Ушки

      Когда Сичэнь был разбит произошедшим с Цзинь Гуаньяо и правдой о смерти Не Минцзюэ, единственным, кто оказал ему неоценимую поддержку оказался, на удивление, Цзян Чэн.        В первые несколько месяцев, после его единения, ему было невероятно тяжело. Сон был непостоянный, мучили кошмары, он мог голодать несколько дней, потому что желудок сводили судороги от сильно напряжения. Пожалуй, от обморока его спасала хорошо развитая инедия       Но как бы не хотелось закрыться от всего мира и придаваться самоистязаниям, долго пребывать в таком состояние он не мог себе позволить. Ванцзи, дядя и старейшины, конечно, тянули на себе дела клана, но долго это продолжаться не могло, поэтому он решил начать хотя бы с ответов на письма. И это помогло немного отвлечься от саморазрушения.       Вначале главу Лань немало удивило письмо главы Цзян. Они не были близки, общались на том уровне, которые могли позволить себе главы орденов. Всё общение Цзян Чэна и Лань Хуаня сводилось к паре вежливых, но нередко резких и грубых со стороны главы Цзян, фраз.       Когда Сичэнь отправился в уединение, полностью разбитый и угнетенный своими мыслями, единственным, кто прислал ему письмо, в котором были вопросы не только касающиеся взаимодействия и решения проблем, оказался именно глава Цзян.       Все началось с обычной вежливости в строках. Все фразы были изъезжены, как и во многих письмах других орденов. Единственное отличие было лишь в паре строчек в конце. Он выражал соболезнование и понимание.        И тогда Сичэнь впервые прокрутил в памяти события давно минувших дней. Сколько всего пришлось пережить в свое время Цзян Ваньиню, Лань Хуань понял только тогда, держа в руках свиток.       Потерю семьи и своего ордена во время атаки Вэней. Войну, где тогда еще молодой и неопытный глава Цзян был совершенно одинок. Он оказался один на поле боя, без семьи и ордена. И даже имея названного брата в лице Вэй Усяня, все-равно первые месяцы начала Аннигиляции солнца был одинок, ведь тогда еще господин Вэй считался безвести пропавшим, а то и вовсе говорили, что он мертв. Но в это не верил не только Лань Ванцзи, Цзян Чэнь тоже не признавал его смерть.        Всего пару строчек сочувствия от, кто бы мог подумать, главы Цзян и поток мыслей захлестнул Сичэня. Он задался вопросом, а плакал ли глава Цзян где-то в одиночку в своей палатке ночами, пока не было никакой информации о местонахождении Вэй Усяня, а его орден все еще был в руках Вэней? Как он скорбел по родителям, что пали жертвой, защищая свои земли и детей? Ведь тогда не было Саньду Шэньшоу, он появился  немного позже, тогда был лишь Цзян Чэн, на плечи которого свалилась огромная ответственность. Верно, ведь ему с нуля пришлось восстанавливать целый орден. У Сичэня все еще был дядя и брат, а Облачные глубины потеряли только действующего, на тот момент, главу, да и восстановление было проще, так как у Сичэня была поддержка со стороны Нэ Минцзюэ и Мэн Яо (тогда он еще верил в это).  Даже если у главы Цзян был Вэй Усянь, пусть и заклинатель темного пути, но все еще герой войны, на момент восстановления Пристани Лотоса, все же, в жизни молодого Цзян Ваньиня так и не было старшего наставника, который мог бы направить и подсказать как управлять орденом и какое решение лучше принять.        Много вопросов было в голове у Лань Сичэня после письма Цзян Ваньиня во время своего нахождения в уединении. Поэтому, раз уж глава Цзян написал ему первый, Сичэнь, пытаясь мягко прощупать почву, начал задавать вопросы. И Цзян Чэн отвечал.       Цзян Ваньинь оказался интересным собеседником, пусть даже и пока лишь на бумаге. Удивительно, но почерк главы Цзян в точности передавал его характер, но меж тем Сичэнь находил в нем что-то необыкновенно дерзкое и очаровательное. Находясь в уединении, глава Лань все чаще и чаще с нетерпением ожидал письма из Юньмэна и в первую очередь читал их, отвечал и только после приступал к оставшейся работе.        