Помощь врагу

      Все началось в Сибири, в 1942 году. Была зима, цвел во всей природной красе январь: холодный, грозный, безжалостный. Ветер гнал тяжёлые, массивные тучи, застилал землю толстым, рыхлым снегом. Ночами в таёжных лесах бушевали метели, ломались жидкие кусты и долголетние, могучие хвои. Все живое покрылось снежной пеленой, потеряло свои яркие краски, звери накинули на себя зимнюю шубку. Реки и озёра покрылись толстым льдом — синева глубоких водоемов пугала незваных гостей-любителей таежных красот. Зубчатые белые трещины усеяли ледяную поверхность, неприветливо отталкивали солдат совершать боевые походы.       С приходом зимы все мертвеет, коченеет. Жизнь как будто останавливается: следы людей и зверей занесет снегом, мысли кроются коркой льда, тело медленно начинает терять связь с живым миром, перестанет чувствовать родное тепло. Везде царствует суровая сибирская зима. С виду красивая, волшебная, чарующая заснеженными лесными пейзажами и диким умиротворением, внутри Сибирь опасная, коварная. Сожмет в ледяных кулаках милую душу и будет мучительно терзать, ослеплять лесными кронами и чистым снегом.       В такие дни весь мир кажется стеклянным новогодним шариком. Снаружи все красивое, сказочно зимнее, а внутри — ледяной ад, огражденный от внешнего мира толстым стеклом. И любуется через это стекло жестокий враг, нравится ему на муки людей смотреть. Видеть, как льется алая кровь, как мерзко гниют холодные трупы, как крики боли разносятся по воздуху, как впитывает их в себя родная земля, хороня в себе любимых уроженцев.       С тех пор, как германский штык впился в родную землю, вся страна забыла про мир и покой: каждый стремится на победу, прогнать кровопийцу со своей страны. Не позволить врагу завладеть чужим, подмять свободу под себя. Солдаты отправились на горячий фронт отгонять врага, мирное население тратит последние силы на станках, трудясь. Сельские люди льют седьмые ручьи пота, склоняясь над грядками. В школах учителя продолжают учить ребят, невзирая на опасности.       Не дать надежде на светлое будущее умереть — тоже важно. Война войной, а боевой дух свой укреплять надо. Через «не могу», через слёзы и кровь, через взлеты и потери — надо, сквозь сталь и железо, надо. Дети и юноши, взрослые и старики, все делают все возможное, не жалея себя, ради одного очень громогласного, мощного, отчаянного слова — победы.       Как и все мужчины со своей родной деревни, Аякс отправился на фронт в Сибирь, служить Родине.       Еще с юных лет, когда он был обычным подростком, вся деревня знала о боевом духе Аякса: дай только повод, и Аякс с жаром бросится в бой не за жизнь, а насмерть. Колотил местных мальчишек голыми кулаками налево и направо, разбивая им носы и голову в кровь, поднимая такую шумиху и хаос в доме, что все местные бабушки, под гогот сельской ребятни, в ужасе запирались в домах. У Аякса в момент драки адреналин скачет по крови: одобрительно ревут мальчишки, кольцом окружив драчунов, в страхе кричат девочки, убегая за своими матерями для помощи, с рвением и болью как пёс ревет под кулаком соперник, перепуганные гуси (они спокойно разгуливают по деревенским улицам) гогочут, бегают туда-сюда, машут крыльями и теряют перья. Для Аякса это было полное наслаждение.       Но потом вечерами, за семейным советом, Аяксу за его проступки всегда прилетала словесная пощечина от отца и шквал унижений перед всей семьёй. Хмурясь и засовывая кулаки в карманы, Аякс с колючими глазами смотрел в пол, пока отец, надрывая голос, ругал сына.       «Что с твоей головой не так? Ты зачем Ваське нос разбил, а? Отвечай, башка рыжая, ты что опять удумал? Опять отца опозорить хочешь, да?!» — когда отец Аякса кричит, его жилистое лицо краснеет от натуги, глаза наливаются кровью и взбухают вены.       Сначала, Аякса это пугало, но потом к тому «разъяренному льву» Аякс привык. После резкого и неожиданного перехода четырнадцатилетнего Аякса из «тихони и драчуна», отношения Аякса с родным отцом ухудшились. Если же раньше отец как-то мирился, терпел своего сопливого и пугливого сыночка за его наивность в силу возраста, то после его «наглежа» и вовсе начал видеть в родном сыне только ходячую катастрофу.        К слову, старшие и младшие браться и сестры теперь с опаской смотрели на своего брата и, бывало, сторонились, хоть и любили его.       Бывало даже, что отец, потеряв силы и контроль, мог ударить очень больно ударить Аякса. Да с такой силой, что Аякс улетал в противоположную стену. Отец — он человек такой, богатырского телосложения: кулак у него крепче стали, жёстче кирпича. Ударит — мало не покажется. Но сильно брезговать этим и до полусмерти избивать Аякса отец не мог. Даже если порой его сын ну просто выводит его из себя.       «И так он с рождения своего мне все надежды сломал, — тяжело вздыхал отец, когда мать Аякса сидела с ним за столом, успокаивая от приступа головной боли. — Слабый был, сопливый и беспомощный, а сейчас семью позорит, бестия неугомонная. Сила есть — ума не надо. Как был сплошным разочарованием, так им и остался», — несмотря на свои грубые, резкие слова, отец Аякса, безусловно, очень сильно любит сына.       Ведь не такой судьбы он желал своему самому излюбленному, долгожданному сыну. Не на такую жизнь задиры и хвастуна он молил Бога, чтобы тот даровал Аяксу счастье мирское. Пусть отец и суровый человек жёсткого кулака, Аякса он ценит, как зеницу Ока. Хоть и проявление его заботы… Весьма странное.       Аякс тоже любит своего «ворчливого старика», пусть и не всегда говорит это вслух. Так, подумает от этом в своей голове после того, как сильно растрогается.       Спустя годы, Аяксу пришлось угомонить свой пыл: в драки просто так он больше не лез. Отец пристроил юное дарование в военное училище, и уже там новобранец Аякс выплёскивал всю свою энергию, до седьмого пота вкалывая на тренировках и заданиях.       Теперь у Аякса обострилось резкое чувство справедливости: бил кулаком только тех, кто заслуживает этого. Кто слабых бьет, кто девочкам косы обрезает, кто котов за хвосты тащит по земле, кто ломает уличные скамейки… Как были кровавые драки мальчишек, так и остались. Только на более героической, благородной почве, как обозвал это Аякс.       Случился этот перелом не из-за отца, что вёл с сыном множество суровых переговоров и упреков, а из-за более нежного и мягкого человека в жизни Аякса: матери.        Мать Аякса по жизни очень несчастная женщина. Уроженка из бедной беларусской семьи, вышла замуж по расчету, а не по любви. Отец Аякса — хмурый, резкий, грубый, стойкий и массивный, точно бурый медведь. А мама Аякса — милая, нежная, чувственная и лёгкая девушка, точно русская красавица с масляных картин у пруда.       Про себя Аякс невольно сравнивал своих родителей с кирпичом и растущей рядом нежной ромашкой. И этот контрастный брак смотрелся очень гармонично и мило. Но спустя несколько лет такого брака когда-то яркая и энергичная, вместе с отцом Аякса и его тяжёлым, невыносимым характером мать порезалась об острые грани своего мужа, вывела, поникла       Да еще и шестеро детей со своими непоседливой пылкостью давят на плечи бедной матери. Однако, в ней все так же сохранилась её прежняя нежность, доброта и ласка, пусть и от вечного труда, хлопот по дому эти прекрасные качества в ней частенько заглушались. Каждому своему ребенку уделит внимание: поговорит, утешит, поддержит в трудный час, утрет слезы и поставит на верный жизненный путь.       Бывало, перед сном Аякс посмотрит на мать, и сердце кровью обливается при виде её бледного, осунувшегося лица, теней под мутными, печальными глазами, тонкими, как солома, косматыми пшеничными волосами, завязанные в слабую, толстую косу. Худые бескровные губы сжаты в плотную линию. Тень грусти и усталости застыла на светлом лице, превратив его в белую восковую маску. Видно, как матери с трудом даётся сделать простой шаг вперед. И притом она все равно чудом находила в себе силы улыбнуться своим детям в ответ, подарить им ту любовь и ласку, которую дарят матери своим детям.       Из-за перемен в своём любимом сыне, Аяксе, она и вовсе перестала сдерживать своё горе и прямо за столом вместе с его отцом и плакала, запустив прозрачную руку в спутанные волосы. Её стали мучить головные боли, лицо осунулось ещё сильнее. Мама походида больше на умирающий сорняк, чем на цветущую ромашку. И Аяксу от материнской боли стало невыносимо совестно.       Глубокими ночами, когда все в доме крепко уснули, Аякс от давящего груза на плечах плакал в подушку. Бывало, после громогласных переговоров Аякса с отцом, мать украдкой подберется к хмурому, обиженному сыну и начнет с ним утешительную беседу.       Сядут вместе на лавочку, и мама, разглаживая непослушные рыжие кудри сына, напевает своим сладким, ласковым голосом песенку. И жгучая обида, как жар огня в груди, тут же затухает от материнской заботы.        Аяксу всегда не хватало маминого внимания: вся в делах, на своих плечах несёт целый дом и шестерых детей, каждому внимание не уделишь. Из-за своих проказов Аяксу казалось, что он сильнее отдаляется от матери, что ее слезы смоют любовь к сыну, что мама отвернется от него… Но все опасения Аякса не сбывались.       В один день, когда Аякс особенно сильно подрался с группкой мальчишек, до багровых синяков поколотил плотного, как упитанный бычок, вихрастого мальчику Васю, получил от отца подзатыльник, он не выдержал и чуть ли не со слезами (Аякс редко плачет. Считает, что плачут только девчонки) высказал матери свои переживания.        Сначала она удивилась, а потом, спустя пару мгновений, расплылась в нежной улыбке:       «Неужели ты правда думал, что из-за твоих драк я перестану тебя любить?» — в мамином уставшем, тихом голосе слышались нотки некого облегчения и беспокойства.       Аякс хотел было сказать ей «да», но комок слез сдавил ему горло, и он отвернулся, скрывая своё заплаканное веснушчатое лицо. Мама бережно пальцами подняла его подбородок и развернула лицо сына на себя.       «Пусть твои драки не приносят мне и папе радости, — она сняла с шеи платок и кончиком начала вытирать с лица Аякса слезы. — Я буду любить тебя даже тогда, когда меня не будет на белом свете…»       Она хотела сказать что-то ещё, но Аякс быстро стиснул мать в крепких, цепких объятиях, заглушив её слова своим плачем. С улыбкой вздохнув, мать обняла Аякса в ответ, давая лить горькие слезы на своё плечо.       Ночная мгла пробивалась сквозь облупленное деревянное окно, тусклый свет белых звёзд освещал чёрное ночное небо, высоко висела луна в вышине, её серебряный блеск освещал лицо матери Аякса. Подмечал каждую складку, лёгкую морщинку, тени под ясными глазами, делая её задумчивое лицо мудрым и величавым, как у античной богини. Она понимала, что пыл Аякса, как и его любовь к дракам, не усмирить. И потому привила ему особое понимание: драться нужно не из желания причинять боль, а для защиты слабых.       «Только дурак будет поднимать кулак на бессильного», — серьезно говорила мама Аяксу, хмуря брови.       Аяксу не нравится, что его называют дураком, поэтому к словам мамы он решил прислушаться, хоть обычно и пропускает их мимо ушей. И на деле колотить мальчишек для «благого» дела оказалось куда более приятным, чем за «просто так».       Помощь тому, кто слабее него, для Аякса стала неким долгом, жизненной целью. И пусть Аякса все равно по улицам шпыняют старушки с криком: «Бес в тебе!», разбивать нос живодеру или мелкому воришке уже не казалось настолько тяжким преступлением. Да и отец стал на драчливого сына смотреть с меньшим упреков. Нет, он все еще ругает сына за кровавые драки, но теперь уже более мягко, не с такой сильной злобой в сердце. И Аякс спокойно принимал его упреки и удары. Ведь теперь мамины слова стали его напутствием, неким ключом, благодаря которому он смог сблизился с матерью. И в минуты вечерних разборок Аякс краем глаза ощущал на себе кроткую улыбку мамы, так греющую сердце, что Аякс, гордо расправив плечи, чувствовал себя «борцом за справедливость».

