Две клятвы

      Давным-давно, на пустынном берегу где-то в Бискайском заливе он видел, как прибой светится переливистыми голубыми огоньками. А ещё раньше, когда он был ребёнком, ему нравилось ловить светлячков. Он часто возвращался к воспоминанию, где он медленно, бережно пробирается сквозь осоку до самого дома, не в силах оторвать глаз от волшебного, живого свечения в своих ладонях. Вест-индийские звёзды тоже казались ему живыми, будто такие же светлячки расселись на тяжёлом бархатном пологе, и отголоски их струящегося сияния загорались в мирной воде за бортом. Свет, казалось, стекал по такелажу и разливался по всей палубе. Он направился к левому борту.       Угли дотлевали в камине. Последний постоялец, пьяновато шаркая по песку, доплёлся до лестницы и отправился в свою комнату. Хозяйка хлопотала на кухне, довольно шумно обращаясь с посудой. Хозяин же таверны окинул уставшим взглядом опустевший зал, отложил костыль в сторону и стал неспешно набивать трубку. Не успел он её раскурить, как кто-то забарабанил в дверь. Долговязый Джон прорычал с трубкой в зубах пару крепких слов, взял костыль и заковылял через весь зал к двери. Обычно передвигался он куда проворнее, подпрыгивая на каждом шагу, но сейчас единственным, на что хватало его сил, в первую очередь душевных, было тяжело наваливаться на костыль и еле приподнимать свою ногу от пола.       Он был абсолютно один. Где-то там, в брюхе шхуны, спала команда, люди храпели, было душно и темно. Тут же волшебный живой свет изливался ему на плечи и на руки, блестел на волосах, окутывал и поглощал его с головы до пят. Дышалось легко, он стоял и смотрел на небо.       Сильвер отворил дверь. Завёрнутый в потрёпанную моряцкую куртку, перед ним стоял человек лет от силы тридцати, ростом на голову ниже самого Джона, с обветренным лицом и изрядно выцветшими от солнца русыми волосами.       — Джек, чёрт тебя дери! Давненько не захаживал!       Джек неловко усмехнулся, но ничего не ответил.         Хозяин пригласил запоздалого гостя небрежным жестом пройти в зал.       — Что же вы, мистер Эрроу, — с иронией продолжил Сильвер, грузно ковыляя за Джеком, — притащились на ночь глядя в «Подзорную Трубу»? Сам же мне говорил после моих откровений, что больше за один стол с пиратом не сядешь. Пусть и бывшим.       Джек бросил мрачный взгляд на одноногого трактирщика и тотчас опустил глаза, так и не проронив ни слова.       — Ну садись, коль пришёл, — Сильвер, быстро приободрившись, в два прыжка оказался у стойки, за которой была припасена бутылка с весьма недурным ромом.       — Знаешь, Джон, почему я вернулся в «Подзорную Трубу»? — спросил дрожащим голосом Эрроу, будто опасался, что Сильвер может в его глазах разгадать нечто сокровенное.       — Чтобы неплохо выпить, разве нет? Ну и чтоб выговориться, — с ухмылкой произнёс тот и достал две кружки под пинту. Что-то в голосе трактирщика показалось Эрроу слишком многозначительным. Этот голос, казалось, набухал и разрастался в голове Джека, пока не начал давить изнутри на каждый дюйм его черепа и не превратился наконец в размытый крик, который, к счастью, так и не вырвался из его горла. Джон услужливо поставил перед ним кружку рома. Всё ещё дрожащим голосом, сжимая кружку в ладонях, Эрроу решился ответить на собственный вопрос, но и тут его хватило лишь на намёк:       — Оба мы с тобой висельники.       Пламя маленькой свечки, которая стояла на столе, дрогнуло, и большая капля воска скатилась в надколотую миску, что служила ей подсвечником.       — Упаси Боже! — воскликнул одноногий, наливая и себе. — Тебе-то что в петлю не терпится? Ты же не разбойник и не негодяй, ты добрый моряк, пускай пьяница и Молли. Ни то, ни другое для нашего брата не редкость.       Эрроу ждал, что Долговязый сделает что угодно: вышвырнет его за дверь, рассмеётся, тотчас же станет угрожать, что всё и всем расскажет, если Эрроу не... что угодно. Но нет, Сильвер так легко взял и вытащил ту самую тайну, которая тяготела Эрроу без малого всю жизнь, что тот, вместо того чтобы вздохнуть с облегчением, почувствовал, что его беду, да и его самого, превратили в обыденность, в мелочь.       — Уж прости, Джек, я всё-таки не вчера родился, — пробормотал Сильвер, то ли оправдываясь, то ли, наоборот, хвастаясь своей осведомлённостью. — Да и дело это твоё, не знаю, правда, почему оно тебя так гложет. Из любви люди жить хотят, старина. А ты сам на плаху лезешь.       — Ты, может, и хочешь. — буркнул в ответ Эрроу. Для Джона всё всегда просто.       — Да, я жить хочу. Был бы и ты джентльменом удачи — не корил бы себя за ерунду.       