одну через свой торс. Сразу бескомпромиссно двигает выше, не выпуская подрагивающие бёдра из ладоней. А Антон… просто млеет, следуя в каждом движении за ведущими его руками, и, не зная, куда уместить собственные. Всё тело потрясывает от того, как смущающе резко он оказывается нагим сидящим на груди мужчины, как комнату заполняет его же запах, так контрастно, но заманчиво мешающийся с Арсеньевским и как в голове позорно не остаётся ни одного веского аргумента, почему это нужно срочно прекратить. — Крысёнок, — слишком сладким тоном зовёт Арс, так что желание воспротивиться такой кличке пропадает так же быстро как и появляется, Антон даже сдерживается и не закатывает глаза. — Опустись пониже, и колени мои обхвати для устойчивости. Арсений ноги сгибает, и Антон чувствует, будто оказывается вновь запертым в клетке. Помешкав, он всё же обвивает чужие колени, и опускает подбородок на свои сложенные поверх них предплечья. Слегка ёрзает, пытаясь устроиться в хоть мало-мальски безобидную позу, но куда там — поясницу уже тянет от вынужденного прогиба, а за бёдра удерживают в непозволительной близости к чужому лицу, ожидая пока Антон наконец уймётся. Унимается и перестаёт копошиться он сразу же, как чувствует мягкие, щекотные поцелуи на ягодицах. Только зарывается в сложенные руки теперь не только подбородком, но и всем лицом, чтобы в них же спрятать и поплывший взгляд, и стыдливое мычание. То ли ещё будет! — подсказывает полузатуманенное сознание. Антон даже неосознанно дёргается, чтоб отстраниться от мажущих по коже безобидной лаской губ, но Арсений, шикнув недовольно, обхватывает его под животом, двигая ещё ближе и фиксируя. — Тш-ш, Антош, выдохни. Я даже ничего ещё не делаю, — мягко наставляет он и гладит второй, свободной рукой по бедру, коленке, спине. Омега что-то коротко невнятно хныкает, затыкается и спустя минуту самостоятельно подаётся назад. Доверчиво. Хотя Антон всё ещё ощущает, что они не на равных: он полностью голый, а Арсений ни одной вещи с себя не снявший, лицезреет самое личное и сокровенное, затащив на себя Антона и уложив в самую откровенную позу! Но только качать права не хочется, да и что-то внутри подсказывает, что будь Арсений раздет, менее неловко Антону бы не было. Он снова чувствует уже более смелые поцелуи и лёгкие, почти шутливые укусы, от которых теперь не дёргается. А после и руку, игриво пробежавшую пальцами от коленки до ягодицы и пригладившую половинку. — Так хочу тебя всего общупать, облапать, везде погладить, — вздыхает и дыханием своим мимолётным щекотит ещё больше, чем нежными, невесомыми касаниями, но Антон только улыбается, не дёргаясь. Он в жизни бы не подумал, что «я хочу тебя облапать» может звучать уместно и даже романтично. Арсений долго не раздумывает и не услышав на свои слова никакого протеста, действительно ладонью его кожу сминает везде, куда дотягивается. Теперь не так деликатно как вначале. Сжимает по очереди бока, заставив слегка хихикнуть от щекотки и поелозить на груди, прям по ткани дорогой рубашки и полусмятому платку; внутреннюю сторону бедра, пригладив полувставший член, на что Шаст отзывается протяжным стоном; по небольшому мягкому животу, который Антон тут же втягивает. И завершает всё несильным, скорее отрезвляющим, шлепком по всё так же призывно отклянченному заду. — Такой напряжённый и открытый одновременно, — с наслаждением возвращается к поцелуям мужчина, наблюдая как немного розовеет после удара кожа. — Расслабься, хороший. А трогать и сейчас не прекращает, ласково сжимая и оттягивая ягодицу, для лучшего доступа. Антон только охнуть успевает, когда очередной поцелуй резковато превращается в