***

      Когда новость о неожиданном вторжении нацистской Германии на родные земли разлетелась по всему Союзу, каждый город был на ушах. Эта новость затронула и деревню Аякса.       Все: старые и молодые, мужчины и женщины, старики и дети — замиранием сердца слушали поступившее письмо к старейшине о призыве. Звали тех мужчин, кому было 18 и больше. С жизнью никто не хотел расставаться, но ради Родины, ради светлого неба над головой и своей свободы героически сложить голову не страшно.       В первый же день известия, семья Аякса была ошарашена новостью. Мать горько плакала, зарыв лицо в свою толстую косу, отец задумчиво чесал жесткую бороду, старшие озабоченно переглядывались друг с другом, младшие ничего не понимали. Было понятно, что из семьи отправят только двоих: Аякса и его старшего брата. Отец Аякса слишком стар для воинской службы, «мешок с костями», как он сам говорил. А сыновья у него бравые, молодые, кровь в них кипит как в котле — самое то, что нужно армии для победы над фашистами.       В ту ночь Аякс не спал. Новость о созыве, шанс защитить Отечество, стать героем в своих кругах пьянило ему разум, будоражило кровь в венах, заставляла сердце в груди биться сильнее. Стать героем взаправду, не липовым вершителем правосудия на разбитых деревенских улицах, а настоящим храбрым солдатом, смелым и отважным. Аякс всегда знал, что боевого духа у него в достатке.       «У меня крепкая душа, — говорил он самому себе в ночную темноту, вглядываясь в чёрный потолок под пение сверчков за окном. Спал Аякс на лавке, заложив одну руку за голову, как подушку — не до нежностей перед сбором, заодно прочувствует военных дух будущей казармы. — Меня в бой надо, с красным флагом и винтовкой в бой! В бой! Срывать голову врагу, умывать землю поганой кровью… Вперёд и с песней!»       Улыбаясь, Аякс гордо поднимал руку с кулаком вверх, грозя врагам народа. Как этим кулаком будет разбивать фашистские морды с громким кличем, как его ранят, ну, только в незначительное место, чтобы Аяксу драться не мешало. И будет на пару с боевыми товарищами нести алое знамя вперёд, туда, где живёт логово врага…       Всю ночь воображал себе Аякс динамичные сцены сражений и кровопролития, заставляя сердце от волнения и беспокойство стучать диким ритмом, и с молодой, жгучей улыбкой как у истинных героев ложился спать…       На следующий день, под ранее, ранее утро, все деревенское селение провожало разодетых в военную форму молодых бойцов на жаркую линию фронта. Аякс хорошо помнил этот день. Мамы, вытирая слезы с мокрого лица, на прощание крепко-крепко обнимали своих сыновей, белыми платками махали им в пути, провожали в путь своих птенцов, так рано вылетевших из гнезда; мужчины, взяв мужество и стойкость в кулак, не давая боли разлуки просочится наружу, бойко хлопали по спине молодых товарищей по оружию, смеялись над «бабским горем»; юноши, обнимая своих подружек сердца, обещали вернуться с войны, клялись, что будут помнить всю жизнь свою любовь и слать письма; девушки с болью на сердце и со слезами на глазах крепко сжимали руки своих парнишек, боясь отпустить в далекий путь в один конец.       Никогда не забудет Аякс, как его со старшим братом провожала его семья. Бедная его матушка, такая исхудавшая, побледневшая за такой короткий срок, с горючими слезами на глазах припала к груди сына. Сердце её болело, разрывалось на части: не желало оно отпускать своих кровинок родных в невесть куда, в края, где сыновья её могут погибнуть. В выцветшем сарафане и с платком на голове она выглядела очень траурно и несчастно, как бедная старушка у разбитого корыта.       Отец, изо всех сил пытающийся сохранить свой стойкий, грозный вид, приговаривал:       «Ни к чему слезы лить. Война есть война: никого не щадит и по головке не гладит… Да и потом! Взрослые они парни, пора бы им кровь за Родину пролить, вкусить всю мякоть взрослой жизни. Рано их прежде времени оплакивать…»       Говорил он грубым, низким статным басом, а голосок его все равно дрожал, как и струны старческого сердца. Тоже ему больно и тяжко отпускать Аякса с братьями на фронт; мучился, мучился столько со своей «рыжей бестией» и в одночасье потерять его где-то там, глубоко в Сибирских лесах было пыткой. Старое отцовское сердце, покрытое плотной коркой холода, стало медленно таять.       Младшие Аякса тоже были на проводах. И выглядели они как три дворовых сироты: закутанные в платки и телогрейки с красными от морозного ветра носами и щеками, крепко прижимались плечами друг к другу, держась за руки, и с большими, округлыми глазами смотрели на Аякса со старшим братом взглядом, полного непролитых слез.       «А ты скоро вернешься?» … — сделала шаг вперед Тоня, с надеждой протянув руки к брату. Косы её растрепались, вязанная шапка съехала на лоб, носик морщился от студеного ветра. Кроткая, трудолюбивая и честная, она была любимицей всей семьи.       Аякс, крепко сжав крохотные сестринские руки в своих больших, задумался: сам и не знает, как ответить сестре. Война только началась, и предвидеть её конец — все равно что угадать, когда потухнет только что загоревшееся пламя. Но огорчать сестру, заранее обнадеживать Тоню на худший исход будет неправильным решением.       «Вернусь тогда, когда зима три раза растает. Возьму и к этому вернусь домой, обещаю», — с улыбкой Аякс пожал Тонины руки, скрепляя их маленькую клятву.       По началу Тоня ничего не поняла, только похлопала глазками в недоумении пару раз. Потом оттопырила пальцы на руках, посчитала что-то в своей маленькой голове, и, понимающе посмотрев брату прямо в глаза, кивнула:       «Я буду ждать. И считать буду каждый день. У меня книжка есть и перо для записей. Каждый день буду, каждый…»       Её голос разбился, и тонкие ручейки слез потекли с худенького личика Тони. За плачем Тоней подцепились Антон и Тевкр. И рыдающая кучка рыжих малышей со слезами на глазах прижались к бокам Аякса, ухватив его своими тонкими ручками как широкое дерево.       У Аякса тотчас сердце кровью облилось, потяжелело. Обнимая рыдающих братьев и сестёр, в его голову пришло болезненное осознание: насколько сильно его любит родня, как страдает от скорой долгой разлуки, как боится его потери… Видеть плачущих братьев и сестер, бьющуюся в горе, как птицу в клетке, родную мать, отца, единственного, что пытался сдержать свой слезливый наплыв было тяжким мучением.       Проводы прошли, и молодых солдат повезли подошедшие «экипажи», в простонародье — пара повозок, запряженных лошадьми-тяжеловесами. Огромные, массивные, с челкой на глазах и с мохнатыми, могучими копытами, кони на славу тащили юных солдат из деревни, пока вслед им кричали и свистели слова надежды и любви жители крохотной деревушки. И чем дальше тянули лошади повозку, тем быстрее стихали голоса людей; ниточка, связывающая солдат с родным домом, медленно терялась, меркла.       В тряской поездке Аякс, на удивление, был очень тихим: смотрел себе под ноги в одну точку, ничего не говорил. Только изредка тяжело вздыхал да охал, когда колеса ненароком натыкались на большие овраги или острые камни.       Станция находилась в двух часах езды от деревни, поэтому юные солдаты коротали долгое время за распеванием народных песен для поднятия духа, общались, дерзко делясь будущими впечатлениями от службы.       На фоне бурных и громких солдат Аякс выделялся будто серая туча в чистом небе. Молчаливый и безучастный. Увидев это, несколько солдат попытались угостить Аякса папироской и развести на простой, дружеский разговор, но он все время отказывался.       «Не курю», — сухо и тихо отвечал Аякс, не поднимал глаз со дна повозки.       Солдаты, переглянувшись друг с другом, пожимали плечами и ничего не говорили, оставили попытки растормошить товарища. Не хочет — не надо, будут солдаты еще веселить чью-то печаль.       Всю дорогу Аякс был сам не свой: как будто его мысли окутал густой туман, и лучику ясного света сквозь плотную пелену невозможно было пробиться. Воспоминания о проводах застряли в его голове и прокручивались раз за разом, как на матрице. И с каждым разом Аякс все чётче слышал плач матери, объятия братьев и сестёр, голос отца, все яснее всплывали их измученные, заплаканные лица, и сердце в груди билось в отчаянии все быстрее и быстрее…       Как доехали до станции Аякс уже плохо помнил. Как и проверку документов, распределение по пунктам, загрузку в вагоны… Разе что осталась в голове короткая картина внутри поезда: ночь, вагон скачет и стучит по рельсам, за окном быстро проносится почерневшая лесная панорама и телеграфные столбы, летит в небе за поездом холодная луна, тысячи звёзд блестят в вышине.       Соседи по купе Аякса под слабый огонек свечи напоследок, как они говорили, решили сыграть в карты. От пламени свечи в тёмном купе залегли глубокие тени, зловеще загорелись лица солдат желтоватым оттенком.       Карты были старые, засаленные и облупленные по краям, слово их погрыз маленький ребенок. На верхней полке, отвернувшись от огня и товарищей, лежал Аякс, заложив руки за голову. Он не спал: просто смотрел пустыми, уставшими глазами в стенку, будто хотел прожечь в ней дыру. Порой от резкого взрыва хохота товарищей внизу он вздрагивал и недовольно хмурил густые рыжие брови и ежился в комок сильнее, как недовольный дикобраз. А мысли его — наяву и во снах — все об одном и том же. Семья и только семья.       Как так вышло, что Аякс, так желавший отдать честь родине, рвавшийся в бой с врагом на линию фронта, друг почувствовал невероятную тяжесть боли на сердце?       Военная форма, что раньше Аяксом воспринималась как одежда гордого человека, вдруг стала тяжким бременем. Почему начала болеть не появившаяся рана, и невидимая её кровь горячо обжигает душу? Война в нескольких километрах от родного селения, до фронта ещё несколько километров. А Аяксу уже больно. Уже страшно оборвать тонкую нить связи между ним, семьей и старой родной деревеньке, такой дорогой сердцу.       Ехал Аякс долго, несколько дней, все не сходил со своей полки, так же отвернувшись от всех. Изредка выходил подышать воздухом или воды хлебнуть, ну и, само собой, нужду справить. И все.        Ночами Аякс практически не спал: все видел во сне свою горячо любимую семью. Порой воображение рисовала такие страшные кровавые картины жаркого пекла и смерти родных, что Аякс просыпался посреди ночи в беззвучном крике и холодном липком поту.       «Все только началось, — удрученно вздыхал он про себя, обратно плюхаясь головой об койку. — А чувство, будто я всю войну от и до прошёл.»

