Живая музыка

      Небольшая комната элиты была болего похожа на кинотеатр, чем привычный банкетный зал. На экране транслировались игры на выживание, вся их суть на деле состояла из простого везенья и симпатий верхушки. Всем членам клуба, который ныне расположился в зале, было выделено по мягкому дивану, обитому медвежьей шкурой.       К каждому из диванчиков был приставлен небольшой столик с вычурной лампой. Его плотный плафон пропускал сквозь себя лишь красное свечение хотя на деле был выполнен из чего–то бежевого. Некоторые рассеиватели даже содержали рисунки. По левый локоть от каждого диванчика стояло по одному официанту. Все сплошь как один были одеты в молочно–белые рубашки и черные брюки с эмблемой заведения.       На самом дальнем из восьми диванов сидел, нет не так, восседал Пак Сонхва. Наследник крупной сети медицинских организаций от маленьких аптек для самых бедных до стоматологических клиник в центре города. Невероятно умный мужчина лет двадцати восьми.       Его темные волосы всегда были исключительно прямыми, в черных радужках не различался зрачок, но глаза всегда были подведены траурным черным, а губы окрашивала алая помада. Отнюдь не ярко красная, его оттенок больше напоминал хорошего вино, намного лучше того, что он сейчас держал в руке, наблюдая за тем, как один из героев на экране попал в медвежий капкан.       Полупрозрачный объемный темный верх Пака уходит под тугой винный корсет с деревянными вставками и платиновыми косточками. Шелковые черные ленты завязаны в изящный бант за спиной, а из–под корсета струится темная шелковая юбка в пол. Красные каблуки на шпильке добавляли остроты.

Он был царем. Нет! Богом!

      — Хенджун? — прищуривается мужчина, обращаясь к своему официанту. — Очень рад вас видеть, из–за плотного графика мы встречаемся все реже и реже. — дует губы Сонхва.       — Хонджун, Господин. — поправляет гостя парень, — Ваш заказ принести сейчас? — блондин дергает уголками губ.       — Если утка такая же, как вино, которое вы мне подсунули, то лучше ничего не несите. — он мягко гладит официанта по шее, тяжело моргнув длинными ресницами.       — Понял, все будет в лучшем виде. — официант исчезает, а затем возвращается с блюдом.       Запеченная утка тут же заполняет своим ароматом комнатку. В носу приятно щекочет от предвкушения, когда Хонджун снимает баранчик с тарелки.       Птичье мясо украшают маринованные персики, политые острым брусничным соусом. Слюна автоматически начинает выделяться и Сонхва сглатывает. Мужчина прикрывает глаза, вновь заполняя легкие запахом запеченной утки. Он элегантно втыкает вилку в птицу и плавно отрезает себе кусочек с помощью ножа в другой руке. Макает в соус и накалывает кубик персика, после чего вилка исчезает во рту. Нежнейшее мясо тает на языке, соус раскрывает кислинку и в тот же момент контрастирует со сладким персиком. Взрыв вкуса. Возможно, мужчина ходит сюда не столько ради игр, сколько ради потрясающей утки.       — Идеально. — восторженно шепчет Сонхва.       Хонджун стоит рядом с нежной улыбкой, что–то в мужчине рядом его радует. Он работает в этом заведении лишь месяц, Сонхва сначала приходил сюда по четным числам после чего пропал на полторы недели и вот только в конце месяца снова неизменно сидит вдали от всех. Слишком быстро Ким привязался к этому таинственному господину.       Мужчина посещает подобные мероприятия лишь чтобы выгулять один из своих новых изысканных нарядов, от него всегда невозможно оторвать взгляда. Стройная высокая фигура с хитрыми глазами, нежными пухлыми губами и острыми скулами. Он всегда привлекает к себе внимание, несмотря на свою отчужденность.       — Хонджун. — сладко тянет мужчина — Не хотите ли составить мне компанию на скромном банкете сегодня в моем особняке? На мероприятии будет около двадцати человек. Прежде чем вы мне откажете задумайтесь о том, что может дать вам такой билет в высший свет.       — Я знаю, что вы не так просты, каким хотите казаться. Что я буду должен взамен? — шепчет Хонджун.       — Вы не так глупы, это похвально. — он резковато втыкает вилку в мясо, произведя на свет мерзкий скрежет прибора о поверхность коллекционной тарелки. — Я слышал, как вы играли на контрабасе. Думаю, всем известна моя тяга к хорошим музыкантам, а особенно слабость к струнным инструментам. — мужчина хитро–улыбается и бросает быстрый взгляд в сторону парня. — Вам всего лишь придется жить у меня и играть все, что я попрошу на банкетах и за завтраком. Конечно, вас будут кормить, да и комнату вам, впрочем, выделим. — Хонджун нахмурился, и мужчина спешит добавить. — Я не заставляю вас принимать это решение сейчас, но через час игра закончится, и я уйду. — Сонхва выдерживает паузу, — С вами или без вас, Хонджун.       Блондин с зелеными газами погружается в мысли. Такая сделка была бы для него очень выгодна. Хонджун родился у бедной куртизанки, которая его особо то и не воспитывала. Однажды огромный пузатый мужчина заставил его работать на себя, потому что Хонджун не верно определил толстосума жертвой своего воровства. Мужчина был музыкантом и лет ему было под сорок. Он крайне любил контрабас и взялся учить мальчишку такому делу, потому что своих отпрысков не было. В общем то и предложение его очень походило на предложение вышеупомянутого Пака.       — Как зовут? — громоподобно прозвучал голос пузатого.       — Хонджун. — незамедлительно скромно пищал мальчишка.       — Значит так, Джуни. Я буду тебя кормить, а ты учиться играть, после чего будешь играть мне пока кто–то из нас не помрет. — пробасил в тот день мужчина и мальчик тут же закивал, после слов о питании.       Метод своего обучения Хонджун скорего всего назвал бы кнутом и пряником. Детские ручки были слишком крохотны и слабы, чтобы держать такой большой инструмент. Его били смычком по рукам и заставляли зажимать струны до мозолей, зато после этого всегда кормили бутербродом, а иногда и сладкой картошкой. Так он и жил до своего двадцатилетия: играя, воруя и в вечных бегах. Однажды его даже, чуть не забрали на смертоносные игры…        Парень вырос на улице и всю жизнь горел мечтой о нормальном месте для сна. Не о лавочке в парке, а о кровати, да хоть самой жесткой! Удивительно, насколько человечным он вообще остался. Может дело было в его умении видеть прекрасное в мелочах? Закате, еде, чужом смехе… Или в его надежде и вере в светлое будущего? Никто точно не скажет, но на предложение Сонхва трудно сказать «нет». Даже если там будет подвох, даже если Сонхва заставит его снова стереть руки в кровь во время игры на контрабасе. Так или иначе его рост теперь облегчал игру на двухметровом музыкальном инструменте.       — Я согласен.       Как только мероприятие подходит к концу Сонхва первый со всеми прощается, берет под руку официанта и скрывается за тонированными окнами своей машины с личным водителем.       Мужчина и его гость усаживаются на задние сиденья и Пак принимается расспрашивать Кима о том, где же он научился игре на контрабасе. Парень с энтузиазмом отвечает, говорит почти наравне, будто Сонхва теперь его самый близкий друг и никто не даст ему подзатыльника за излишнюю наглость, но Сонхва ничего против и не говорит, морщится лишь на сокращение своего имени, благо Хонджун быстро понимает намек и отбрасывает только фамилию господина, не сокращая имя.       По приближении ажурные чугунные ворота отьезжают в сторону, открывая вид на прекрасный сад. Среди зелени затаились искусные статуи. Женщины и мужчины разных возрастов стояли с закрытыми глазами и опущенными головами. Текстура их тел и одеяний была столь реальной, что хотелось приказать водителю остановиться, выбежать из машины и пощупать гладкие скаты плеч юных каменных дев.       — В доме есть более интересные варианты. — усмехается Пак Сонхва. — Моя свежая «фарфоровая» коллекция.       Вскоре сады сменяются небольшой площадью и на приближающуюся черную машину гордо смотрит старинный особняк. Белоснежные ступени, колонны и арки подсвечиваются теплым светом фонарей. Витиеватые линии замечаются Хонджуном повсюду. Дом опаляет своей роскошью, заставляет терять дар речи только от вида снаружи, что же тогда ждет Хонджуна внутри? Приглядевшись, он замечает изящные каменные руки, обхватившие капитель колонны, среди прочих барельефных изогнутых линий. Арочные своды горят теплом.       — Все в стиле Барокко, Рококо для меня лишком нежен, Готика в сочетании с моими скульптурами в саду и доме пугала бы немногочисленных посетителей. — поясняет Сонхва, перед которым учтиво распахивает дверь дворецкий.       — Как считаешь? — с мужчины одним движением снимают шляпку и стилизованный мундир, пошитый явно на заказ, из велюра.       — Думаю, что ваш дом такой же роскошный, как и вы. — официант оглядывает высоченные потолки.       — Благодарю. — игриво пожимает плечами Пак и хихикает.       Постепенно главный зал заполняется людьми. У каждого из них одна и та же татуировка растения. Скорее всего, если бы в вазах по периметру комнаты не цвели яркие желтые календулы, то Хонджун бы счел черно–белый цветок за ухом каждого гостя за ромашку.       Элита разбредается небольшими группами по интересам: кто–то спорит о победителе в новых играх, а кто–то предпочитает обсуждение моды и изменений среди молодого поколения. На Хонджуна на удивление никто не обращает особого внимания. Он спокойно попивает пунш не до конца веря своей удачи.       — Гости, просим вашего внимания! — звон бокала отражается от стенок зала и все замолкают. — Господин Пак Сонхва! — овации проносятся по помещению.       — Благодарю, Константин. — мужчина входит в распахнутые двери зала элегантно отстукивая каблуками, его прошлый наряд сменился брючным черным костюмом, под пиджаком которого была видна алая сетчатая водолазка. — Спасибо всем, что пришли на прием. Сегодня мы приветствуем нового участника моей музыкальной коллекции, пока без общего перформанса. Но я вполне могу дать сегодня ему сольную партию. — он мягко улыбается бывшему официанту. — Внесите Контрабас! — кричит Сонхва и нежно обнимает Кима за плечи. — Мое сокровище, эксклюзив! — шепчет он на ухо, официант покрывается румянцем, — Поаплодируем Хонджуну!       Под овации бывший официант подходит к инструменту. Холодное потертое дерево кричит новому владельцу о своем вековом возрасте. Смычок быстро оказывается в руках Кима, а двухметровый контрабас на удивление не закрывает щуплого Хонджуна. По залу разносится густой низкий звук, заставляя людей восторженно вздохнуть, когда вибрация достигает их сердец. Бархатный тон чарует, а Хонджун наслаждается чистотой звука. Контрабас звучит особенно богато в стенах особняка, которому предстоит стать домом музыканта.       — Выпьем за его новую главу в жизни! — торжественно восклицает Пак Сонхва и все гости поднимают к потолку стаканы с разными напитками. Хонджуну тоже подносят шампанское, как и хозяину, Ким опустошает свой бокал.       Пока Сонхва занимается своими гостями, Хонджун идет до уборной, восторженный признанием. Кончики его пальцев приятно покалывает, но внимание быстро приковывается к статуям. Фарфоровые куклы ростом с человека изготовлены самым искусным мастером, блондин уверен было потрачено много денег и по стилю всего дома было заметно, что Сонхва одержим искусством и эксклюзивными экспонатами. Он уже хотел протянуть руку, чтобы коснуться хрупкого на вид плеча, как неожиданно до него доносится женский сиплый голос: «Беги» — по коже бегут мурашки.       — Что? — Хонджун замирает с рукой на сердце, сердце громко стучит от страха.       — Беги. — отвечают уже три глухих голоса, вокруг него.       — Что? — уже намного тише произносит Хонджун, в панике поворачивая голову, в попытках узнать откуда же идет звук.       — Беги… — как шипение доносится ему со всех уголков коридора и ему даже мерещится движение пальцев одной из кукол, стоящей под аркой близ уборной. Он была самая жуткая из всех, его фарфоровые ноги по самое колено были закопаны в горшок с лимонным деревом.       И Хонджун бежит обратно в зал, сердце бешено пульсирует в висках, к счастью, испуг быстро проходит, и Хонджун смахивает произошедшее на выпитый алкоголь, однако в туалет он сейчас точно не захочет возвращаться.       — Джуни, милый, будь любезен, подойди ко мне. Скоро начнется перфоманс. — Сонхва протягивает руку к Хонджуну и тот без промедления подает свою. Сонхва крепче сжимает его ладонь своими длинными пальцами.       Свет мигает дважды, прежде чем отключиться, в зал вносят зажженные канделябры и одинокие свечки. Выстраивают полукруг у стены, после чего зал содрогается от звучания альта, лиры и скрипки. Действительно чистые ноты и, как и утверждал Сонхва — все, слившиеся в унисон, инструменты были струнными.       