Он многое узнал о Цзян Чэне из писем. Тот рассказывал о том, как пытался понять, что делать с маленьким Цзинь Лином, после случившегося в Безночном городе. Как ему было больно, после потери сестры. И как он тайно скорбел о потере брата - Вэй Усяне. Лань Сичэнь в тот момент не сильно придавал внимание данной части, в конце концов, после произошедшего с господином Вэй, его брата подвергли тяжелому наказанию, а потому он присматривал за ним, лишь иногда наведываясь в Цинхэ Не и Ланьлин Цзинь. В ответ на письма главы Цзян, он тоже писал о своих чувствах. Не сразу. Цзян Чэн в своем очередном письме намекнул (хотя это мягко сказано, ведь Цзян Чэн практические напрямую написал), что, если Сичэня что-то беспокоит, то намного удобнее будет высказать все на бумаге. Сичэнь долго колебался, но в итоге начал издалека. Вернее, с последних событий, которые тревожили и ранили его душу. Рассказал, что чувствует, после признания Цзинь Гуаньяо и правды о смерти дагэ. Как до сих пор видит кошмары, где его меч пронзает его младшего названного брата и как он вместе с ним падает в темноту гнева Не Минцзюэ. Было тяжело, ведь, переживая эти чувства по-новой и проведя анализ всего произошедшего, высвободились все внутренние барьеры Сичэня. В процессе написания, он почувствовал влажность на щеках, и пару капель упало на бумагу. Он растерянно коснулся щек и понял, что плачет. Хотелось подавить эти эмоции, но в голове было целый ворох мыслей, которые сдавливали горло и не давали остановить слезы. Письмо в итоге пришлось переписать, потому что там, где попадали соленые капли, тушь расплывалась, выдавая Лань Сичэня. На второй раз писать это было проще. Внутри ощущалась пустота, но от нее стало легче дышать. Поэтому в конце он позволил себе поблагодарить главу Цзян. Даже если он не при отреагирует на его благодарность.       Они продолжали переписываться. Задавали друг другу интересующие и волнующие вопросы. Отвечали на них. Их переписка с каждым разом становилась все менее формальной. И никто не имеел возражения.        Несколько раз Цзян Чэн посещал Облачные глубины, но Сичэнь не смог позволить себе выйти. Лишь передавал записку через Лань Цзинъи, указав, чтобы он передал ее лично в руки главы Цзян. И получал записку в ответ. В виде знакомого официального письма. С гербом ордена Юньмэн Цзян.        “Я никогда не думал, что присматривать за маленькими детенышами так сложно.” - читая строчки очередного письма, Сичэнь немного улыбался, представляя, как глава Цзян лично рассказывает ему это историю. Удивительно, что он он называл детей - детенышами. Возможно, это слово он перенял от своей матери? Госпожа Юй Цзыюань, насколько мог вспомнить Сичэнь, малышей и юных адептов называла детенышами. Скорее всего, так она хотела указать на их неопытность.       “В семье Цзян я был младшим ребенком и мне никогда не доводилось испытывать себя в роли няньки. Пришлось учиться делать это тогда. В первые месяцы Цзинь Лин был очень неспокойным ребенком. Возможно, уже тогда он понимал, что больше никогда не увидит своих родителей. Цзинь Лин оказался действительно проблемным ребенком с характером своего отца.” - Сичэнь приклеился к письму, что было пропитано чувствами главы Цзян, на момент, когда тот остался совершенно один, с ребенком своей любимой шидзе на руках. Писал, как не горел желанием передавать А-Лина в руки клана Цзинь, но и на постоянное воспитание ему его не отдали, в конце концов А-Лин был прямым наследником клана золотых львов Цзинь. Рассказывал, как наблюдал за развитием своего племянника и как сильно отражалось на нем влияние львиного клана. Но также был невероятно горд тем, каким любопытным и смышленым рос Цзинь Лин.       “Скорее всего, глава Лань не помнит, но впервые, когда Цзинь Лин проник на Совет кланов и увидел представителей ордена Лань, то был невероятно впечатлен. Все уши мне прожужжал после о великих и благородных драконах из клана Лань” - Лань Сичэнь не смог сдержать смешка при прочтении этой строчки. Многие дети других орденов при первом появлении ланьских отпрысков удивляются их величию.        