Эрроу громко сглотнул ром — казалось, будто вместо рома в его горло льётся морская вода, обжигая солью всё на своем пути. Джон не осудит, но и не поймёт.         — Я не такой как ты, Сильвер. Если живёшь разбоем, то любой плотский грех для тебя и вправду ерунда.       — Грех, не грех... — Долговязый Джон отпил из своей кружки с неприкрытым удовольствием. — Всё-таки кое в чём мы с тобой похожи, дружище. И не тем, что оба висельники. Этот мир не для нас. Я родился там, где дети подыхают чаще крыс, а ты, Джек, родился таким, что тебе добрую половину всего человеческого сам Господь запретил. Против нас сама судьба, а мы всем назло ещё барахтаемся. Я давным-давно поклялся, что хвататься за жизнь не перестану никогда, хоть на эшафоте, хоть катись на меня самый огромный вал!              — Нет, Джон. Именно поэтому мы с тобой и не похожи, — еле слышно прошептал Джек и хлебнул рома. — И похожи не будем никогда. Я за жизнь хвататься не стану, если это нанесёт вред другим. У меня есть своя клятва.       Эрроу замолк. Джон хотел отшутиться, но ничего не лезло в голову, видать, из-за выпивки. Вязкая тишина окутала трактир, камин давно потух, а свеча, что стояла на столе, почти растаяла. Джон было отвёл взгляд, но тут Эрроу упал на стол и разрыдался так, что казалось, весь трактир сотрясается вместе с ним.       Джек пытался что-то сказать, но судорожные всхлипы обрывали его слова. Сильвер смог разобрать лишь одно: «Чтобы никто не пострадал».       Он помнил его живым — чуть курносым, рыжим, с веснушками, которые густо покрывали плечи и так же густо спускались по рукам и ногам, редея лишь на запястьях и лодыжках. На левой щеке — то ли шрам, то ли ожог, что-то из детства, без которого его лицо было бы абсолютно другим. Тонкие бледные губы — рыбьи, как ему показалось когда-то давно. Угловатый подбородок, который никак не вязался с тонкой, почти девичьей шеей — из-за неё ирландец казался слишком хрупким для моряка. И запах у него был не морской и не моряцкий, а совершенно другой, похожий на чёрную патоку.       Моряк имеет право не жениться. Скажут, он любит только море или будут думать, что у него в каждом порту по женщине. А он тем временем будет шляться по потайным притонам и зазывать под мост молодых служивых. Но Эрроу такой жизни не хотел.       — Знаешь, Джек, когда мне было лет шестнадцать, капитан Инглэнд впервые поставил меня в абордажный отряд. Поначалу я всячески противился, пытался сбежать, даже утопиться. Потом то ли зачерствел, то ли смирился с тем, что раз с раннего детства я пират, значит, перед законом мне не очиститься никогда, и потому путь мой лежит либо в абордажный отряд, либо на плаху. Старуха моя тоже, если бы не была хитра да не умела стрелять из фузеи, оставалась бы до конца своих дней не важнее кухонной утвари. Так что у нас с ней клятва на двоих одна — любой ценой отвоевать своё место в жизни. Тебе, братец, не понять, да тебе это и ни к чему.       Пламя свечи дрогнуло так, будто по залу пробежался порыв ветра. Но ветра не было.       Ирландец Брендон был сыном сапожника, а сам пошёл в моряки. Отец забил его до смерти, узнав про Джека.       Брендон недавно сошёл на берег, ну а сапожник должен был отправиться в Клифтон. Светило солнце, горожане спешили на воскресную службу. Эрроу нырнул в бурную толпу, и, будто в рядах праздничного шествия, прошёл по главным улицам города, но свернул в переулок, потом ещё один, потом ещё, пока не оказался на пороге заветной мастерской. Он тысячу раз представлял себе долгожданный миг, когда наконец ни море, ни старый ирландец не встанут на его пути. Когда наконец отворится дубовая дверь с зелёной облупившейся краской, на которой он столько раз с нежностью останавливал взгляд, проходя мимо; когда он увидит любимые глаза, будто таящие в себе волшебный живой свет бискайского прилива и светлячков из детства; когда прижмёт его к себе, когда наконец растворится в его поцелуе, когда... Он постучал, дверь открылась. Он было хотел его обнять, обрушиться на него, как белая волна , но Брендон увернулся и грубо вытолкнул Эрроу за дверь. Послышался звук замка, оборот, ещё оборот и тишина. Джек замер в смятении. Тут из мастерской послышалась ругань, затем крики. Кричал Брендон, пусть его искажённый страхом и болью голос теперь было не узнать. Эрроу изо всех сил начал бить в дверь. В доме стало тихо.       — Так выходит, клятву свою ты не сберёг. Что бы ты там себе не напридумал, я не верю, что ты действительно приложил руку к чьей-то погибели. Это бы я сразу распознал, будь уверен.       — Джон, каждый, кто захотел бы сблизиться со мной, ввязался бы в рискованную игру. Да и ради чего? Жизнь свою я смолоду пропил, я не красив, и денег у меня толком не осталось. Я бы и сам положил этому конец, но всё-таки я хочу умереть как моряк, а не как пьяница.       