Сначала Хонджун был восхищен талантом вошедших девушек и парня, но когда они выстроились в освещенный свечами полукруг, то застыл, не в силах совершить и малейшего действия. Мысли сменяли друг друга и неслись быстрее течения с обрыва водопада. Он даже не замечает, насколько сильной становится хватка Сонхва, а глаза Пака то и дело поглядывают в Кимову сторону.       Люди перед блондином будто были скрещены со своими музыкальными инструментами. Все они были одеты в белые струящиеся бесформенные ткани, крепившиеся лишь поясами, чтобы удобнее было играть.       Брюнетке справа было не больше двадцати пяти, ее зеленые глаза опустошенно смотрели в стык потолка со стеной за зрителями, а уголки рта стягивали свежие швы. Пухлые губы девушки будто застыли в вечном удивлении, изредка она высовывала кончик языка, чтобы их смочить. Она была скрипачкой и играла действительно на высоком уровне. Смычок плавно летал над струнами, которые в свою очередь выходили из плеча и натягивались к ладони. Ее пальцы неестественно выгибались и даже, вероятнее всего, были сломаны, чтобы дотянуться и суметь зажать струну на собственном запястье, как на грифе. Девушка сильно сжимала челюсть, когда по ее ладони и плечу начала бежать струйка крови от интенсивности музыкальной композиции. Хонджун следил за каждой рождающейся алой каплей, которая торопилась скатиться по руке на белое одеяние либо вообще упасть на ближайшую свечу и потушить ее. Его лицо бледнело, а живот закручивало от неизвестной тревоги.       Рядом со скрипачкой стоял мужчина лет тридцати, его глаза заплыли белой дымкой, по сухому исхудалому лицу бежала одинокая слеза. Он играл на альте, струны начинались от его левой ключицы и шли к запястью. Ему повезло с длинными пальцами, которые без особого труда дотягивались до струн. Однако он неожиданно чихнул и вопрос о том почему же его рот не зашит отпал, у мужчины не было языка и зубов.       Оба человека в свете свечей выглядели невероятно красивыми и одновременно с этим отвратительными. Их руки постоянно были в напряжении, на сгибе локтя была железная подставка для струн, для большего натяжения. Тошнота накатила на Хонджуна, когда он заметил, как девушка подкручивает настроечные винты прямо в своей руке. Она быстро провернула одну из колок и следом на пол капнула кровь. Пульс блондина стучал в висках сильнее с каждой нотой.       Вдруг он услышал арфу. По лестнице со второго этажа спускалась девочка семи лет. Из ее бока выходили семь струн, врезаясь в худое предплечье. Необъяснимая обида накатила на Кима. Девочка ловко перебирала пальчиками меж струн извлекая нежнейшие звуки. Она была блондинкой с голубыми глазами, еще совсем невинным ребенком, который вынужден выступать таким образом перед народом. Хонджун содрогнулся.        Перед ним стояли живые инструменты. Вот что значило — живая музыка.       — Лира. — задохнулся Хонджун узнав, что малютка еще недостаточно подросла, чтобы быть звучной арфой.       — Мои лучшие творения. — томно прошептал Сонхва ему на ухо.       Хонджун часто задышал, он уже и забыл, что хозяин этого места стоит прямо рядом с ним. Его руку обожгло и разряд тока стрельнул по его позвоночнику, Сонхва с восхищением смотрел на ангельское дитя с арфой, продолжая крепко держать локоть бывшего официанта. Хонджун напрягся столь же сильно, насколько вообще возможно натянуть струну перед тем, как та лопнет. Блондин не мог унять начавшуюся нервозность и дрожь своих пальцев. Хозяин особняка должен был стать для него надеждой — последним лучиком светом, но этого не произошло.       Все стало только хуже. Теперь Ким отказывался верить, что и с ним хотят сотворить нечто подобное. Неужели он сам согласился на свое убийство? Как он вообще поверил, что все будет так же просто, как Сонхва обещал? И ведь мужчина не врал, он лишь не рассказывал всей правды.       Желчь наполняла собой глотку. Опустошить желудок! Ему срочно нужно в уборную. Парень быстро огляделся по сторонам и столкнулся лишь с осуждающими суровыми взглядами элиты. Сонхва будто специально отпустил его и Хонджун тут же рухнул на пол, что был начищен до такого блеска, что Ким сразу же увидел собственные вытаращенные от испуга глаза и страх вновь заставил оцепенеть каждую клеточку его тела.       