Но Лань Сичэнь помнил этот момент. Тогда он впервые полноценно смог разглядеть будущего главу ордена Ланьлин Цзинь. Мальчишке тогда было примерно пять-шесть лет от роду, но уже тогда было понятно, что он настоящий наследник клана Золотых львов. А-Лин был безумно похож на своего отца, и Сичэнь смог это приметить сразу, ведь хорошо помнил Цзинь Цзысюаня. Первое, что почувствовал тогда Сичэнь - маленькие ладошки на своем хвосте, а после услышал восхищенный возглас “Настоящий!”. Когда глава Лань обернулся, дабы рассмотреть нарушителя его спокойствия, он встретился с яркими глазами, в которых восторга было хоть отбавляй.        - Дядя, дядя, смотри! - все еще не выпуская хвост из рук кричал куда-то в сторону малыш, пока другие, присутствующие на собрании главы и их помощники начали резко переговариваться.        Явно их возмутило поведение ребенка, но сам Лань не находил в этом поступке чего-то ужасного. Фразы “И это будущий глава Ланьлин Цзинь?”, “Сразу видно отсутствие воспитания и влияние главы Цзян”, “Совершенно неприемлемо” весьма удивили. Ведь перед ними был пока только ребёнок, хоть и наследник великого клана.       Правила всегда окружали его, сколько он себя помнит, но он позволял себе нарушать их. Весьма незначительно, не очень заметно, но это позволяло ему чувствовать, что он все же чуть выше системы своего клана. Верил, что однажды спадет часть нелепых, на его взгляд, правил. Но пока он лишь молча следовал им.        Повернувшись к малышу, что был занят его хвостом, он легко улыбнулся ему, смотря как еще больше загораются глаза будущего юного главы. Соблюдая правила, Сичэнь сложил руки в поклоне и мягко произнес.       - Глава Лань приветствует юного господина Цзинь.        Если бы Цзинь Лин мог засветиться, он бы обязательно сделала это, к такому выводу пришел Сичэнь, видя, как улыбка мальчишки становиться шире и тот отвечает ему немного неуклюжим, но также приветственным поклоном. Произнести слов юный львенок не успел, так как на горизонте послышался гневный оклик Саньду Шендоу. Взяв ребенка на руки он обратился к Цзэу-Цзюню.       - Прошу прощения, глава Лань, если мой племянник доставил Вам неудобства, этому мальчишке еще не хватает манер, - грозный взгляд серых глаз обратились на ребенка, который уже во всю обиженно сопел, надувшись как рыбка.        От этой картины Сичэню вдруг захотелось искренне улыбнуться. Вся злость и грубость с этим ребенком со стороны Цзян Ваньиня выглядела слишком напускной.       - Не переживайте, глава Цзян. Детям свойственно любопытство, но для его возраста его манеры вполне приемлемы. Клану Цзинь очень повезло с будущим наследником.        Цзян Чэн напрягся, сообщив, что они удаляются и молча ушел с места диалога, где остался лишь Лань Хуань.        Тогда Сичэнь не придал этому особое значение, но прокручивая в голове этот момент снова, осознал, что тогда сильно задел главу Цзян.        Цзян Чэн был единственным человеком, который полностью посвятил себя не только своему клану, как глава, но и воспитанию ребенка, который, хоть и принадлежал клану Цзинь и являлся прямым наследником, но был никому не нужен. Разве что, в нем имелась необходимость, как в хранителе крови клана. Госпожа Цзинь, после смерти любимого сына и невестки окончательно потеряла интерес к жизни, поэтому ее не интересовало будущее и она стала быстро увядать. Цзинь Гуаньшань в своей жизни, казалось, если и любил, то только себя. И женщин, с которыми предавался весенним утехам. Но, скорее всего, его просто удовлетворял процесс и ни о какой любви дело не шло. И Цзинь Гуаньяо, которому доверял Сичэнь, при всей своей показной любви к Цзинь Лину, скорее всего, видел в нем лишь препятствие, а потому почти не общался с племянником, до определенного возраста, достаточно близко.        