размашистый след от языка на том самом порозовевшем месте на одной из половинок. И когда Арсений, сперва пригладив пальцем, следом уже оглаживает его и языком в самом сокровенном месте. Шаст бы хорошенько дёрнулся от неожиданности, но его всё так же крепко удерживают поперёк живота. Но протяжного стона в Арсеньевскую коленку, обтянутую плотным дорогим материалом штанов, под стать пиджаку, всё же не удерживает и даже кусает в неё мстительно, не боясь за вещь. Альфа даже не дёргается, только поддерживает эту негласную шутливую войну: щипает за бедро. И уставше откидывается головой обратно на постель, разминая шею. — Теперь сам. Давай, сюда, Антош, я знаю, что тебе понравилось. Антон не то что бы распробовал. Но Антон точно хочет ещё. Поэтому от обниманий с коленями Арсения приходится отвлечься. Мужчина убирает обе руки, больше не держа его и отдавая полную свободу в движениях. Шаст выпрямляется, совсем отпуская чужие ноги, а после добровольно двигается назад, жалея, что сейчас Арсений не ведёт его, плавно направляя руками бёдра — приходится оглядываться, прикидывая как же устойчиво устроиться, а параллельно ловить довольные прищуры глаз и хитрые ухмылки, блестящие на губах с его, Антона, смазкой. В итоге, кое-как усевшись, замирает. Чуть виляет бёдрами, без слов прося направить и будто вопрошая не уснул ли Арсений за время его копошений. — Сам, крысёнок, — через вырывающийся смешок указывает альфа. Такая нерешительность пробивного юноши и главы чужого клана Арсения веселила. Но верно он когда-то сказал: только у себя и для своих Шастун — неприкосновенный глава, а здесь он просто омега. Ещё и сбитый с толку, явно необычным и сильно смущающим процессом. Обиженно надув щёки, Антон разворачивается полубоком, смотря в бесстыжие глаза. Немного подумав, вплетает пальцы в так старательно уложенную чёлку альфы, а ладонью упирается на лоб, скорее, чтобы Арсений без спросу никуда навстречу не дёргался, чем ища опору. Слегка пружинит на согнутых коленях, убеждаясь, что поза удобная и опускается, так же неожиданно-смело по чужим губам размазывая смазку. Арсений еле поспевает: вытаскивает язык, собирая её, неплохо между прочим для вампира ещё и без течки натёкшую, прикусывает упругую половинку, что вся блестит влагой от неугомонных ёрзаний Антона — как с цепи сорвался, — да всё же подключает руки, растягивая в стороны ягодицы. — Антош? — зовёт Арсений, и омега лениво разлепляет глаза, сощуренные в удовольствии. Оборачивается, чтобы без слов показать, что слушает, но вылавливает только слишком уж хитрый взгляд. Спросить, да даже подумать ничего не успевает. Арсений плюёт прямо ему на промежность и вытягивая язык ловит обратно смешанную со слюной смазку. Антону кажется, что эта картинка будет преследовать его вечно, каждую минуту его дальнейшей жизни. Она стоит перед его глазами и когда он через секунду зажмуривается, промычав «уфтыжсукаблять» одним слитно-длинным страдальческим возмущением. Он выпускает из хватки волосы Арсения, поняв, что ограничением только больше подстрекает альфу на подобные выходки, но Арсений не унимается и после этого. Возвращает всю скопившуюся влагу, мешая с новой и растягивая влажно-вязким мазком языка по всей промежности. Антону кажется, что он даже в течку не испытывал такого желания и так не тёк, как сейчас. В конец становится плохо, когда Арсений вставляет язык и тянет опуститься ближе, призывая Антона самостоятельно насадиться на него. Сейчас Шаст сильно жалеет, что лишился опоры в виде сложенных рук на чужих коленях, потому что приходится опираться на собственные бёдра, а те и так еле поддерживают его хрупкое равновесие и не ходят