***

      С тех пор минул год. Долгий, мучительный, полный ледяного напряжения год. Аякс уже свыкся с новой военной обстановкой в его жизни, сжился с жёсткой дисциплиной и постоянному шуму в отряде.       Их часть охраняла юго-запад Восточной Сибири: на случай, если в страну сунуться японцы — ещё одна враждующая сторона, воюющая с союзом «оси». Особо крепкую дружбу с солдатами Аякс ни с кем не вёл; имена в голове осели — уже хорошо. Только по важному вопросу окликнуть да отдать приветствие при встрече.       Многих братьев по оружию, как все, звал по прозвищам: Серый, Грозный, Ферзь… Такие простые, порой глуповатые прозвища создавали невидимые нити связи меж солдатами, эдакая тонкая родственная атмосфера в отряде. Неважно, кем ты раньше был в мирной жизни. На войне ты станешь совсем другим человеком — как будто заново родишься. И теперь у тебя новая жизнь, новая рутина, сидя в окопах, новая семья. В армии каждый друг другу сват и брат.       В далёких краях сибирских лесов, окружённый заснеженными деревьями и армейским духом, Аякс поглощён тоской. Она, словно чёрная сила, высасывала из него все силы и блеск искр жизни в душе.        В военное время мало как найдешь радость и что хорошее, с Аяксом и подавно. Его сжирала тоска и беспокойство за семью; весь азарт от драк и сражений, о котором он так грезил, будучи незрелым мальчишкой, сошёл, точно рукой сняло. И каждый день, проведённый в окопе, каждая ночь, сопровождаемая беспокойством и ожиданием атаки врага, медленно сжирает Аякса изнутри, точно всепоглощающая чума.

***

      Тёмная, глубокая ночь. С самого утра и до сумерек все небо заволокли тяжёлые зимние тучи, плотным густым серым пятном закрыли весь небосвод: ни луч солнца, ни кусочек ясного неба, ни блестящих звезд по ночам — ничего невозможно было увидеть. Постоянно валили большие снежные хлопья, укрывали искалеченную землю нежным одеялом снежного пуха.       В ночной мгле таёжный лес погрузился в пугающий мрак: чернели высокие, могучие сосны, одетые в пушистые зимние шапки; матовый снег казался бескрайним белым морем, затопившим землю пухом; заснеженные жидкие кусты окрасились во враждебную тёмное изумрудное оперение. Иногда здесь можно услышать протяжный, ледяной вой голодных волков или мелкий треск веток под лапками лисиц или ежей.Чем дальше зайдешь в лес — тем сильнее пейзаж перед тобой будет рассеивается, точно его поглощает густой туман бездны. Тайга — на то и тайга: красивая снаружи, опасная внутри. Заблудиться и умереть в её красоте так же просто, как потерять иголку в стоге сена. Или снега.       В эту ночь Аякс стоял на службе, охранял лагерь и внимательно следил за тем, чтобы никто подозрительный не прошмыгнул мимо охраны в лагерь. Чтобы никто по ночам беспокойно не суетился, на ночном карауле совершают обход около пяти солдат. Само собой, по сменам.       Суета — она как пламя: зажжется искорка сомнения и беспокойства в чей-то душе, перекинется мелкий огонек на другого, а затем ещё и ещё — оглянуться не успеешь, как все погрузится в суетливое пламя беготни и беспокойства. В войну такие «пожары» мало кому нужны. Поэтому Аяксу необходимо жертвовать своим сном, охраняя лагерных товарищей.       Падающий снег засыпал шею воротника, осел мелкой солью на густых рыжих бровях, покрыл военную зимнюю форму по могучим плечам и спине снежной каемкой. В неподвижной позе Аякс на с винтовкой на правом плече, прислонившись спиной к толстому стволу могучей сосны, больше походил на статую, чем на живого человека: отросшие короткие рыжие кудри обмякли, потемнели, острыми концами кололи воздух; холодные, пронзительные голубые глаза смотрели точно прямо — в текучую даль серого снежного тумана меж деревьев, — точно прожигали в снежном слое дыру, намереваясь даже из-под земли выследить врага; руки в стальной, застывшей хватке сжимали рукоять оружия. Ни один мускул не дрогнул в теле Аякса, ни одна морщинка извилистой тропой не смяла натянутое, как холст, крепкое лицо.       Закаленный в глубинах юношеского тела боевой дух сочился сквозь тонкую телесную оболочку. Внешний вид Аякса прямо-таки кричал: «Не подходи — иначе убью».       Единственным источником жизни Аякса был горячий пар, слетавший с потресканных пунцовых губ. Но даже внешний вид грозного красноармейца не могу полностью спрятать истинную душу Аякса: укрыть то, что трезвоном большого колокола бьет по его душе и сердцу каждый день. И это было лишь одно простое слово — семья. Такое нежное, тёплое, греющее сердце даже в самый лютый мороз, как крохотная свечка в груди.       За пролетевший год Аякс написал не одно письмо-желтоватый треугольник, точно омытый чайной заваркой или кофе. Небольшой хрустящий треугольник летел чуть ли не через всю страну, в Богом забытую, (почти в хлам убитую) старую, родную деревеньку Аякса.       Отправив такое письмо, Аякс невольно рисовал в своей голове такую картину: в доме, пронзенным ледяным воздухом, где на чёрных деревянных досках таяли кучи снега и сухая солома, сидела мать, Тоня с Тевкром и отец; в тонких, прозрачных, дрожащих на пронзительном морозе руках Тоня держит письмо Аякса, каждые прочитанные строчки неровным шепотом, как пение расстроенной скрипки, слетают со скованного холодом детского рта; читает вся семья это письмо под слабым огоньком крошечной свечки, оранжево-красное солнышко огня поджигает тёплым светом родные, любимые лица. От тёплых слов цветёт долгожданная улыбка на материнских губах, васильковые глазки Тони плывут от слез, а Тевкр, в своей детской манере, пытается рывками вырвать письмо из рук сестры, и один только отец, задумчиво, как мудрец, почесав седую бороду, молча отводит лицо к окну — где за треснуым стеклом бурлит и воет суровая метель, где-то там в снегах, залитых чёрной кровью, покоятся тела погибших селян…       С началом войны жизни и мирных, и солдат, с пугающе растущей, как морская волна, прогрессией забирают кровавые бои. Толпами гибнут невинные люди, навсегда испаряются с сырой земли. Деревни становятся пустынными, страна медленно пустеет, и выжившие, как догорающие искорки среди серого пепла, изо всех сил трудятся в тылу победы, с горячей надеждой и крепким духом сплечаются, чтобы выгнать фашистского тирана из страны. Земля заливается морем крови и пепла.       Из родительских писем Аякс узнал, что многие его ребята из деревни тоже погибли. Кто от взрыва гранаты, кто от пули в лоб. Его мать писала, что каждый день приходит к скорбящей и бьющейся в оковах горя матери Васи — того самого мальчика, которого Аякс когда-то в детстве очень сильно побил       После своего «переходного возраста» на взрослую, благую ступень, Аякс с Васей неплохо подружился. Вскоре с Васей они поступили в одно училище и на пару с другими реалистами грызли учебные будни. Василий попал в другой полк, и потому Аякс о нём практически ничего не слышал. И новость его смерти заставило сердце Аякса похолодеть: будто некая сила оторвала кусочек его сердца, и на этом месте осталась пустая, зияющая, пульсирующая пустота.       Долго Аякс не мог по ночам нормально уснуть — все время вспоминал свои ранние годы с Васей то в деревне, то в училище. И даже не верится, что этот умный мальчишка с добрым блеском в глазах погиб, покоится в сырой земле… Наверняка и другие друзья детства Аякса героически склонили головы в бою, с он даже этого не знает.       Как можно вот так, без угрызения совести, без мучающего груза вины взять и просто убить человека? Аякс тяжело вздохнул, дёрнув плечом.       Умереть — страшно, а умереть на войне — ещё страшнее. Страх за себя уступает страху за семью. Кто будет заботиться о Тевкре, о Тоне? Как они переживут потерю брата? А что будет делать мать, что с ней, со сломанной голубой, жестокая война сделает? Долго ли сердечная боль будет мучить отца Аякса? И как быстро угаснет искра надежды на спасение, на мирное небо, если рядом нет того, — или нет этого чувства — что рядом есть тот, кто питает это надежду…       Нет. Об этом не может идти и речи. Аякс под давлением внутреннего голоса крепко сжал массивные пальцы в мелко дрожащий от напряжения и упорства кулак. Пока он жив — Аякс будет идти до конца, до победы, до сокрушительного погрома врагов под советским знаменем. Во что бы то ни стало, чтобы с ним не случалось, Аякс выживет, будет бороться и за себя, и за семью, и светлое небо над головой…