От мысли, как себя старался сдерживать Цзян Ваньинь, сколько чувств и эмоций скрывал внутри себя, и как он уделял все свое время племяннику, потому что это единственный лучик света, что остался в жизни главы Цзян, когда он потерял всех, у Сичэня сжалось сердце. Рука рефлекторно схватилась за ткань в области груди, надеясь унять ту неприятную боль от осознания своей ошибки. Своими словами он действительно неосознанно ранил Цзян Чэна. Неосторожно указал, что, несмотря на весь вклад в Цзинь Лина, что сделал и может сделать клан Цзян, он все также останется приемником Цзинь.        Тогда Сичэнь неожиданно пришел к другим вопросам. Почему же глава Цзян до сих пор одинок и не имеет партнера? Почему не попробовал создать свою собственную семью?       Лань Хуань был осведомлен об особенностях Весны. Потому что Весна бывает не только у кошачьих.       Проводить, так называемый "период спаривания" в уединении на несколько дней нормальная практика для всех совершенствующихся, которые не спешили обзаводиться парой или потомством. Потому что, в первую очередь, заклинатели были людьми, и только потом давали выход своей животной энергии.       У драконов тоже был период, когда вероятность создания потомства была выше всего. Правда, никто об это не знает, потому что носители драконьей крови скрывали эту свою слабость и она была доступна только в закрытой секции библиотеки Гусу. Происходило это в последний месяц лета или к началу осени. Благо, природа их наградила избирательностью, поэтому, пока дракон не нашел себе подходящую пару, это желание обходило его стороной.        Но, почему-то, позволить себе задать вопрос, касающийся настолько интимной темы, Сичэнь не смог. А потому лишь носил вопрос внутри себя. 

°•. ✿ .•°

      Первое, что сделал Сичэнь после выхода из уединения - отправил письмо в Пристань Лотоса. Глава Лань не совсем понимал, что им движет, но он надеялся, что рано или поздно Цзян Ваньинь посетит Облачные глубины.        И Цзян Чэн посетил. Пару дней спустя после отправки письма.       Они обменялись любезностями, выпили чай, но Сичэню этого было мало. Поэтому он предложил главе Цзян пройтись с ним.        Сичэнь хотел поделиться с кем-то историей его родителей. Не только с господином Вэй. Лань Хуань не хотел быть эгоистом, одно из правил запрещало думать только о себе, но он хотел. Побыть эгоистом. Поделиться своими чувствами и эмоциями. Тем, что разрывало его изнутри.       И его слушателем стал глава Цзян. Об этом Сичэнь не думал пару лет назад, что самый взрывной по характеру среди глав орденов станет тем, кому он захочет открыться. Не думал, до этого дня.        Когда они подошли к домику его матери, первое что он услышал от Цзян Ваньиня стала фраза: “Здесь пахнет пустотой и одиночеством.”       И именно тогда Сичэнь горько улыбнулся. Глаза предательски защипало. Глава Цзян оказался абсолютно прав. Но Лань Хуань не мог ответить точно, было ли это знаменитое кошачье чутье или же нечто такое же, что ощущал Цзян Чэн дома, где погибли его собственные родители. Не знал.        Ему тоже было тяжело. Лань Хуань не меньше брата любил матушку. Он не винил отца в их жизни, почти нет. В конце концов он тоже был ребенком и все эти взрослые дела были для него далеки. Но когда дядя запретил им посещать дом матушки, то, в отличие от Лань Чжаня, старший все осознал сразу. Тогда он впервые был зол на отца. Хотелось рвать и метать. Впервые он пренебрегал правилами, нагрубил отцу и, обернувшись в драконью форму, сбежал. Не далеко, на ближайшую гору, но подростковый бунт со смертью матери не оставил ему выбора. Он вернулся через пару часов. И получил свое первое серьезное наказание. Было больно и обидно, но тогда впервые что-то оборвалась в душе Сичэня.        И стоя возле домика матери спустя столько лет, смотря на главу клана Цзян, он рассказал историю собственных родителей.       Цзян Чэн лишь молчал. И пока слушал и потом, после завершения повествования истории. Но… Сичэню и не нужны были слова. Он все понял по взгляду барса. И увидел в них боль и сожаления.        