ходуном. А ещё очень хочется куда-то спрятать лицо. Антон пытается двигаться плавно и ещё минут пять ищет как удобнее насаживаться на чужой язык. В итоге всё снова оказывается в руках Арсения — Шаста мягко обхватывают за бока на уровне талии и двигают в комфортном темпе. То вжимая в лицо и заставляя буквально объезжать его, пачкая Арсению подбородок, нос и щёки в сладковатой липкой субстанции, то отстраняться, ждать и наслаждаться, пока Арсений вылизывает его начисто, чтобы заново начать. Хлюпы, причмокивания и жадные сглатывания слюны, смешанной с густой смазкой, кажется, будут так же ещё долго помниться Антону, если вообще когда-то перестанут шуметь в ушах долбаным ультразвуком. А Арсений сыто улыбается. Снимает его с себя, всё так же помогая руками дрожащим обессиленным бёдрам Антона, перетаскивая одну его ногу обратно через свой торс, давая опуститься и развалиться на кровати, чтобы самому подняться. Недолго разминает пальцами шею, облизывается и, вспомнив про смятую салфетку на груди, вытирает щёки, подбородок, нос и напоследок с особым наслаждением промакивает губы. Антон, наблюдая за всем этим действом, невольно проводит параллель: точно так же Арсений промакивает губы своим дурацким платком после испития крови жертв. И выглядит так же безмятежно и преспокойно. Откидывая салфетку обратно на тумбу, Арсений возвращает всё внимание ему. Устраивается между разведённых ног, оглаживая их широкими мазками ладоней, разглядывает всего. И красные от укусов пухлые губы, и растрёпанные тёмно-медовые кудряшки в жёлтом свете настольной лампы, и мокрые уголки глаз, блестящие от переизбытка эмоций. Арсений бы любовался этой картиной бесконечно, но Антон, поелозив задницей по простыне под собой, вскидывает бёдра, привлекая внимание к всё ещё стоящему члену. Альфа накрывает его тело собой, опираясь на локти по бокам от головы, и целует в губы, уставшие, влажные, но всё такие же сладковатые и манящие. Прикусывает пухлую нижнюю, оттягивая и призывая пустить глубже, сплести языки, буквально дать вылизать рот, на что Антон недолго сопротивляется, кусаясь в ответ. Мужчина помогает ему устроить ноги на своей пояснице, а после притирается пахом к его собственному — всё ещё в одежде, отчего плотная шершавая ткань больно-приятно трётся о разнеженную кожу, даря хоть какую-то долгожданную стимуляцию, и Антон распахивает рот, протяжно застонав. Арсений пользуется моментом, улыбаясь в губы и захватывая его язык, с довольным причмокиванием углубляет поцелуй. Антон долго насладиться победой не даёт. Вплетает обе руки в его растрёпанную причёску, легонько перебирая и подёргивая пряди, но намёка Арсений не понимает, — присосался, кровопийца, — и отстраняется только когда получает пяткой в поясницу и нетерпеливое: — Раздевайся уже, ну! Арсений, чмокнув напоследок у уголка губ, всё же поднимается. Шастун раскидывает руки в стороны и удовлетворённо сглатывает, наблюдая как сначала с широких плеч на пол летит пиджак, а после из-за растёгивающихся в спешке жилистыми руками пуговиц, показывается красивый мужской стан. Прервавшись от облизывания альфы взглядом, Антон цепляет по очереди чужие руки, снимает блестящие запонки и, складывая их на тумбочку, сам стягивает с него рубашку. Арсению приходится отстраниться, чтобы быстро выпутаться из штанов и белья, но Шаст взгляда не сводит и на секунду. Поэтому когда Арсений лезет в карман снятых брюк, а через секунду в его пальцах блестит квадратная фольгированная упаковка контрацептива, омега реагирует моментально. Подбирается и уже распахивает рот для возмущений, но Арсений опережает: — Мне Юля передала его, когда руку пожимала. Они с