***

      Аяксу казалось, что ночь длилась вечность. Будто луна прилипла к черному небу и не дает солнечным лучам откинуть одеяло ночной пелены.       Не было слышно никаких звуков, кроме шелеста падающего снега, пения сверчков да гуляющего завывания ветра меж деревьев. Его товарищи дежурили дальше, почти в глубинах леса — ни слуху от них, ни духу. Даже досадно немного, что Аякс должен один сторожить лагерь у входа, как будто отрезанный от своих товарищей. Или, наоборот, это хорошо — ничего его не отвлекает, весь разум полностью сосредоточен на службе…       Новый порыв ледяного ветра шлепнул ему в лицо комья снега — Аякс, противно зажмурившись, смахивал снежинки, противно впившись холодными иголками ему в красные щеки. Нет, всё-таки нечестно, что Аякс застрял тут в одиночку. Холодно и неприятно, точно его обделили… Да и к тому же, ночь уже глубокая — сон так и манит сладкой рукой на отдых. Так бы кто постоял на страже вместо Аякса, пока бы он прикрыл глаза на минутку отдыха… Но нет так нет. Терпеть и стоять, как Цербер.       Еще несколько раз Аякс обошёл часть леса, что охранял: внимательно осмотрел каждый куст, каждый камень, что в усталом воображении Аякса двигался с миллиметра на миллиметр, пытался увидеть подозрительные очертания неприятеля в коричнево-белом лабиринте деревьев… Но ничего не было.       Он принял решение отправиться к своим товарищам; хоть ненадолго услышать знакомые мальчишеские голоса и пробить свою скуку. Аякс, конечно, сомневался в правильности своего решения: идти придется долго, да и пост без предупреждения оставлять нельзя. Но некий бодрствующий голос в глубине души кричал ему сделать своё дело, откинув сомнения на второй план.        Поправив ремень винтовки на плече, Аякс быстрыми, широкими шагами отправился в путь.       «Ничего, я быстро, — машинально думал Аякс, направляясь в правую сторону леса. Снег смачно хрустел под его тяжёлыми арамейскими сапогами. — Да и не пройдет же фашист мимо меня: заблудиться в лесах быстрее, чем лагерь найдет…»       Эта бодрая мысль разогнала кровь в жилах Аякса, прибавила сил в руки и ноги. Коричнево-серой молнией в зимнем пальто он, разрезая гладь дымчатого тумана, плыл в лабиринте заснеженных сосен и кустов. Точно кораблик в белом море.… Но сегодня, видимо, был неудачный для Аякса день.        Блуждал он пять минут, десять, двадцать, виляя меж стволов деревьев, пару раз еловая ветка хлестнула его по лицу. Но знакомых голосов товарищей все не слышно и не слышно.А должно бы — потому что парни, по прозвищам Хохолок и Алешка, одни из самых голосистых парней отряда. И болтают без устали, и ночью, и днем. Спасибо, что хоть в окопах их рот на замке.       Во время дневных дежурств, когда Аякс нёс караул вместе с Хохолком и Алешкой, их неумолимый, голосистый говор, как щебет весенних птиц, ярким перезвоном развивался по всему лесу, по лагерю. Порой на резкие взрывы юношеского хохота на парней с лагеря обрушался грубый, статный голос:       «Хорош трещать, сороки!» И Хохолок с Алешкой притихали, но ненадолго.       Они начинали разговаривать и смеяться шепотом, почти в пол голоса.       И Аякса это даже умиляло — находят же люди в такие страшные времена повод для радости, сохраняют положительно настроенный дух.       Но сейчас, ночью, когда лес обволокло облако серой дымки, и напряжение звенело в ушах, сердце Аякса в груди застучало в беспокойном ритме.       Кусты и деревья казались одинаковыми, снег заметал его следы. И определить, где лесная чаща, а где граница лагеря стало невозможно.       «Дожили, — с досадой и раздражением мысленно вздохнул Аякс про себя. — Заблудился.»       Он бы хотел ещё добавить «заблудился в трёх соснах», но сосен было явно больше, чем три ничтожные штуки. Их было целое море — одинаковых, покрытых белой шубкой, высоченных стройных сосен.       Стоять на месте как вкопанный не дело — надо искать дорогу домой. Плотнее натянув фуражку себе на нос, Аякс двинулся в обратную сторону, как гонимый холодным ветром в спину волк.       За Аяксом растянулась полоса рыхлых, вытоптанных в снегу следов — небольших ямочек. С приятным хрустом трещал снег под тяжелым армейским каблуком.…       Шел Аякс, шел, и с каждой минутой он стал замечать нечто странное. Когда он делает шаг, его поступь, где-то со спины, будто двойным эхом растекается по лесу. А уловить такой еле заметный шорох несложно: в лесу стоит гробовая тишина, как в могил. Ветки не шелестят, ветер не дует, птицы не хлопают крыльями.       Чем дальше Аякс шел, тем все сильнее ему казалось, будто что-то следует за его стопами. Неприятное чувство напряжения в воздухе сдавило плечи.       «Может, зверь какой выслеживает?» — пронеслась острая мысль в голове Аякса.       Если так, то нужно вести себя тихо и осторожно, не нарываться на резкие действия. Особо боятся нечего — у Аякса при себе винтовка.       С хмурым, настороженным лицом он сделал ещё один медленный шаг, и тут же запоздалым эхом ему вторил другой, более мягкий шажок. Но, что странно, для волчьей или лисьей поступи этот шаг был слишком. Тяжелым. А зимой ни один зверь не может откормить себя так, чтобы ходить (и звучать) как упитанный кабанчик. И не выслеживают хищники прямо за спиной, хвостиком — они окружают добычу по бокам кольцом, медленно сковывая его.       Он ещё пару раз так походил, внимательно вслушиваясь во вторящее эхо, а потом, точно под давлением некой силы Аякс медленно повернул голову. А от увиденного у Аякса дыхание сперлось в горле и сердце забилось быстрее.       Прямо за перед по пятам следовал человек. Чужак — Аякс сразу понял по вражеской форме. Благо, противник близко подойти не успел: стоял на расстоянии около метра.       Не теряя минуты, он молниеносно стянул с плеча винтовку и направил дуло прямо к человеку, целясь в лоб. Палец машинально лег на спусковой крючок, но пока он не выстрелил.То, что незнакомец был из вражеской армии было несложно понять. Первое, что бросается в глаза — форма, совсем не похожая на красноармейскую (и неважно, что цвет схожий: охристо-зеленый). Более четкое разделение верха и низа, никакого полушубка или пальто. Но почему-то его униформа на плечах, груди и краях штанов была в клочья изодрана: рваные, глубокие зигзаги пестрели пугающими рубцами, как раны без крови. Как-будто голодный волк пытался заживо загрызть человека.                    В крепко сжатом кулаке человек сжимал головной убор, похожий на фуражку со шторкой.       Для человека, который всю жизнь прожил в суровых зимах, разглядеть не шибко теплую ткань формы легко. Да и сам незнакомец выглядит по-иному: низкий рост, голова с короткострижеными чернявыми волосами, с неким синим отливом, более светлая кожа.       Кровь Аякса бешено пульсировала прямо в висках, а живот скрутило холодом. Он сразу догадался, что перед ним японский солдат — понял это по узкому, подтянутому разрезу глаз и тёмным волосам. Конечно, спасибо, что не немец, но дикости ситуации это не меняет.       Что здесь делает японец? Как он здесь оказался? И как, черт возьми, Аякс умудрился пропустить его мимо глаз? Ведь если бы Аякс по воле шестого чувства не обернулся… То была бы у него сейчас иная судьба.       К удивлению Аякса, японец вел себя — ну, если можно так сказать, — спокойно. Он выглядел скорее не агрессивно, а… Напугано?       Японец застыл в неестественной сгорбленной позе, будто высвободившийся из-под земли оживший труп, жаждущий крови. На морозе закоченели тонкие пальцы без перчаток, подушечки и костяшки болезненно алели. Белое лицо японца вытянулось в смеси страха, волнения и какой-то ещё одной нечитаемой эмоции. Он шумно дышал через рот, жадно хватая холодный, как свежая мята, морозный воздух; с тонких, бескровных потрескавшихся губ слетал горячий пар. От мороза осунувшиеся щеки залились пульсирующим, нездоровым румянцем. Худое, забавно миниатюрное тельце японца сотрясалось в дикой дрожи, как в лихорадке.       У Аякса даже в животе скрутило при виде его сломленных в шоке бровей и дикого испуга в ясно-голубых глаз, что неотрывно смотрели прямо Аяксу в душу, сокрытых упругой щелочкой. Он действительно больше напоминал ожившего мертвеца, что умер от такой мучительной, страшной смерти, что его трупное лицо навеки сохранилось в маске мучений…       «Ну и жуть…» — ужаснулся про себя Аякс, стоически направляя винтовку на японца.       Его с каждой минутой поражало, что чужак просто стоит: не дёргается, не говорит, словно не собирается атаковать. Или же просто придуривается, чтобы пустить пыль в глаза. Ещё с давней войнынаверняка у них были и свои тайные приёмы, и уловки, как повалить врага на лопатки.       Поймав себя на этой мысли, Аякс сильнее свёл густые брови у переносицы в гневную линию. И, точно издеваясь над ним, японец вытянул на Аякса дико дрожащую тонкую ручонку в просящем жесте; его пальцы сомкнулись в воздухе, как бы японец сжимал в слабом кулаке голову Аякса.       Хватка на рукояти винтовки Аякса стала сильнее.       — Не двигайся, — раскатился его голос острым как нож приказом.        