Верно… они видели смерть. Смерть многих близких. В разных обстоятельствах.  Цзян Чэну до сих пор было трудно находиться в храме предков. Об этом он говорил Сичэню, после долгой паузы. Там стояли таблички всей его семьи и это приводило к тому, что он снова начинал себя накручивать и внутренне убивать. Раньше он отрицал свою причастность к смерти собственной семьи. Винил во всем Вэй Усяня. Но это было раньше.        Отец нередко сравнивал его с Вэй Усянем, а мать всячески давила, когда Цзян Чэн не выдавал ослепительных результатов.       Когда псы Вэнь напали на Пристань Лотоса, это стало для молодого барса ударом. Он обвинял Вэй Усяня, но Ваньинь не мог не признать своей вины в смерти родителей, в смерти сестры и ее мужа, в смерти названного брата. В том, что Цзинь Лин остался сиротой, на которому было наплевать даже собственному клану. Цзян Чэн не переставал винить себя в этом. Потому что он тоже причастен к событиям прошлого. Но юношеское упрямство не давало ему разорвать путы упертости, а потому обвинял во всех бедах другого. Если бы он тогда не придавал значения всему, что говорят ему злые языки глав других орденом, если бы больше доверял Вэй Усяню, если бы просто проглотил свою гордость и помог ему скрыть остатки клана Вэнь, ведь собственными глазами видел, что, там, на горе Луаньцзан лишь одни неспособные сражаться люди. Но он не мог тогда этого осознать. Поэтому совесть грызет его до сих пор. Правда о его золотом ядре, которую раскрыл Призрачный генерал, с тех самых пор мучает его. Несмотря на то, что двери Пристани Лотоса для Вэй Ина снова стали открыты, несмотря на весь разговор с Вэй Усянем, который все-таки состоялся спустя почти полгода после событий в храме, Цзян Чэн все еще не мог принять всей правды. Ведь он столько лет ненавидел Усяня, унижал и в приказном тоне требовал оставить темный путь, но оказалось, что именно неосторожность Цзян Ваньиня привела его брата к такому исходу. Даже если он хотел спасти Усяня. Он все еще не может иногда спать спокойно.        Сичэнь все это уже читал. Когда они переписывались, то могли позволить себе обменяться чувствами, что гложили их внутри. И все же… слышать это в живую, не то же самое, что читать в письмах.       - Но даже если так, - в конце концов сказал Цзян Чэн после своей исповеди, - я стараюсь делать все, чтобы отпустить прошлое. Прошлое - часть нашей жизни, мы не способны спрятаться от него или забыть, какую бы боль оно не приносило. Но я понял, что мы можем делать из него выводы. Скорбеть о прошлом - это нормально, как и обвинять себя в ошибках. Думать о том, что мы могли бы сделать, но не сделали, что могли бы увидеть, но не увидели, не предотвратили. Но нам надо жить настоящим. То, что мы еще можем вернуть, наверстать или приобрести зависит от нашего настоящего. Сейчас Лань Хуань понял, что перед ним стоит не тот пятнадцатилетний заносчивый мальчишка, не сломленный семнадцатилетний молодой заклинатель, что потерял целый клан и совсем не потерянный двадцатилетний юноша, что похоронил сестру, убил названного брата и остался с племянником на руках один. Перед Сичэнем стоял осознанный мужчина, который смог переступить, через себя, свои принципы и сделать множество выводов из своего прошлого. И главе Лань впервые, за долгое время стало чуточку легче дышать. И пустота, что окружала Сиченя последний год, отступила.       Они продолжили общаться. Обмениваться письмами стало сложнее, когда Сичэнь вернулся к обязанностям главы, но даже при большой занятости он старался ответить на каждое письмо Цзян Чэ в тот же день, что получил его. А также, оба стали не упускать возможность, когда наведывались в ордены друг друга, обязательно хотя бы раз за два-три дня встречи выпить совместный чай, позволяя поделиться, что накипело на душе у одного и другого или провести экскурсию по окрестностям своей территории, а иногда просто пройтись в компании друг друга.

