Твоя колючая шинель

Прошла ещё неделя. Последняя их совместная неделя. Арсений уехал. Опять на фронт, воевать и спасать СССР от захватчиков. Он же изначально ради этого и шёл на войну. Но сейчас в груди неприятно колет. Попов понимает, что расстаётся с Антоном надолго. Если выживет, конечно. А если нет... Антон не хотел думать об этом. Он просто плакал, понимая, что Арсений делает правильно. Он идёт на дело, за которое не вознаградить ни одной наградой, ни одним словом не похвалить так, чтобы точно за это дело получить в полной мере должную благодарность. Но лётчику не было нужно что-то материальное. Деньги, слава, какие-то ценности — зачем? Вознаграждением за всё это ему была положенная на собственную грудь нежная и тёплая омежья рука, искрящиеся гордостью и слезами глазки, поцелуй в губы и щёки, а также слова "я верю в тебя". Больше ему ничего не нужно было. Предоплата была сделана и мужчина смело отправлялся на задания, прикладывая руку к сердцу и слыша его чечётку. Он помнил те слова, сказанные ему шёпотом перед самым поездом и бил по фашистам не жалея. Он воевал за Союз, за мир и за Антона, что ждал его в том же госпитале в небольшом селе и тихо плакал в подушку по ночам. Антона многие альфы приглашали на свидание, но он никогда не соглашался. Не посмел бы так поступить с человеком, которого так любил. За неделю перед отъездом произошло много всего разного. И ни одну деталь Шастун бы не позволил выкинуть из сердца вон, отдаваясь другому. Он ждал, терпел насмешки, терпел все "да не вернётся твой Арсюша, найдёт себе девочку какую-нибудь и женится там же после победы". Ждал, страдал от одиночества. Попов не поставил метку. Он понимал, что лучше не делать этого. Разлучившись, оба бы безумно страдали и пытались бы найти друг друга через колоссальные расстояния. Как минимум до тех пор, пока метка бы не заросла. Через пять месяцев измученному и разбитому морально омеге пришло письмо. Здравствуй, дорогой мой Антоша! Прости меня, что не писал ранее. Было очень сложно, но справился. Сейчас уже почти нет на территории СССР фашистов. Я опять был ранен. Положили в местный госпиталь, лечили долго. Каждый раз вспоминал твои руки и мечтал, чтоб эти перевязки делал именно ты. Скучаю невообразимо, но наверняка скоро уже буду забирать тебя из госпиталя и везти в Омск. Я надеюсь, что ты не нашёл мне замену, пока я здесь. Не сомневаюсь в тебе, ты бы так вряд-ли поступил, но мало ли что. Ты, вообще, как там? Как успехи у тебя? Нет рядом немцев? Не обижает никто? Написал бы больше, но надо идти к самолёту. Новое задание, последнее на нашей территории. Потом взашей гнать будем их. Жду момента, когда тебя увижу. Поцелую, обниму, метку тебе поставлю. А пока временно прощаюсь. До свидания, Антон! Твой Арс. Получив письмо и прочитав его Антон разрыдался, чуть не смазав слезами все чернила на бумаге. То ли от радости плакал, то ли ещё от чего-то. Вспоминал проведённые вместе дни в тех развалинах. То, как Арсений был тяжело ранен и еле дышал. Потом ему становилось всё лучше, он говорил. Потом заново на ноги встал. Потом спас его... А в госпитале уже в темноте подошёл и тихо, будто что-то сверхсекретное хотел сказать, задал вопрос: —Тоша, ты будешь моим омегой? И несмотря на тихо произнесённые слова был настолько будничный тон, будто он ему про погоду на улице сообщает. Антон ответил не сразу. Простоял немного в ступоре, тряхнул головой и попросил вопрос повторить. "Может, я ослышался?" Не ослышался. Со вздохом он опустил глаза, обнял альфу и еле слышно прошептал "конечно". Лучше поздно, чем никогда, верно? Но Арсений особо и не поздно был. Вот если б он в этом самом письме только предложил, то тогда было бы поздно. А он успел. Успел связать с Антоном канат судьбы, который вряд-ли развяжешь.