Серёгой те ещё сводники, не бесись. Правда не мой, никого я изначально не планировал… — Ой, заткнись, — ворчит Шаст, которому даже слова сначала вставить не дали. Но видно, что после объяснения его лицо становится попроще. — Я не про это. — А про что ещё, хороший? — дразнит Арсений: точно не верит, что Антона не волнует, для кого он носит с собой презервативы. — У нас такое, — тыкает в блестящий квадратик пальцем, поморщившись, — не одобряется. Сильно не одобряется. Я бы даже сказал под запретом. — Да? А мне рассказывали, после свержения твоего прадеда у вас не так жестоко отвергаются прелести цивилизации. Или ты так же держишь клан в ежовых рукавицах? — Нет, но… Беременность у нас и так слишком редкое явление, а чистокровные вампиры вообще… Арсений бы спросил, что думают у них в клане по поводу похождений их главы и ещё одного большого городского искушения в виде самого альфы, но вовремя меняет ход мыслей и выпаливает удивлённо: — Ты хочешь от меня вампирят? Антон резко затыкается, смотря на него как на умалишённого. Конечно, прям сейчас готов тройню родить! Но как объяснить Арсению, что ему всю жизнь и во всех аспектах ставили неоправданно жёсткие ограничения, — он, может быть, и подавляющие таблетки и обезболивающее в течку принять бы не отказался, — но теперь переступить в себе все запреты и устои, под которыми он, фактически, всё ещё обязан находиться и тем более, как глава, им первый следовать — становится схожим с предательством и всем им неосознанно отвергается, как будто он тянет руки к огню. Не готов он просто, воротит. От самого себя и количества уже необратимо нарушенного. — Ладно, будем без него, — видимо, правильно считав причину заминки и решив, что сейчас не время углубляться в самокопания и логику Антона, уступает Арс и откидывает ненужную вещь вместе со штанами на пол. Всё же Антон прав — дети у вампиров явление редкое, риск действительно слишком мал, чтобы разводить трагедию. Наконец освободившись от одежды, он снова накрывает собой омегу, целует задумчиво поджатые губы и ныряет к шее, чтобы отвлечь Антона от явно не туда зашедших мыслей. Шаст возвращает пальцы в лёгкие завитки чёрных волос на затылке, но отвлечься обратно уже сложно: одна мысль о собственном клане, жизни в строгой семье, всех его проступках, на которые он идёт осознанно, зная, что совесть ему припомнит, — заставляет неуютно ёжится. Ведь сейчас ясно накрывает осознание: он в городе, на чужой территории, и над ним не абы кто, а фактически недруг — он же знает, какое в их клане отношение к Арсению и всем городским, какие далеко не лестные вещи говорят и думают про здешних вампиров близкие Антона. И ведь эта интрижка действительно не зайдёт никуда дальше, о ней никому нельзя будет рассказать, даже Диме, близкому другу! И какой он вообще глава после такого? Если узнают, точно же сочтут за предательство! Может, даже свергнут. А он с самого начала только как лучше хотел, сам на рожон полез, никого не тащил на разборки, только во благо клана действовал, разобраться хотел. Да он вообще рассматривал вариант, что ему тут голову скрутят за недружелюбное вторжение и попытку что-то предъявить! Но всё равно полез в это. Просто всё изначально зашло не туда, когда вместо жестокой расправы или серьёзных угроз Антона попросил убраться с территории не хилый такой и не «убогий этот глава городских» альфа. С каждым разом пытаясь вывести которого — на диалог или из себя, — Антон убеждался: страшный образ был просто буйным воображением, подпитанным сплетнями и откровенной клеветой. Потому что в Арсении, пусть и была какая-то добрая доля ебанцы, непредсказуемости, вместе с тем были и