°•. ✿ .•°

      Сичэнь так и не понял, как все это началось. Просто в один из дней он осознал, что сердце при виде главы Цзян начинает ускорять свой темп и что ему безумно нравится наблюдать дикую, хитрую усмешку на лице барса. Лань Хуань просто не понимал, что теперь делать с этими чувствами. Осознавал мнение Цзян Чэна к подобному роду отношениям, и потому надеялся, что его рано или поздно отпустит. Просто временное помутнение.        Но ни через пару дней, ни через неделю, ни через месяц эти чувства не пропали. Как и ускоряющийся ритм сердца. А еще, возросло желание собственничества. И с этим Сичэнь ничего сделать уже не мог. Природа драконов рано или поздно берет над ними верх и, если дракон находит сокровище для себя, то делить его ни с кем не хочет. Хочет обладать. Но Сичэнь не мог позволить себе такую вольность. Он действовал аккуратно.  Постепенно, маленькими шажками Сичэнь пытался понять, что чувствует сам Цзян Чэн. Обычная ли то была привязанность? Благодарность? Лань Хуань все больше удивлялся своему поведению в присутствии Цзян Чэна. Он не хотел признавать, что ревнует Ваньиня к кому-то другому. Клыки начинают зудеть всякий раз, когда он видел, как Цзян Чэн проявляет себя с кем-то в разговоре, помимо него. Или как какая-то женщина пытается строить глазки главе клана пурпурных барсов. И непонятно, хочет он вцепиться в горло собеседника или собеседницы ирбиса или оставить множество меток на его шее, чтобы все знали, кому он принадлежит.        Только вот… Цзян Чэн не принадлежал ему от слова совсем. Внутренний эгоизм Сичэня никуда не делся, но он чувствовал, как горчит язык от осознания, что ему не принадлежит Цзян Ваньинь. Он не может просто так прикоснуться к нему. К ушам, которые дергаются каждый раз, выдавая раздражение хозяина. К хвосту, который мельтешит из стороны в сторону, когда глава Цзян волнуется или рад. В конце концов, он не может коснуться самого Цзян Чэна, ведь это нарушение границ, и вообще, он не имеет на это право. От всего этого взгляд Сичэня тускнеет с каждым днем. Ему нравится Цзян Ваньинь. Это глупо отрицать. Но он не может найти смелость признаться.   Сичэнь вспоминает, как впервые его накрыло волной сильного возбуждения при виде Цзян Чэна. Это случилось, когда тот пребывал на территории Юньмэн Цзян. Прогуливаясь по пристани, он услышал строгий басистый голос главы Цзян. Верно, сейчас было время тренировки молодых адептов, про это упоминал сам Цзян Ваньинь в их разговоре. Направившись на звук, Сичэнь замер буквально в паре метров от места, где стоял мужчина, давая распоряжения ученикам. Загорелая спина, покрытая несколькими бледными шрамами, была представлена взору главы Лань, от которой он не мог оторвать своего взгляда.  Каждое движение Цзян Ваньиня очерчивало перекатывающиеся мышцы, от этого зрелище зрение стало настолько четким, что он смог разглядеть скатывающиеся влажные капли по загорелой спине. Вид, что открылся перед глазами дракона, в мгновение ока заставил действовать его воображение, выдавая сцены из весеннего сборника, что он тайно читал в юношестве. Правда, лица и героев его воображения приобретали очертание его самого и главы Цзян.        И он почувствовал влагу из носа. Тонкая струйка крови.  Когда он понял, что произошло, незамедлительно достал платок. Не хватало еще собственной кровью портить ханьфу.       - Глава Лань, с вами все нормально? - обратился подошедший к нему Цзян Чэн, явно заметивший его состояние, но продолжая кричать что-то адептам.        О, святые Небожители, он был не в порядке, особенно сейчас, когда все еще наполовину обнаженный Цзян Ваньинь, подошел к нему ближе. Все еще прикладывая платок, Сичэнь выставил руку, показывая, что не стоит подходить к нему ближе и кивнул, соврав, что с ним все нормально.        - Климат Юньмэн весьма жаркий, скорее всего, я слегка перегрелся. В Гусу даже летом прохладно.        - Может быть тогда искупаетесь? Мы учим детенышей плавать, так что, думаю, для вас тоже найдется место.        - Не стоит беспокоиться, - кровь наконец-то остановилась и он стер остатки другой стороной платка, - не хотелось бы мешать вашей тренировки и отвлекать юных адептов от их занятия. Лучше я пройдусь в другом месте и осмотрюсь там.       Цзян Чэн не успел ему ответить, потому что Сичэнь практически сбежал. С одной стороны было невероятно стыдно, с другой… с другой - его воображение было настолько отчетливо, что внутри как будто подожгли тлеющие угли, отчего стало очень приятно. Раньше с ним такого не случалось. Неужели его чувства к Цзян Чэну не просто его внутреннее помешательство, не просто желание уйти от одиночества? Ответ на этот вопрос трепыхался где-то на подкорке его сознания, но он не смел озвучить его.  Весь оставшийся день Сичэнь старался избегать Ваньиня, хотя и получалось это с трудом. Во-первых, он все еще был в Пристани Лотоса, не на своей территории, во-вторых, Цзян Чэн, как гостеприимный хозяин, старался выискать главу Лань, чтобы убедиться, что у того нет проблем. Да и жара в Юньмэне действительно на него странно повлияла. Вечером, когда Сичэнь немного выдохнул, судьба столкнула его с главой Цзян, который сидел на одном из причалов, явно пребывая в собственной задумчивости. Рядом стоял поднос с двумя чарками и несколькими сосудами. Приблизившись, он понял, что скорее всего это были спиртные напитки. На одном из них был изображен лотос, в таком подавали лотосовое вино, а еще два сосуда были с хорошо известным ему “Улыбкой Императора”, которые он передал хозяину Пристани от его названного брата.  Цзян Чэн заметил приближающуюся фигуру и повернулся в полоборота. Немым жестом он предложил занять рядом место, присоединившись к нему.        - Глава Лань не желает со мной выпить? - вопрос, заданный немного хриплым и хмельным голосом, заставил табор мурашек пробежать по спине Сичэня.       Вначале он подумал вежливо отказаться, но, видно, напряжение внутри достигло предела, и все, что он сделал - взял пиалу с напитком и осушил в один глоток, даже не закашлялся, от горького, обжигающего напитка. Не знал к чему это приведет, в конце концов он никогда и не пил, хотя ему и говорили о непереносимости алкоголя кланом Лань.. Поэтому стоило алкоголю попасть вовнутрь, как пару минут спустя сознание Сичэня померкло.        А на следующее утро он проснулся не в своих покоях. Как оказалось в покоях главы Цзян.        - Проснулся, - насмешливый голос откуда то сбоку, заставил Сичэня обернуться. И застыть. В дверях стояла крупная фигура Цзян Чэна, который облокотившись о дверь держал поднос с каким-то содержимым в руках. Волосы его были полностью распущены, от чего лицо главы Цзян выглядело совершенно иначе. Намного мягче, чем обычно. В голове тут же помутнело, а горло пересохло.       Он наблюдал за тем, как на столе, недалеко от кровати, глава Цзян ставит поднос, разливает что-то в чашку и протягивает ему. Немой вопрос явно отразился в глазах Сичэня, а потому он сразу же услышал голос Цзян Ваньиня.       - Это специальный настой Юньмэна, он поможет прогнать остатки похмелья. - ему не показалось, в голосе главы Цзян действительно чувствовалась забота. Поэтому он не мог противиться и взял чашку, осушив ее. Удивительно приятная прохлада коснулась языка и горла. Сразу стало легче дышать. Теперь в горле не чувствовалось жжения пустыни, а потому Сичэнь смог произнести пару фраз.       - Благодарю, глава Цзян.       - Вчера ночью ты был менее формален, - пятнистое ухо барса дернулось, а взгляд уперся в Сичэня, который завис на несколько минут. Сичэнь только сейчас заметил неформальное обращение к своей персоне со стороны главы Цзян. Что вчера было?       