Ветер тут же рассыпал его слова, пустив их мелкими осколками в лабиринт сосен, прямо в лицо к японцу. Аякс, конечно, понимал, что японец наверняка русским не владеет и ни капельки не поймет сказанного. Но зато точно распознает приказывающий тон, каким орудуют командиры.       Японец не шевелился. Все окружение замерло, как в замедленной съёмке. На второй план отошли порывы ветра, стон качающихся сосен, шелест падающего снега, тихий гул учащённого сердцебиения.       В ушах звенела противная, почти мёртвая тишина. Казалось, меж японцем и Аяксом был натянут стальной трос. И неудобное положение все нагнетало и нагнетало, как поглощающая чёрная дыра.       Все это раздражало Аякса. Он злился на себя, за то, что дал врагу подойти близко к лагерю; на японца, что так неловко вырос перед глазами, как сорняк; в конце концов, на его бестолковое бездействие и оттягивание нарастающего огонька конфликта.       И вдруг застывшая обстановка развеялась, точно на тысячу осколков разбилось ледяное стекло, сдерживающее японца и Аякса: тот сделал медленный, неустойчивый шаг в сторону Аякса — он машинально принял боевую стойку и до стона пружинок сжал в белый кулак приклад винтовки.       — Стоять на месте! — ревом приказал Аякс.       Внутри него бился заводной крошечный молоточек, по венам кипела кровь и бурлила вулканом. Ещё чуть-чуть — и он взорвётся: откроет огонь по врагу без колебаний. Однако дальнейший исход событий застал Аякса врасплох.       Японец — уставший, обессиленный, промерзший до костей, издав последний вздох, с мелкой дрожью закатил глаза, и его трясущиеся, как осиновый лист, ноги подкосились. Его налитое свинцом тело без чувств свалилось в рыхлый снег, распласталось в нелепой позе, как сломанная тряпичная кукла.       Аякс пораженно застыл на месте. Это что сейчас было?..       «Он что… Умер что ли? Вот так просто взял и все?» — у него по разгоряченной от пота спине пробежал холодок.       Аякс долго в ступоре смотрел на упавшего японца как на только что прилетевший с неба метеорит. Затем, не убирая прицеленного оружия с японца, сделал осторожный шаг навстречу.        Каждую мышцу в теле сковало ледяными иголками. В груди бушевало нарастающее волнение, ровно как бьющий кипятком источник: сейчас притворяется этот японец мёртвым, а потом как вскочит и набросится на Аякса с кулаками. От напряжения у Аякса заболели сведенные брови, а сбитое дыхание мешало трезво думать. Он что, боится? Нет, и речи быть не может: никакого страха перед врагом. Только уверенность и решимость идти в бой.       Аякс встал впритык к руке лежащего в снегу японца. Тот все не подавал признаков жизни, словно на самом деле умер. Протянуть к нему руку Аякс не решался — это может быть опасно. Поэтому, со складным звуком ловко перевернул винтовку задом наперёд и тупым концом рукояти пару раз пошевелил обмякшего японца.       Но ничего; он лишь в такт тряски пару раз дёрнулся, как желе, и все.       «Либо он хороший актёр, либо и правда здесь нет подвоха», — удивился про себя Аякс.       Все это слишком просто, чтобы быть правдой. Ощущение, будто этот японец из воздуха вылез. И сомнений, что это именно японец нет — другие восточные страны либо находятся на мирной стороне, либо оккупированы. А Япония как раз находится на стороне фашистов, и догадаться что к чему не сложно.       По началу, Аякс хотел просто выстрелить в чужака, и дело с концом. Но выстрел привлечет внимание — сбегутся люди из лагеря. Все подумают, что Аякс выстрелил просто так, а такое делать запрещено. Патроны не вечные. Увидят солдаты труп, вражеский труп, и ситуация станет ещё более запутанной. Посыплются вопросы: «почему ты не предупредил остальных?», «почему убил, а не взял в плен?» — пленник с атакующей страны всегда на вес золота: вяжи к стулу да выпытывай всеми силами из него всю информацию.       Все эти мысли, как пчелиный рой, нагнетали на Аякса тяжёлым камнем до появления головной боли. Руки так и чешутся сделать грязное дело, но нечто странное, противоречивое гудит в голове Аякса, как истошный крик, мешает ему здраво мыслить в такой ситуации.       Невзначай Аякс окинул японца в снегу и заметил что-то красное у него на шее (воротник порван, увидеть что-то на белой шее можно без проблем).       Приглядевшись, Аякс увидел длинный, глубокий рубец, похожий на толстую молнию, с запекшейся густой алой кровью. Он ещё и раненый. Замечательно.       В бою есть такое правило — лежачего бить нельзя. Настоящий борец не будет опускаться до такого низкого дела, как калечить уже покалеченного. Соответственно, такое правило работает и на раненых тоже. Тронуть раненого японца Аякс, вопреки воле, не может.       — И что же мне с тобой делать?.. — на выдохе вместе с жарким паром спросил Аякс то ли у японца, то ли у себя.       С одной стороны японца нужно как можно быстрее отогнать от лагеря, чтобы в случае чего он не нанёс опасности; все может быть хорошо отыгранной ловушкой.       А с другой… От чего-то Аякс не может его вот так бросить умирать в снегу. Разорванная одежда, уродливая рана, его обессиленное падение в снег, нечеловеческий испуг в глазах — все слишком реально, чтобы быть простым обманом.       И вдруг с глаз Аякса точно растаяла плотная корка льда: дышать стало легче, замыленный туманом глаз увидел ясную картинку. При виде такого жалкого, разбитого японца, как подстреленной птицы, в холодную душу Аякса прокралось тонкой тёплой струйкой давнее, забытое чувство.       Очень коварное и опасное во времена войны, но такое благородное и человечное в мирской жизни — сочувствие.       Аяксу трудно это признать, но сейчас этого японца ему по-человечески жаль. По ужасающему страху в его глазах стоит лишь гадать, через что он прошел. Да еще и в Сибири — родине ледяных кладбищ выживет не каждый. Загрызут дикие звери, сметут смертельные метели, раздавят гигантские деревья.       Аякс долго бился сам с собой, не мог угомонить бушующую борьбу внутри себя. Нарушить воинский долг, подвергнуть близких товарищей смертельной опасности, обременить себя раненым японцем… Но в конце концов, каждая буря должна затихнуть. Не сразу, так спустя время.       Издав тяжёлый вздох, Аякс медленно перекинул винтовку обратно себе за плечо. Он с минуту поколебался, что японец воспользуется этим — вскачет и кинется в атаку с боевым кличем. Но ничего не сбылось.       Затем Аякс осторожно, не спуская с чужака глаз, обошёл его и встал со спины. В кармане Аякс нащупал свой длинный, накрахмаленный носовой платок; так, только кончик носа подтереть, если насморк мучает. Склонившись над японцем, Аякс крепко, но осторожно обхватил своей мощной рукой его исхудавшие запястья. На них тоже красовались мелкие царапины под сухой корочкой.       «Да кто тебя так изорвал?» — поражено дивился Аякс, крепко обматывая платком крест-накрест руки японца.       Это как своеобразные наручники. Никого не ранит, ничего лишнего не схватит.       И Аякс каждый раз вздрагивал, когда под его действиями японца мелко и напряженно трясло, как мелкий электрический жгутик. Ноги связывать Аякс не стал. Это попросту не нужно: удрать японец точно никуда не сможет. Всюду сугробы да ямы.       Аякс медленно просунул обе руки под мышки японца. Длинные пальцы обхватили поразительно худое и тонкое тело. Точно пластиковое.       «Что я делаю…» — мысленно ругал он про себя, пытаясь поднять упавшее тело японца.       Уперев ноги в землю крепче, зажмурившись и сделав глубокий вдох, Аякс, кряхтя от натуги, рывком выдрал японца с глубокого сугроба. В его спине что-то болезненно скрипнуло, но проверить что именно не было возможности.       Кусая бескровный губы, Аякс осторожно дотащил неестественно свисающего в его крепких руках японца, как метровую куклу, и облокотил его об ближайшее грубое дерево. Вновь смерив его изучающим взглядом, до Аякса дошла пугающая мысль: японец страшно бледен. Как лист бумаги или снежный ком.       Несчастно сведены к верху тонкие брови, чуть впали прозрачные веки, опущена нижняя бескровная губа. Неужели пока Аякс здесь копался, утекли бесценные минуты?..       Он быстро стянул себя перчатку зубами и приложил уже алеющие на морозе пальцы к шее японца. Хмурясь, Аякс так-эдак мял кожу шеи, как мягкое тесто в надежде нарыть хоть малые признаки жизни.        Наконец, Аякс ощупал пульс. Слабый, плохо читаемый пульс. И Аякса точно опыта прохладная волна спокойствия.       — Ничего, — с тенью улыбки прохрипел Аякс, осторожно облокотив японца на себя. Одной рукой он держал его за ворот, как шкодливого кота, а второй обхватил за плечо. — Сейчас… Сейчас станет легче, потерпи.       И на этих словах Аякс медленно тронулся в обратную сторону, в сторону лагеря. Он прекрасно понимал, что идет на смертельный риск, что делает, мягко говоря, глупую вещь, нарушает воинский устав. Но давнее чувство долга защиты слабых проснулось в его груди, как ожившая после зимы застывшая река. И теперь лишь голос далёкого благородства велит Аяксу помочь этому бедолаге, невзирая на нынешнее военное положение.