Сильвер задумался. Джеку это показалось притворством.       — А знаешь что, приятель... Скоро я отправляюсь в плаванье коком. Жизнь на суше моё здоровье не балует, да и не молод я — хочу напоследок проститься с морем. На борту будет несколько моих старых друзей, но ты не подумай на них, они люди порядочные. Нанял нас всех один сквайр из местечка в пригороде — чёрт его знает, зачем он сповадился идти на шхуне до Вест-Индии. И капитан там надёжный, бывший военный. Не хватает как раз штурмана. Пойдёшь?       — Сильвер, я...       — Ты сказал, что хочешь умереть как моряк. Это я могу устроить. Понимаю, ты действительно боишься позорной смерти в петле, а ещё больше боишься навредить тому, кого любишь, кто бы то ни был. Поднимайся на борт, там и решишь, будешь ли и дальше волочить этот крест или выберешь себе достойную смерть.       В робком пламени угасающей свечи лицо Джона казалось воистину дьявольским. Он был совершенно спокоен. Джек подумал: именно так, должно быть, и смотрит на тебя Сатана, когда заключаешь с ним сделку. Холодная дрожь пробежала по его спине. Он не хотел ни плыть в Вест-Индию, ни умирать по указке Сильвера. Старый пират казался ему теперь воплощением потусторонней силы, которая норовит затащить его в гроб. Он сглотнул, сжал кружку еще сильнее, и, уставившись на еле горевшую свечу, выдавил:       — Я согласен.       Он выпил ещё. Огонёк свечи вздрогнул в последний раз, и фитиль утонул в расплавленном воске. Стало темно. Джек представил, как рот Сильвера растянулся в мрачном оскале.       Абрахам Грей тоже рыжий, тоже ирландец. Не хватает лишь шрама на щеке. Влюбился ли штурман Эрроу в него, так быстро позабыв Брендона? Или, наоборот, Эйб всего лишь был похож на его погибшего возлюбленного? Или, может, он просто предпочитал рыжих? Всё это было низко и так недостойно их обоих — Эрроу ненавидел себя за это. Но каждый раз, как Грей оказывался рядом с ним на палубе или в кубрике, у него сбивалось дыхание и дрожали руки.       На борту «Испаньолы» Эрроу ни секунды не провел в трезвом виде — Сильвер постоянно снабжал его выпивкой. Капитан был им недоволен, но Джеку было всё равно. Если бы не Грей, то Эрроу бы давно привёл свой план в исполнение. Когда рядом был рыжий плотник с тем самым светом в глазах, умирать не хотелось.       В ту ночь вышло так, что на вахте был не кто иной, как Грей. Эрроу стоял у штурвала. Со стороны он выглядел непринуждённо, может даже развязано, но его сердце отчаянно колотилось. Руки тряслись, голова шла кругом, и не от рома. Отзвенела третья склянка. Именно сейчас Джек подумал одним быстрым движением разбежаться и перескочить через борт, раз и готово. Все скажут, что это несчастный случай, даже если услышат всплеск за бортом. И не слишком-то и будут жалеть запойного пьяницу. Капитан Смоллетт, может, даже вздохнёт с облегчением. Он закрепил штурвал тросом. Ещё секунда — и совершил бы затеянное, но вместо этого развернулся и шагнул навстречу Грею.       — На каждого утопающего есть своя соломинка, — заявил он пьяным голосом и подошёл ближе. Должно быть, Грей что-то ему ответил. Штурман уже не слышал его. Кровь бешено стучала в висках. Он притянул Эйба к себе и был готов поцеловать его, но остановился. Тот не сопротивлялся — то ли он и сам этого хотел, то ли так перепугался, что оцепенел на месте.       — Мистер Грей! — послышался с лестницы голос капитана Смоллетта. Джек разомкнул руки. Эйб тотчас выскользнул из его объятий и бросился к Смоллетту, словно пёс, которого окликнул хозяин.       Штурман Эрроу подошел слишком близко к тому, чтобы во второй раз нарушить клятву. И если бы Абрахам Грей ответил ему взаимностью или хотя бы согласился провести с ним ночь, то и на юного плотника легла бы тень виселицы. И тогда, может, когда-то на рассвете ему пришлось бы взбираться по деревянным ступенькам навстречу палачу, под взгляды толпы, каждый из которой видел бы в нём, милом юноше, гнилую, погрязшую в разврате тварь. Пусть уж лучше он всё расскажет капитану Смоллетту и запомнит Эрроу как сумасшедшего, который пристал к нему по пьяни. Джек не стоил риска.       Он направился к левому борту.

***

      «Испаньола» скрылась из виду. Было холодно, всё холоднее и холоднее. Судороги прекратились. Он чувствовал, как силы совсем покидают его. Он смотрел на небо. В звёздах видел он и светлячков, и глаза Брендона, и такие похожие на него глаза Эйба. Он проваливался, огни блёкли. Последнее, что он почувствовал, было то, как морская вода закралась наконец ему в рот, будто возвращая ему тот самый поцелуй, которого лишила его клятва.