Он кое–как поднялся на ноги, которые все еще не хотели его держать. Колени дрожали, а ступни дергались, будто в странных судорогах от чечетки, однако блондин ускорялся в сторону двери.       Все, с кем он сталкивался взглядом, были исключительно холодны. Восторг в сторону перфоманса, насмешка, направленная к нему, превосходство в чужих глазах. Хонджуна все еще тошнило.       Что же сейчас могут сделать с ним? Его же точно не просто сыграть на контрабасе позвали.       — Поздно. — вдруг прошептал кто–то в коридоре и Хонджун наконец понял откуда шел звук.       Фарфоровые статуэтки не были настоящими статуями, капители колонн не были декором. Это люди и все они сейчас с открытыми глазами глядели на него. Он впервые обратил внимание на их привинченные к полу, ампутированные или засыпанные грунтом ноги. Вдруг ему вспомнились кожаные лампы из кинотеатра, где он работал. Заведению их дарил именно Сонхва и по слухам все они были сделаны из человеческой кожи. Только сейчас Ким поверил в эти россказни.       — Тебе некуда бежать, — мягко протянул Пак Сонхва, но волосы Хонджуна встали дыбом даже на руках. — Контрабас. — громко окончил свою реплику мужчина. После чего низко рассмеялся изредка похрюкивая. Часы вдруг стали тикать так громко, что Ким не слышал ничего кроме, бьющегося в такт, где–то в затылке, сердца.       Хонджун подозревал об этом, но был не готов услышать это так скоро, так резко и так остро. В его сердце разом вошла сотня иголок. Он задышал чаще. Огромный контрабас отличается от скрипки или альта, что уж говорить о лире. Ему было ужасно страшно.       Пока гость размышлял, его успели подхватить под руки и доставить к горящему полукругу. Альт и Скрипка разошлись по сторонам, маленькая арфа встала на стульчик рядом с мужчиной, в центре же стоял операционный стол. Блондина усадили на стул и придвинули к столу лицом к зрителям.       — Я забыл поблагодарить тебя за согласие, так что готов предоставить тебе свою любимую утку с острым брусничным соусом. — Сонхва поставил перед гостем блюдо. — Приятного аппетита, Хонджун. — теперь брусничный соус на персиках напоминал кровь, вытекающую из живых инструментов рядом, а птичье мясо было ничем иным, как человечиной.       У парня все пошло черными пятнами перед глазами, кровь пульсировала в голове, он дрожащими пальцами взял в руки вилку и поднес мясо ко рту, откусил, но проглотить не удалось. Запах еды почему–то был мерзким и его стошнило прямо в тарелку, после чего дворецкий тут же укатил стол в сторону. Сонхва заботливо вытер губы будущего контрабаса салфеткой.       — Почему? — дрогнувшим голосом пролепетал парень, смотря исподлобья.       — Знаешь, что движет людьми искусства? — риторический вопрос, — Вовсе не мотивация или обычная любовь к совершенству, — мужчина запускает свои пальцы в чужие волосы, поглаживая, — Интерес и одержимость собственной идеей.       — Но вы не художник. — хрипит Ким, его плечи дрожат.       — Верно, однако я — ученый. — мужчина ласково поднимает его подборок, оценивающе рассматривая лицо. — Любой человек сильно увлеченный своим делом долго не протянет и начнет сходить с ума. Но я все еще в своем здравии, поэтому скажу лишь то, что меня действительно переполняют эмоции, когда я слышу чистые ноты своих инструментов. — он больно дернул парня за волосы, заставляя того упасть на колени. — Приступим, контрабас.       Скрипка, Альт и Лира начали новую чарующую мелодию, Сонхва затянул ошейник на горле Хонджуна, от предмета тянулись стальные жгуты, которые надежно фиксировали голову в одном положении. Его молочную рубашку расстегнули и торса в ту же секунду коснулись холодные потоки воздуха, не успели морозные мурашки разбежаться, как до его живота дотронулся раскаленный метал. Кожа в миг покраснела, а Хонджун выгнулся так сильно, что хрустнула поясница. Он тут же завертелся от боли и грубо выругался. Пока один ожог постепенно краснел все больше, штемпель с «эф» плавил кожу с другой стороны от пупка. Симметричные орнаменты расцветали с новой силой.       — Вы все больные! — заверещал бывший официант. — Отпустите меня! — он кричал все громче.       