все качества, полагающиеся хорошему главе: сдержанность, твёрдость, сила, рассудительность. А не те приписанные ему — несправедливая жестокость, глупость и нечестность. Антон будто всё время был наслышан о ком-то другом. Только это же не отменяет того, что Антон сорвался на запретный плод, который был ему не предназначен, ради недолговечного удовольствия и обязательно будет из-за этого страдать. — Антош, — зовёт мужчина, видимо, уже не первый раз и ладонями обхватывает нахмуренное лицо, заставляя на себя посмотреть. Стоит чужим глазам проясниться, продолжает: — Прекрати думать, слышишь? И летать где-то в облаках. Смотри. Арсений берёт его руку и под настороженным пристальным взглядом целует тыльную сторону ладони. Антон вскидывает брови, не понимая к чему он ведёт. — Вот это — здесь. Это реально. А всё остальное, про что бы ты там не задумался — только у тебя в голове, — пригладив за ухо кудрявую прядку, осторожно объясняет Арсений. — И сейчас не имеет значения. Не игнорируй меня, хорошо? Ты же хочешь этого со мной? Антон что-то страдальчески мычит, будто боясь признаться самому себе, но всё же отвечает, следуя просьбе не игнорировать: — Да. — У тебя кто-то есть там? Антон оскорблённо возмущается: — Только если куча людей, которые считают тебя Иудой. Я не изменщик! Арсений улыбается и, кидая искреннее «прости, прости» в очередном смешке, покрывает его лицо мягкими поцелуями. Антон как ни странно действительно переключается и очень скоро выгибается в удовольствии навстречу, когда поцелуи и дурашливые, щекотные укусы спускаются на шею, ключицы, плечи. Теперь он каждой клеточкой тела чувствует то, что мужчина заставил его озвучить: он хочет. С ним, здесь, сейчас — хочет. И Арсений продолжает аккуратно распутывать клубок его переживаний, одновременно с этим завязывая крепче совсем иные узлы — внизу живота каждым нежным движением. Антону казалось, они где-то перепутали: вот так неторопливо и невинно должно было всё начинаться, так и не сказать, что Антон лежит уже вылизанный, готовый и сильно возбуждённый, чему на удивление даже лавина переживаний не смогла помешать. Арсений выпрямляется, целует его коленку, и только сейчас Антон опускает поплывший взгляд и видит стояк альфы. Ровный, с розовой, блестящей выделившимся предэякулятом головкой. Завороженно смотрит как мужчина собирает вязкую жидкость ладонью, а после растягивает по всей длине. Теми же влажными пальцами лезет Антону между ягодиц, вставляя сразу два пальца и собирая естественную смазку со стенок, разминая их, хотя Антон уже и так податливый до предела. Покидает расслабленное лоно, мазнув по всей промежности мокрыми пальцами, и ещё раз подцепив пальцами его под коленом, помогает Антону одну ногу сильнее отвести, раскрыться доверчиво, не препятствовать, не сжиматься. — Антош, поцелуй, — наклоняется к лицу, ластится к щеке, будто кот ласку у омеги выпрашивает. А Антон и целует. Невинно в губы чмокает, кусается, не зная как ещё всю гамму эмоций, беснующихся в груди, передать. И сам же углубляет, оглаживая чужой язык, сплетаясь с ним в шутливой борьбе. Ногой, лежащей на пояснице, Арсения подталкивает, разрешая, и следом же в рот чужой воет жалобно, длинно. Альфа его оглаживает, пролезая под талию одной рукой, другой наглаживая внутреннюю сторону напрягшегося бедра. Антон елозит, смиряясь с лёгкой болью и давлением с непривычки. Арсений выскальзывает, давая немного выдохнуть, опускается, выцеловывая грудь, ключицы, губами сминает торчащие соски, на что Антон выгибается и скулит. И, продолжая отвлекать, вновь направляет рукой член, осторожно погружаясь головкой. Шаст принимает, только шумно охнув