***

      Неожиданное появление Аякса с японцем взбудоражило лагерь. Несколько человек на внутренней охране вылупили глаза на эту картину: смотрели обалдевшими, застывшими в удивлении и с нарастающем гневе лицами на еле живого японца в руках Аякса, как на ядовитую змею.       Товарищи Аякса, что уже давно вернулись, и, смеясь и отдыхая, были шокированы увиденным. Пускай из лагеря бодрствовали всего пару человек, спиной Аякс чувствовал на себе тысячи прикованных осужденных, холодных взглядов и мрачного перешептывания, точно сотни острых пиков с отравленными концами, направленных на осужденного преступника на эшафот, но Аякс старался не обращать на это внимание.       Хоть он и понимал очевидную реакцию товарищей на японца, и дальнейший не такой радостный исход событий рисовался в его голове, однако в глубине своей души Аякс осознавал, что как-никак, он делает благое дело (пускай в рамках войны это считается преступлением).       Откинув гнетущие чёрной паутиной мысли и крепко сжав зубы, Аякс уверенно ускорил шаг и направился со своим «баулом» в сторону лазарета.       Советский лагерь, разбитый на округлой, затопленной морем матового снега поляне, представлял из себя несколько обветшалых зеленых палаток, где отдыхают солдаты и окаймленные вырытые змеёй защитные длинные окопы. Примерно сбоку пристроилось небольшое деревянное сооружение-землянка, там ютился капитан отряда вместе с подчинёнными. Весь лагерь кольцом обрамляли высокие, могучие сосны, острыми концами царапающие затяжное небо. Точно забор заснеженных острых пиков, бережно скравающий крошечный лагерь от лишних глаз во мрачной лесной глуши. Недалеко от лагеря разлеглась по холодной земле застывшая речка, затянутая враждебно сине-изумрудным льдом; на застекленной инеем поверхности пестрели редкие пробитые лунки, откуда ведрами таскали свежую воду.       Лазарет разбился в противоположном углу от землянки капитана. Натянутое зелёным, непременным сукном «помещение», где внутри медсестры заботились и охраняли покой раненых. Там же находилась и небольшая сторожка для медсестер: что-то вроде рабочего кабинета, где хранились медицинские приборы, а также две койки, где врачи могли отдохнуть после долгой, напряжённой смены. На «двери» лазарета, что была обычной свисающей тканевой шторкой, алел красный крест.       От лазарета за несколько метров ветер разносил стерильный запах лекарств, спирта; на языке сразу же прел кислый вкус воды с перемешанной кровью.       Около входа в него уже стояла медсестра по прозвищу Ласточка (потом что она завязывает свои волосы в две острых косички, похожих на хвост ласточки); она обмахивала медицинской шапочкой свою взмокшую, затянутую сзади в тугой хвост голову, давая свежему, морозному ветру поклевать ледяными иголками её вспотевшую шею и румяные щеки.       У Ласточки явно был напряженный день, если судить по тёмным кругам под глазами, осунувшемуся лицу и помутневшим, замыленным глазам. Налитое свинцом тело облокотилось об тонкую балку палатки. Видимо, только сейчас, в такое позднее время, у Ласточки удалась свободная минутка после обхода раненых. Блаженное время отдыха, чтобы проветриться и подышать свежим воздухом. И такие мелочи всегда помогают снять рукой усталость: развеять мозги и заставить свежий кровоток бежать по венам.       Завидев на горизонте Аякса — и не одного, ещё и с раненым — Ласточка тут же оживилась и натянула на себя шапочку обратно. Краем глаза она подметила чужую солдатскую униформу и тут же задала резонный вопрос:       — Кто он?       — Раненый, — сухо ответил запыхавшийся Аякс. Он уже прилично устал таскать за собой этого японца: весит он точно не как пушинка.       — Вижу, что раненый, — невесело хмыкнула Ласточка, скрестив худые руки на груди. — Это не красноармеец. Кто он и откуда?       Аякс раздраженно выдохнул себе под нос и недовольно дёрнул плечом:       — Откуда, откуда… С леса, откуда ещё! — дерзнул он, стараясь сильно не кричать. — Нет, из реки его выловил, как рыбу. Что за глупые вопросы?       — А вы мне тут не дерзите. Я вам не солдат в окопе, а медсестра. Так что проявите уважение, — Ласточка, чьё настроение в миг испортилось, грозно сузила колючие чёрные глаза.Аякс понимал тревожный настрой медсестры.        В конце концов, его самого терзали муки сомнений и правильности действий. Но раз он начал дело — доведет его до конца.       — Я вас уважаю, — Аякс смягчил тон голоса и поудобнее накинул японца себе на плечо, точно это не человек, а мешок с картошкой. — И буду ещё больше уважать, если поможешь его вылечить.       После этих слов Аякс посмотрел медсестре прямо в душу умоляющими, искренними, полными мольбы глазами, как маленький уличный щенок. В непривычном взгляде Аякса читался настойчивый крик о помощи.       Японец тоже дал о себе знать: новая волна боли охватила его тело, мороз дунул под кожу, и он поморщился в лице от боли, жалобно простонал с хрипотцой.       Ненадолго повисла тишина. С минуту медсестра колебалась, быстро бегая глазами по земле. А потом, видно, Ласточкино сердце немного растаяло от мольбы Аякса и мучений японца. Так что, надев на своё лицо строгую, собранную рабочую маску врача, она отодвинула края палатки и дала Аяксу с японцем в руках зайти в лазарет.       — Уложи его на дальнюю койку и с ними с него одежду. Старайся не трогать раны и сам ничего не предпринимай, — точно и лаконично скомандовала Ласточка, юркнув вслед на ними и завернула за угол — туда, где хранился чистый бинт и вода.       Аякс тепло улыбнулся ей. Приятно, что Ласточка не открыла скандал, а тоже решила помочь ему в опасном, тайном деле. И профессиональная врачебная ответственность, как солнечное ядро, хранящееся в теле ещё юной девушки, ещё больше подкупила Аякса.       Не мешкая, он быстро прошёл меж рядов тихо сопящих, спящих солдат в самый дальний, почти не приметный край лазарета и осторожно уложил раненого на койку, начал выполнять наказ медсестры.