Тут его живота чуть ниже пупка коснулась ледяная иголка, Хонджун тут же попытался сгорбиться и увести живот подальше от острого предмета, он продолжал кричать и грязно ругаться, ему даже удалось лягнуть коленями несчастную девушку, в ней он признал статую, к которой почти прикоснулся в коридоре. Ее ноги были в полном порядке. Так почему же она не убежит?       — Не брыкайся. — зло гаркнул Сонхва так, что у будущего контрабаса пошли мурашки. Он повернул голову влево и боковым зрением заметил острый каблук, у которого вместо шпильки сияло острие. Обувь опасно зависла над его ногой.       — Нет. — шепнул Хонджун, но было поздно, лезвие глухо вонзилось в ахиллово сухожилие. Он снова закричал и эхо зала вернуло ему вопль вместе с, отпрыгнувшими от потолка, нотами струнных.       — Не дергайся. — предостерегающе буркнул Сонхва, звонко ударив стопой по полу рядом с другой ногой Хонджуна. — Соня, продолжай! — он вернул тяжелый взгляд к девушке-статуе.       Соня безмолвно снова присела на корточки у колен Кима. Она продела струну в ушко длинной иглы и с особой мстительностью вертикально проткнула чужой живот насквозь, будто делала плиссировку для юбки. Четыре кровавые струны выходили из брюха будущего контрабаса и извивались на полу.       — Хорошая работа, деточка. — Сонхва погладил живую статую по голове. — Подготовьте Соне кровать со взбитой периной и приготовьте нам ужин! — крикнул Сонхва дворецкому и вновь обратил внимание к подростку. — Ступай и гордись собой, ты заслужила одну утроенную зарплату. — Сонечка засияла и напряжение тут же упало с ее плеч.       — Вы отправите их моей маме в больницу? — ее большие глаза наполнились той самой надеждой, которая недавно потухла у Хонджуна.       — Конечно, куколка, ступай. — и подросток тут же выбежал в коридор к другим статуям с более сложной судьбой. — Переходим к главной части нашего мероприятия. — Сонхва раскинул руки в стороны и сомкнул их над головой. — Да будем мы дольше слушать живую музыку! — зрители также хлопнули ладонями над головами. Лира, Альт и Скрипка заиграли громче.       В руке Пака блеснул нож, который он тут же, подкинув над головой Хонджуна, поймал.       — Как думаешь, что я сделаю сейчас? — с невинной улыбкой Сонхва поднял свечу свободной рукой.       Хонджун замер. Что может быть дальше? Ему сделали струны, но их не зафиксировали. Куда они будут идти. Как их натянут? У музыкантов до него так или иначе задействованы руки, но контрабас большой в этом вся его соль. Струны длинные, одна только часть звучащей стальной нити около сотни в длину, сам же контрабас под два метра. От живота до макушки Хонджуна всего сантиметров восемьдесят.       — Возможно рациональнее было бы прошнуровать тебя от пальцев ног до макушки, но я не люблю менять методику. Особенно относительно замены прошлого контрабаса.       — Вопросы потом, милый, если ты, конечно, сможешь их задать. Пак грубо схватил блондина за подборок, после чего пробрался пальцами сквозь плотно сжатые губы и натянул Хонджуну искусственную улыбку с помощью ладони. Только Хонджун хотел откусить палец издевателю, как неожиданно лишился щеки.        Сонхва ловко разрезал кончики рта Кима и довел нож до ушей. Истошный крик, заменился хрипом и все это под благородную и чарующую игру струнных инструментов. Челюсть отвисла, испуганные глаза бегали по хохочущему лицу напротив. Обида и предательство скребли душу и уголки, стеклянных от слез, глаз. Кровь хлестала подобно водопаду и даже заливалась в горло, оставляя металлический привкус после себя.       Далее Хонджун почти ничего не чувствовал, зато слышал громкую энергично–пугающую мелодию струнных и видел… Видел, как дворецкий передал контрабасный гриф с головкой и колками, почувствовал, как трудно ему стало дышать, когда его вставили в глотку, слезы наворачивались на глаза в моменте, когда ему вшивали струнную подставку чуть выше пупка, и в конце концов соленые капли жгли разрезанные щеки во время натяжения струн и их настройки. Когда дворецкий вновь вернулся с металлическим штемпелем Хонджуну было уже все равно, он не чувствовал ничего, когда узорчатый орнамент календулы расцвел у него за ухом.       — Новый Контрабас в коллекции Струнного Пака Сонхва, Нашего Господина! — пробасил мужчина и зал взорвался овациями.