и сжавшись неосознанно. Расслабляется только когда Арсений с бедра скользит рукой на его собственную возбуждённую плоть, гладит размашисто, одновременно плавно с оттяжкой двигаясь внутри, с каждым разом глубже входя, растягивая. И грудь его обласкивать не забывая, вскользь царапая клыками соски и следом же мокрые следы языка оставляя, будто прося прощения. Арсений испускает довольный низкий стон, когда наконец входит до яиц. Выпрямляется, вновь над Антоном полностью нависая, целуя в лоб под чёлкой, за ухом, в скулу. И вжимается как можно глубже, бёдрами притираясь, смакуя момент. Растягивать надолго уже не было сил: обоих и так крупно потрясывало от длительного возбуждения, а сейчас, возведя ощущения в абсолют, организм требовал только одного — омегу повязать. Где-то на задворках сознания маячила также механическая, инстинктивная мысль о метке, но Арсений компенсировал желание привязать к себе Антона тем, что влип в него буквально всем телом, удерживая за поясницу, вылизывая шею, двигая бёдрами в наконец смелых, решительных толчках. Антон льнул навстречу так же невменяемо и желанно. Как мог подавался тазом в смазанных встречных движениях, руками мял и царапал Арсению плечи, обхватывал шею, прижимаясь к крепкой груди. Ноги то стыдливо раздвигал, раскрывая себя целиком, то закидывал, до синяков жёстко обнимая чужой пояс. Арсений, почувствовав, что близок, становится резче, буквально втрахивая в мягкий, но пружинящий матрас, срываясь на мелкие, глубокие фрикции. Узел уже ощутимо рос в основании, но Антон так разбалдел под ним и расслабился, что только замычал довольно и неконтролируемо выпустил клыки, оскалился. Те красиво выделялись на фоне ярко поалевших губ — альфа залип за наблюдением за его бесстыже распахнутым ртом, из которого один за другим рвались стоны на протяжных выдохах и какие-то умоляющие просьбы без конкретики. Рука сама полезла обхватить его возбуждение, усилить ощущения до максимума и, стоило всего пару раз провести по члену омеги, как он уже всем телом выгнулся, сжав пальцы на ногах и плечи мужчины ладонями, замычал особо звонко и через пару секунд опустился обратно на кровать, раскинув руки в стороны — обмяк с крайне довольной улыбкой. Арсений кончил следом, когда двигаться стало совсем сложно из-за узла, внутри стало особенно тесно и приятно, а лицо Антона выражало крайнюю степень удовлетворённости. Желание развалиться на кровати и как можно крепче прижать к себе Антона превышало все остальные, и Арсений не нашёл ни единого аргумента против его осуществления. Осторожно переложив обе его ноги в одну сторону, он, не прерывая вязку, устроился сзади, расцеловывая манящие, выпирающие позвонки у шеи и голые плечи. — Надеюсь, ты не сбежишь по-английски, стоит мне потерять бдительность. Потому что ехать разыскивать тебя в ваших дебрях, знаешь ли, не предел моих мечтаний. — Зачем тебе меня разыскивать? — Ну я ведь должен тебе ещё минимум два свидания, — оставляя на загривке очередной влажный след губ, возвращается к тому же заигрывающе-серьёзному тону, что был в ресторане. Антон в ответ только молча придвигается к его груди и почти сразу закрывает глаза, задремав. Арсений до утра не смыкает глаз. Как таковой усталости вампиры не испытывали, но сон иногда помогал перезагрузиться (как минимум, мыслям), выпасть из реальности, потянуть время. Антон мог хотеть избежать разговора, забыться, а мог просто переэмоционировать и, если не восстановить силы, то хоть сэкономить — учитывая, что пропустил последнюю охоту и давно не питался. Каждый из вариантов Арсения не сильно радовал. Кроме, пожалуй, одного. Часто в паре — именно так выражали доверие.