***

      — Ты сумасшедший! Или нет, ты идиот, Аякс, самый настоящий идиот! — активно жестикулируя, чуть ли не во все горло возмущался Хохолок, каждую секунду грубо тыкая пальцем на Аякса.       Аякс же сидел на дальнем, сломанном стуле и, насупившись, сверлил колючими глазами землю под ногами, скрестив руки на груди и закинув нога на ногу. Делал вид, что пропускал слова товарища мимо ушей.       Он уже прилично устал каждую секунду выслушивать гадости в свой адрес, но сказать что-то против не мог. Язык Аякса очень дерзок и колок — скажет, что лишнее, так драки не миновать.       — Чего ты молчишь, а? — Хохолок почти в прыжке вплотную встал перед Аяксом, прожигая его затылок молодым разгоряченным глазом.— Ну? Язык проглотил?        — Отстань, — спустя почти вечность, тихо и грубо буркнул Аякс, сжал руки на груди сильнее.       — Нет, не отстану!       — А попробуй. Это несложно.       — Я тебе сейчас! —       — Хватит кричать! Это госпиталь, а не театр! — наконец, угрюмо шикнула на Хохолка уставшая от криков Ласточка. В руках она держала тонкий градусник, на котором тонкая нить серебряной ртути показывала чёткие 38 градусов.       — Нет, да вы послушайте, послушайте! Он нас в могилу сведет, я вам точно говорю! — продолжал свои возмущения Хохолок.       Он расхаживал взад-вперед по пространству угла лазарета как пришпоренный петух.       — Леша, ну скажи ему что-нибудь, а!       Алешка вздрогнул при упоминании своего имени и удивленно поднял голову, точно ребенок. Всю перепалку меж Аяксом и Хохолком он тише воды, ниже травы сидел за небольшим столом, больше похожем на тумбочку, и зарылся в груды книг и чернил, как в своеобразную баррикаду.       Алешка бросил быстрый взгляд на хмурого Аякса из-под округлых очков и, вздохнув, молча отвёл глаза обратно.       — Мне нечего сказать, — сухо ответил он.       Поправив двумя пальцами сползшие очки, он вновь отключился от внешнего мира. Весь его вид показывал, что Алешка изо всех сил старался быть не слишком причастным к конфликту и сохранять самообладание. Пускай под давлением импульсивного Хохолка это очень тяжело.       Прошёл почти час с прибытия Аякса и японца. За это время при помощи Ласточки Аякс бережно уложил больного как следует, приложил к пылающему лбу влажную суконку для понижения жара, стянул с японца форм.        Действовать нужно быстро, чтобы порезы и царапины не начали гнить. Времени на заморочку с пуговицами и ремнями не было — пришлось резать ножницами грубую военную форму прямо на теле, точно многослойные листы капусты.       У Аякса руки мелко дрожали, пока он обрезал штанину с колен японца, и холодное лезвие ножниц опасно скользило по мелко дрожащей в боли бледной ноге. Казалось, одно неосторожное движение — и рука дрогнет, ножницы сойдут с пути и вонзятся заточенным кончиком прямо в уязвимую ямочку на коленной чашечке…       Японец уже очнулся от своего долгого, затяжного сна. Распахнул ясные голубые глазки, точно капли воды, принялся в шоке и в недоумении рассматривать незнакомые лица и место. Сил что-то сказать или сделать у него не было, — все равно его бы никто не понял — потому он, живо вертя головой, пожирал быстро бегающими белками глаз навыкат каждую щелочку, уголок и тень, про себя что-то отмечал. Легко испугаться, когда ты упал в лесу, а проснулся неизвестно где, ещё и среди логова врагов.       У Аякса глубоко в сердце защемило от его жалкого вида: распластавшийся звездой на больничной койке этот боец казался ничтожно маленьким и тонким, точно ребенок. Форма стала ему невероятно большой, что он почти по горло утопал в ней. Под огнём солнышка свечи лицо японца сделалось куда более худым и бледным, под глазами залегли глубокие тени, подчёркивающие каждую усталую морщинку и свинцовую складку боли. И перед глазами рисовался уже не суровый солдат, а завернутый в одеяло уличный щенок, которого подобрали с дороги и отвели в приют.       К тому моменту в лазарет с пылу с жару ворвались Алешка и Хохолок. Съедаемые беспокойным любопытством, они набросились на Аякса с упреками и расспросами. «Где ты был?», «Откуда этот японец?», «Зачем ты привёл его в лагерь?!» — вопросы горячим шквалом обрушались на Аякса, а он молчал. Что ему ответить на вполне логичные вопросы? Огрызнуться, соврать? От лжи никому хорошо не бывает. Аякс руководствовался лишь своей давней, печально забытой истине — помогать слабым, защищать от сильных.       Поэтому Аякс, не выдержав ещё одного пытливого вопроса от Хохолка в духе «Почему ты на месте его не убил?», с жаром выпалил:       «Я вам не фашист убивать людей, как кровопийца! — крикнул он, вскочив и громко опкрокинув стул.       Аякс подошёл нос к носу к Хохолку, пуская разгоряченный пар из ноздрей прямо товарищу в лицо. Глаза метали молнии; даже кудряшки волос заострились в разные стороны.        — Пусть он сначала на ноги встанет, а потом уже будет перед начальником лясы точить. Толку сейчас от этой немой варежки нет».        И все вопросы Хохолка тут же стихли, застряв у него где-то в горле. Мальчишкам положение дел не нравилось. Но уйти так просто они не смогли — больному стало хуже: он очнулся ото сна, и острая боль медленно терзала его тело. Медсестра Ласточка попросила помочь.       «Управимся в несколько рук — и дело с концом», — объяснила она свою просьбу.       Нехотя Хохолок согласился, и в напряжённой обстановке, где витал спертый недружеский воздух, на пару с Аяксом принялись выхаживать японца.       На Алёшу же водрузили другую задачу. Оказалось, что Алёша полиглот. В своё время, ещё до войны в свои отроческие годы, он по искреннему желанию выучил около 4 языков: английский, немецкий, итальянский и в том числе — японский. Алешка все думал, что его талант в изучении языков нигде не пригодится — за границу он не выедет, с иностранцами не поговорит. Вот и отчаялся. И кто бы мог знать, что именно на войне его талант пригодится как нельзя кстати.       При обыске японца Аякс нашел в потаённых карманах его формы небольшой блокнот — небольшая книжонка в мягком переплёте с погнутыми, усеянными белыми складчатыми полосками книжными уголками. Выцветшая синяя корочка украшена засохшими пятнами чая и чернильными отпечатками пальцев. Внутри тоже царила неразбериха: множество закладок из распушившейся по краям бумаги, быстрый, волнистый, как юркая река, восточный почерк, множество перечеркнутых слов, цифр, даже есть маленький автопортрет японца — кривой и скудный профиль, точно его рисовал маленький ребенок. Каждый причудливый, размазанный по желтоватой бумаге иероглиф пьяно плыл на все четыре стороны мимо строк. Порой вместо нормальных слов были налепленные засохшие чернильные лужи. И, понятное дело, обычному человеку отсюда ничего не разобрать.       Аякс пробовал сам что-то разглядеть в этих «каракулях», но незнающий чужого языка мозг сильно тормозил и тупил. Поэтому Аякс, со словами: «на вот, почитай» протянул Алешке чернильный дневник. Алешка взял дневник, пару раз пробежал глазками по каждой странице. Аяксу лишь оставалось гадать: что там было написано такого, что заставляло Алешку чуть ли не каждую минуту пучить глаза в удивлении?        Наконец Алешка, вздохнув и глухо захлопнув книгу, ответил: «Сделаю что смогу», уже мысленно погружаясь в перевод чернильной неразберихи…        На плечи Хохолка и Аякса, как говорилось ранее, пала задача лечить японца. Ещё до прихода мальчишек, Аякс сразу обозначил Ласточке, что перед допросом японца нужно поставить на ноги. Пускай и не полностью, но хотя бы сделать все возможное. Иначе проводить серьезную беседу с немым человеком без сознания будет невозможно.       При уже детальном, профессиональном осмотре выяснилось, что у японца ран куда больше, чем может показаться на первый взгляд. На тонких руках лоснились мелкие, покрытые розовыми рубцами царапины. В области поднимающейся и опускающейся в такт дыхания на груди пугающим пунцовым пятном цвел большой, необработанный ожог. Почерневшей ленточкой вокруг лодыжки обвилась кровавая ссадина. Но самое ужасное было впереди.       Аякс вместе с хмурым Хохолком стянул армейские штаны с японца, оставив его только в нижнем белье — верхнюю часть тела прикрыли одеялом; на улице зима. И увиденное повергло в ужас: прямо на левой ноге японца, на нежной, гладкой верхней части, в области мышц, пестрел огромный, почти на всю ляжку, порез. Да и порезом назвать сложно — это кусок почти полностью оторванной слоистой кожи от тела. Кровь спеклась по краям уродливой багрово-черной каёмочкой. Мягкое мясо было не красным, а каким-то оранжево-коралловым, как лососевая туша. Обрубленные солоноватые края кожи мелко пульсировали. В центре разрыва был оставлен глубокий, устрашающий порез гнилого чёрного цвета. Видимо, прорезь ножом. Слабый морозный ветер ласкал свежую рану, дыханием пара спотыкался об её неровные края.       Аякс, еле сдержав рвотный порыв, поморщился и отвернулся. Хохолка же пробило полностью: он, крякнув как при рвоте, закрыл рот рукой и зажмурился. Только лишь японец никак не реагировал, лежал молча, без особого проявления боли. Ну, может, он чуть-чуть стеснялся своего оголённого тела перед публикой.       — Мерзость… — сдавленно процедил Хохолок сквозь зубы. Его горло прихватило с такой силой, что ещё чуть-чуть — и его точно вырвет.       Ласточка отошла от полки с лекарствами, взяв все нужное. Оглянув «оранжевую красоту» на теле японца, она свела тугие брови у переносицы.       — Что вы, ранений никогда не видели? — колко оглядела Ласточка кислых солдат. — Тоже мне, бойцы. Ноете хуже девчонок.       — Да как тут…! — Хохолок хотел вскрикнуть нечто громкое и брезгливое, под давлением нахлынувшего отвращения, но под пристальным, насмешливым взглядом Ласточки смутился и сбавил тон: — Как с этим вообще выжить можно…       — Ну, кто-то же без одной руки живёт… — задумчиво протянул Аякс, настороженно вглядываясь в уродливую «лунку» на японской ноге.       — И как мы это будем лечить? Зашивать? — вновь занервничал Хохолок.       — Если понадобится — будем зашивать.       — А как?       — Рыбой об косяк, — холодно бросила Ласточка, утомленная наивностью Хохолка.       Для демонстрации своей уверенности, она выудила с дальней полки небольшую шкатулку белого цвета, из неё — иголку, чёрные нитки и бутылек со спиртом.       Японец, завидев это, в ужасе расширил глаза и вжал голову в плечи. Его притихший вид прямо-таки кричал: «Меня здесь нет…».       Хохолок нервно сглотнул.       — Ты боишься больше, чем он, — хмыкнул Аякс.       — Я не боюсь. Это просто… Противно.       — Все, хватит трещать, — Ласточка звонко поставила склянку со спиртом на стол, заставив Аякса и Хохолка вздрогнуть. — Пока вы тут болтаете, утекают ценные минуты. Вперёд за дело.       Аякс с Хохолком молча переглянулись. Спорить не стали — и принялись за дело.       Самое первое и важное, что необходимо сделать — обработать спиртом рану. Японец с ужасом наблюдал, как медсестра возится с крышкой от бутыли со спиртом. Тело в предвкушении боли уже мелко дрожало, как в лихорадке.       «Помогите мне его удержать», — скомандовала Ласточка, оторвав глаза от спирта. Она, дунув в резиновые перчатки, со смаком нацепила их на свои руки. В свободную ладонь она взяла бинтик для подстраховки.       Аякс сплюнул, потер ладонь о ладонь и крепко прижал руки японца над головой, Хохолок же — намертво его ноги. Японец в ужасе вытаращил глаза и оглянулся на солдат. С его губ слетел неясный шепот на родном языке — по вопросительной интонации, он был в лёгком недоумении.       Ласточка, от которой пахло стерильной водой и едкой резиной, осторожно поднесла к ране спит. Тряхнув пару раз раскрытое горлышко, она вылила струю спирта прямо на открытую рану.       Японец дико взревел от боли. Точно пристреленное животное, он истошно кричал, чуть ли не срывая голос, и брыкался как в припадке. С глаз тут же брызнули горячие слезы. Едкий спирт разъедал и обжигал нежную кожу, колол своими ядовитыми зубами, боль пронизывала до самых костей. Рана шипела и пульсировала, перемешиваясь с выступившей кровью.       Аякс и Хохолок еле-еле удерживали бьющегося в конвульсиях японца. Только Ласточка со своей медицинской непоколебимостью продолжала свою работу. Дернув рукой, японец чуть не отвесил оплеуху Хохолку — он лишь вовремя нагнул голову от удара.       — Во бешеный!.. — поражено выдохнул он.       — Не отвлекайся, — сквозь зубы процедил Аякс, прикладывающий все силы для сдерживания японца на месте.       Хохолок сбавил хватку, и силы были неравные.       — Он сейчас свалится!       Хохолок сухо сглотнул и вновь ухватился за ноги японца.       Ласточка вылила нужную дозу спирта на рану, что вмиг раздраженно покраснела. Теперь это был не «кусок рыжего мяса», а обмякшее, пульсирующее мясистое плато, покрытое стерильной пенкой и выступающей кровью.       Второй этап лечения ещё хуже. Чтобы остановить кровотечение, нужно приложить бинт. Прямо в рану, под кожу… Только Ласточка достала из специального пакета пару пучков бинта, не отошедший от шока японец, приметив белую вату на горизонте, начал порывисто извиваться из стороны в сторону, нервно зашатал стол.       — Прекрати! — выкрикнул Хохолок, сдавил его ноги сильнее. — Уронишь все!       Но японца это не остановило (он даже не понял слов Хохолка). Он начал даже биться головой об стол и закатывать глаза, лишь бы его оставили в покое. Взмокшие волосы растрепались по столу, к холодному, вспотевшему лбу стрелочкой прилипли скользкие, солоноватые прядки синей челки.       — Держите его крепче — я не смогу его вылечить! — то ли взволнованно, то ли рассерженно залепетала Ласточка.       Аякс напряг все извилины, пытался найти лазейку облегчения задачи. И тут его голову осенила глупая, но практичная идея.       Под крик и нервные дерганья японца Аякс быстро метнулся к шкафу медсестры — Хохолок недовольно зашипел под дикими брыканиями японца — и достал оттуда сухое полотенце с лёгким начесом. Таким обычно обтирают лица свежеумытых солдат.       Только японец широко раскрыл рот для ещё одного истошного крика, как Аякс тут же по горло затолкал ему это полотенце. Японец подавился и шокировано вылупился на Аякса.       Хохолок и Ласточка тоже застыли в ступоре. Аякс в неловкой позе сложил руки по швам, точно кривой пингвин. Застыла тишина, прерываемая редкими вдохами японца.       Лишь один Алешка проявил очевидную реакцию, звонка рассмеявшись.       — Что смешного? — буркнула Ласточка.       Алешка рассеянно мотнул головой и продолжил прыскать, заливаясь краской смеха.       Ласточка, спустя ещё несколько пытливых мгновений тишины, многозадачно зыркнула на Аякса, на что он скептически, как ни в чем ни бывало, склонил рыжую голову вбок:       — Мы будем его дальше лечить или нет?       Медсестра плотно сжала губы, подавив выросшую на языке колкую издевку, и вернулась к работе. Затычка японца совсем немного облегчила работу: по крайней мере, он уже не так сильно орет. И шансы разбудить других измученных солдат уже малы.       Аяксу и Хохолку пришлось крепко жмурится и давить рвотные порывы при виде бинта под кожей японца, прямо на его пульсирующей полосатой мышце. Для обычного человека такая картина — сущая мерзость. А вот врачу — наоборот.       Аякс все больше и больше поражался, как такая ещё молодая, только что познавшая жизнь медсестра так умело лечит.        «Вот что значит профессионал» — дивился Аякс, не скрывая растущие гордости и уважения на душе.

***

      Летели часы, трое человек все кропотливо возились и возились над ранами японца, залечивая каждую мелкую царапину точно трудолюбивые пчелы. Ночь медленно начала уступать своим правам дню. Поредела ночная чернота, проседи нежно-голубых полос усеяли глубоких небосвод. Осела туманная дымка над границей неба и леса. Солнце ещё ленилось вставать — лишь подожгла восточный кончик бескрайнего неба своим тёплым светом. Предутренняя свежесть кольцом окутала каждое дерево и куст.       В лазарете все стихло. Ласточка умело провела своеобразную операцию без наркоза. Всунутый в ногу бинт нужен был для того, чтобы остановить кровь. Когда же взмокшая от крови суконка отправилась в пакетик для грязного белья, на его смену пришли специальные заживляющие (в условиях войны) мази.       Японец, вымотанный дикими судорогами и болью, блаженно отсыпался слабым сном, откинув синюю голову. Это помогло Ласточке без лишних колебаний на первое время лёгким швом зашить края раны, соединить раненую кожу как два кусочка ткани.       Тяжелая ночь хорошо сыграла на Ласточке: усталое лицо натянулось, точно холст, волосы превратились в частую, влажную от кропотливого пота солому, растрепался хвостик сзади, помутнели уставшие глазки, под ними залегли тяжёлые синяки.       Широко зевнув, Ласточка направилась в дежурку — восстановить силы и хорошенько отоспаться заслуженным сном.       Медсестра ушла. Выдохшийся Хохолок не хотел подолгу оставаться в лазарете — его тоже вымотала «операция». Когда он собирался выходить и уже у порога отодвинул края палатки, он быстро взглянул на Аякса — тот все так же стоял над койкой японца, чуть ссутулившись, возвышался над ним и внимательно вглядывался в его лицо.       — Чего не идешь? — тихо спросил Хохолок.       — Я останусь его караулить, — отозвался Аякс, не поворачивая головы.       — Зачем?       — На случай, если он проснется. Ласточка слишком устала, и я не хочу её дергать лишний раз.       Хохолок чуть нахмурился, сведя редкие брови у переносицы и сузив чёрные глазки, и медленно, протягивая каждое слово, недоверчиво спросил:       — Как мы будем докладывать о нём начальству? Нам нельзя этого черта хранить здесь вечно.       — Я утром доложу все сам. В подробностях. Раз я его привёл — мне и отвечать. Всю вину и хлопоты беру на себя, — просто и твердо отчеканил Аякс.       Он повернулся к Хохолку своим серьезным, холодным, стойким лицом, всем видом показывая, что его слова — не пустой звук. Хохолок понимающе кивнул и вышел из палатки на улицу, встретив порыв свежего зимнего воздуха и прохладного ветра.       В глубине души он радовался, что ему не придется отчитываться перед капитаном за иностранца в лагере.       Сзади послышался протяжный зевок. Аякс оглянулся: на своём рабочем месте Алешка сонно подтягивался, хрустел затекшей спиной. Аякс только сейчас понял, что напрочь забыл про Алешку. И к сожалению, не только он. А ведь Алексей выполнял задачу не менее серьёзную, чем лечение солдата.       Аякс почувствовал лёгкий укол вины; подошёл к нему и спросил:        — Как ты? Удалось что-нибудь перевести?       Алешка же тяжко вздохнул и поднял вверх дневник японца. Как оказалось, дневник был в ещё более худшем состоянии: если первая тройка страниц ещё более-менее читабельна, то вот все остальное оставляет желать лучшего. От снежной влаги расплылись чернильные буквы, многие станицы лужей дегтя стопками склеились намертво.       Аякс подметил мелкие рваные уголки и несколько следов ногтей — попытки отодрать страницы друг от друга.       — … Мы в тупике, — единственное, что выдохнул Алешка.       Аякс поморщился, чувствуя разочарованное ощущение безнадёжности. Теперь ни узнать, как этот японец прибыл в Сибирь и что он тут делает, ни выявить ценных улик.       — Неужели все настолько безнадёжно? Что, даже самую крупицу найти невозможно?       — Ну, громко сказать невозможно. Кое-что я нашел, — Алешка почесал подбородок, опустив глаза в пол. Словно там было что-то такое, видное только ему. — Конечно, только обрывками, но все же…       — Говори, — твердо перебил его Аякс.       Алешка закатил глаза.       — Если прям коротко, то он разведчик. (Аякс тут же потемнел в лице). Вместе со своим отрядом был отправлен в Китай. Но там… — Алёшка быстро развернул дневник на себя, судорожно пролистнул пару страниц на самое начало. — Поезд с путей сошёл. Потом там был его долгий путь и… Дальше ничего разобрать не могу. Все размыто.       И меж Аяксом и Алешкой повисла тишина. Один искал ещё переведённые записи, другой пытался переварить сказанную информацию.       «Разведчик, значит… — задумчиво протянул Аякс про себя. А потом вздохнул. — Плохи мои дела. Если капитан узнает, что я вражеского разведчика привёл в лагерь, то…»       Аякс обречено провёл рукой по лицу, смахнув невидимую паутину усталости и притупления, пытаясь изо всех сил не давать сильную волю бурному воображению.       — Ты уверен? Прям точно-точно разведчик?       — Да. Не сомневайся в моих навыках, — сухо бросил Алешка.       — Я и не сомневаюсь. Ну, может, буквы смазались, и ты что-то не то перевёл…       — Все, Аякс. Хватит, — перебив его, громко отрезал Алешка и захлопнул дневник.       Лицо Алёшки за всю ночь устало высохло, обмякло свинцовой маской. В замыленных ночным мраком и пустотой глазах заблестела злобная искорка.       — Я уже порядком устал всю ночь как не знай кто возиться с этими закорючками. У меня есть дела куда более важные, чем сидеть тут и торчать над записями какого-то японца. Какой черт вообще тебя дёрнул привести его сюда? Тебе что, делать нечего больше?       Вспыльчивость Алёшки была очевидной. Аякс даже немного просветлел: хоть кто-то вслух озвучил его внутренние переживания.       Сказать честно, Аякс сам не понимает, зачем он это сделал. Зачем решил протянуть руку помощи врагу? Какая в этом выгода? Какой прок? Что, этот японец возьмет и скажет ему спасибо? Да ни за что. Сейчас война, каждый друг против друга. И зная это, как бравый солдат, Аякс решил пойти на такую глупость. Внутри него все бушевало как ураган, бросало то в одну, то в другую сторону. И найти место среди этого смятение, уравновесить два вечно качающиеся чаши весов невозможно.       Он надолго погрузился в молчание, обдуваемый зимним морозом и подавленный под колючим взглядом Алёшки, пока вдруг, не почувствовав толику светлого озарения, не сказал:        — … Я всю жизнь помогал слабым. И ничего не могу с собой поделать, — все, что сказал Аякс.       Тон его голоса был тихим, он почти шептал. Все говорили его глаза: погруженные в пелену печали, но стойкие, как камень, верные своему сердцу, с блеском отваги в них.       Алешка спокойно принял его взгляд. Казалось даже, он тоже чуть-чуть смягчился под ореолом благородства товарища. Но Алексей был другим человеком, со своей правдой и убеждениями.       — Аякс, это похвально, конечно, что ты такой благородный… — начал Алешка более мягким, понимающим голосом, затем удрученно вздохнул: — Но кончай играть в героя. Мы на войне. Тут гибнут люди, все в постоянном хаосе, доверять никому нельзя. И ты прекрасно это понимаешь.       Аякс хотел ответить ему: «Я знаю», но промолчал, опустив тяжёлую голову. Сейчас у него уже не было каких-либо слов для отстаивания себя, и он молча дал Алешке продолжить его отчитывать, как ребенка.       Алексей положил дневник японца на стол, натянул фуражку на коротко стриженную голову и тоже направился к выходу, миновав столбом стоявшего Аякса.       Напоследок, Алешка полушепотом бросил ему холодным, но мудрым голосом:       — Соберись, Аякс. И не давай волю жалости. Не то начнёшь ещё и немцев жалеть за их гадости, — и молча удалился, погрузив Аякса в удручающее одиночество лазарета.       Холодный ветер дунул меж щели в «двери» палатки. Аяксу и ответить нечего: Алексей прав. Любые возмущения в его сторону оправданы.       Японец во сне хрипло закашлял, несчастно содрогаясь в груди, заставил Аякса обратить на него внимание. Вздохнув и откинув тревожные мысли, Аякс со скрежетом пододвинул стул к койке японца и, бухнув задом, уселся рядом.       Раненый находился в состоянии полусна: руки вяло скрещены на груди как у покойника; слабо прикрыты полупрозрачные веки; губы чуть открыты; редкое сиплое дыхание невидимой, дрожащей струёй вытекало их заостренного носика. Морозный пунцовый румянец на худых белоснежных щеках смотрелся крайне нездорово и неестественно, точно нарисованный красной краской. Тонкое тело накрыто худым больничным одеялом.       В голову проникали шальные сомнения о сонной смерти японца. Аякс тут же метнулся к худым рукам японца и приложил два пальца к запястью. Вздохнул: пульс, как и тогда в лесу, был крайне слабым и еле читаемый.       Каждый раз, когда Аякс смотрит на него, то в голове сразу всплывает его лицо с первой встречи: белое, точно лист бумаги, погруженное в маску ужаса, искажённое страхом и болью; в пустых голубых глазах застыла мертвенная тень, с губ слетал неясных шепот… По спине Аякса пробежала холодная дрожь. Что нужно было увидеть на своём пути такого, что просочится изнутри наружу, ясно прочитается на твоем лице? Неужели глубокая Сибирь таит в себе нечто ужасно страшное, пугающее до полусмерти своей дремучей, лесной неизвестностью? Аякс ответа не знал.       И от вечного незнания ответов у него голову до тошноты сдавило стальным обручем. Злоба овладела разумом: невероятно раздражает все время блуждать в тумане неведения, не видеть луча правды. Зря он обременил себя этим японцем — чем больше Аякс пытается докопаться до истины, тем дольше он все сильнее и сильнее отдаляется от ниточки правды.       — Вот свалился же ты мне как снег на голову… — не осознавая этого, сдавленно бросил Аякс, косо посмотрел на спящего японца. — Зачем забрел в такие края, а? Чего ты здесь ищешь? Сибирь — это тебе не Киото…       Само собой, японец ничего не ответил. Он слишком сильно вымотался долгим, изнурительным путём, судорожной операцией (что происходила без обезболивающего), что хотел сейчас только одного — в сладком сне забыть весь этот кошмар. Удивительно, что японец не умер от болевого шока.       «Если бы мне ногу резали, я бы точно… Хотя, нет, не умер бы. Я в разы сильнее, чем эта веточка», — невесело хмыкнул Аякс, и вдруг, не понимая, что он делает, осторожно повернул полупрозрачное лицо японца на себя.       Он вспомнил его светлые голубые глаза. Очень даже красивые, необычные; Аякс никогда в жизни не видел японца с таким оттенком глаз. Только обычных — с чёрными глазками-бусинками, темнобровых, с волосами, как матовое вороновое крыло. А у этого японца волосы отливают синевой. Как такое вообще возможно? Или, может он их красит? Да нет, глупости какие.       — Странный ты, скажу тебе честно, — продолжил Аякс свой немой диалог Подперев рукой щеку, он облокотился на краешек койки, внимательно осматривая мерно сопящего японца. — То забрел куда не надо, то выглядишь нелепо. Какой-то ты слишком, ну, синий что-ли… Прямо, как и не японец-       Аякс словил себя на слишком диких словах и прикусил язык. Прозвучал он сейчас как какой-нибудь брезгливый немец… Быстро мотнув головой, Аякс откинул странные мысли, точно разбитые осколки стекла.       — Неважно, забудь. Раз родился синим — живи синим, — Аякс чувствовал лёгкое смятение: пустое общение самим с собой слегка сводило его с ума. Потом, хмыкнув, невзначай поймал длинную свисающую синюю прядь японца и намотал себе на палец, точно мечтающая девчонка. — Знаешь, а ты хороший собеседник: лишнего не скажешь, со всем соглашаешься. Не то что Хохолок или Ласточка.       Впервые за всю долгую ночь Аякс немного повеселел. Японец, спящий мертвым сном, своей спокойной, но нелепой физиономией пробивал его на лёгкую, горьковатую смешинку.       Волна осознания льдом хлестнула Аякса по щекам. Он отвернулся к импровизированному окну в палатке, туда, где большим, глубоким пятном пестрел чистый, без единого облачка черный небосвод с полупрозрачными прожилками рассвета. Если так подумать, смеяться особо нечему.       Судьба этого японца уже давно предрешена: когда солнце лениво проснется и отлепится от линии горизонта, первые птицы зальют утреннюю песенку, Аякс потащит японца к капитану. Или же капитана к японцу.       Как говорил Хохолок — скрывать его здесь нельзя. Раненый раненым, но японец — враг, а врагов жалеть нельзя, особенно в такую кровопролитную войну. Под локти выведут из палатки двое солдат, притащат к капитану в землянку, позовут переводчика — Алешку, наверное, — и начнут допрашивать, обжигая японца холодными, суровыми глазами. Будут ещё ругать и самого Аякса: на кой ты подверг лагерь смертельной опасности? Этот японец может быть подставной уткой, просто играть бедного и несчастного страдальца, а на деле может тайком шпионить за каждым солдатом, вынюхивать нечто ценное и важное, чтобы передать своим. С большей вероятностью японца отправят в советский лагерь как военнопленного. Как раз такие лагеря чаще всего разбивают в сибирской глуши.       Но, честно говоря, когда Аякс на него смотрит, то видит не опасного, холодного и закалённого духом смелого японского солдата, а обычного, сломленного войной человека, еле сдерживающий во сне последние остатки жизни. Один только факт его чудесного спасения Аяксом бросает в жар и холод. И даже его форма, японские погоны не могут заставить Аякса видеть в нём смертельного врага — как вспомнить ужас на его лице, так сразу вулкан ненависти к врагу медленно стихает.       На душе у Аякса скреблись кошки: его бросало по разные стороны противоречия. Не поймет: правильно ли он поступил, решив помочь этому японцу. С одной стороны, он помог почти умирающему от страшной боли на холоде человеку, благодаря помощи товарищей смог обеззаразить страшные загнивающие раны. А с другой стороны — Аякс подверг лагерь страшной опасности.       Бурное воображение рисовало страшные картины нападения японцев с засады на лагерь: крики, винтовки со штыками, быстрый бег и наступление под пеленой вспыхивающего дыма…       «Не могу я так больше…» — мучительно простонав, Аякс отчаянно зарылся рукой в рыжую копну волос. Все его внутренности выворачивало наружу.       Так, он просидел долго, без точного счета времени, пока усталость бессонной ночи не взяла своё, и Аякс медленно, сам не замечая, провалился в сон.

***

      Лазарет погрузился в мерную тишину. Тихо похрапывали спящие солдаты с обмотанными обрубками рук и ног, изредка во сне постанывали от боли. За жидкими стенками палатки шелестел мягкий падающий снег. Гасли крошечные звезды-точки, разливалось небо нежными бело-синими, как молоко, цветами. Луна ушла за заслуженный покой — нехотя вставало после беспокойной ночи белоснежное солнце.       Аякс в неудобной позе задремал у койки японца. Спал он беспокойным, охваченный паутинкой терзаний сном. Даже во все Аякс напряженно хмурил густые, рыжие брови. С багровых губ сходило неразборчивое бормотание — наверное, сниться ему, как оправдывается он перед своим капитаном за японца или придумывает эти лучшие, самые точные без воды фразочки.       Японец как спал, так и спит. Только на сей раз лицо его расслабилось, перестало быть таким мертвенно-измученным: разгладились складки под глазами, поднялись к верху бровки, успокоились тонкие веки. Жаль, по японцу так и не скажешь, что ему сниться. Наверное, родная земля и боевые товарищи… Хоть на какое-то, неважно, что малое время в лазарете воцарилось полное умиротворение.       Слабое, держащееся на тонком куске стекла, но умиротворение. Пускай уже светало, и скорый серьёзный допрос точно горящий костер, маячил перед носом — все должно немного успокоиться, развеяться в воздухе слабой дымкой.       Потому что перед каждой яркой грозой должен протечь предупреждающий, ложно успокаивающий штиль безопасности.