Этот вопрос стоило задать вслух. Он молчал, а потом сиплым голосом произнес:       - Что вчера произошло?        Цзян Чэн прищурился, разглядывая лицо главы Лань и от этого последнему совсем стало не по-себе. Он же прекрасно знал, почему потомки дракона плохо переносят алкоголь, но все равно выпил предложенную Цзян Чэном чашу. С какой-то стороны это выглядело глупо. Но он был в отчаянии, на него навалилось слишком много чувств, эмоции разрывали его. Он хотел забыться. И забылся. В прямом смысле слова, потому что сейчас в голове было абсолютно пусто.        - Кажется, это правда, что у ланьских ящериц непереносимость алкоголя, - в голосе барса послышались насмешливые нотки. Сичэнь не совсем понял обращение главы Цзян к его клану. Почему ящериц? Но задавать вопрос не стал.       Но все же Цзян Чэн рассказал всю ночь, когда сознание Сичэня покинуло его. И с каждым словом, главе Лань хотелось провалиться под стол. Вернее под кровать. Ведь он все еще сидел на ней. Потирая виски, Сичэнь нахмурился.        О, святые небожители, он действительно играл в прятки с главой Цзян? Бегал по всей резиденции Пристани Лотоса и выкрикивал, как он восхищается младшим братом и что обязательно перепишет четыре тысячи правил своего ордена? С каждым словом, Лань Сичэнь чувствовал как жар приливает к лицу и скорее всего его уши полностью выдают его смущение. Но глава Цзян продолжал говорить.       Глаза дракона резко распахнулись, уставившись на брюнета напротив, который завершил свой рассказ фразой, которую он не ожидал услышать.        - Простите? Что Вы сказали? - почему-то сейчас, говоря эту фразу осипшим голосом, он не мог позволить себе вольность обратиться к Цзян Чэну неформально.         - Ты сказал, что есть человек, который небезразличен тебе.       Они долго смотрели друг на друга неразрывным взглядом. Лишь шум на улице прерывал их полнейшую тишину.        - Здесь завтрак, который был пропущен, - барс первый прервал их молчаливые переглядки, вставая со своего места, направляясь к выходу.        - Что еще я Вам сказал после этой фразы? Что Вы мне ответили тогда?  Глава Цзян остановился, развернулся в полоборота и усмехнулся.       - Я удивился, что Вы все еще не признались человеку, который вам небезразличен.        - А у Вас… есть человек, к которому вы испытываете чувства?       Пару минут снова воцарилась тишина.       - Думаю, что да, - глаза главы Цзян выдавали его грусть, но почему-то Лань Сичэнь не смог ее сразу распознать. Возможно, он недостаточно хорошо знал главу Цзян, но верить и признавать этого не хотелось.       Сичэнь смял ткань одеяла. Стоит ли сказать сейчас? А если он сломает то хрупкое доверие, что выстроилось между ними? Вопросы сомнения одолевали главу Лань, и пока ворох мыслей проносился в голове, глава Цзян почти покинул комнату.       - Цзян Ваньинь, ты… - Сичэнь запнулся, подбирая слова. Тише он уже произнес, - Вы мне нравитесь.       И все, он стал отсчитывать секунды, когда Цзян Чэн взорвется, посмотрит на него с отвращением и скажет, что он не разделяет его чувства. Что ему не нужна такая любовь. Но из транса его вывела усмешка Цзян Чэна и, подняв голову Сичэнь встретился с глазами, в которых плескалась явно не отвращение.- Должен признаться, Вы мне тоже. Если в том смысле, что я думаю.        И Сичэнь понял, что пропал.

°•. ✿ .•°

      Отношения - это тяжело. Отношения двух глав великих орденов - огромная проблема. Одно дело, когда ты по новому привыкаешь к человеку, осознаешь важность его в своей жизни и совершенно другое, все то же самое, но при этом не иметь возможности видеться в любое время, быть открытыми и сталкиваться с различием характеров и непониманием. Быть хорошими приятелями - это одно, иметь тайные отношения - совершенно другое. Оказалось, что признаться в чувствах - это не самое сложно. Сложнее делать шаги навстречу друг другу. Особенно, когда у каждого из вас уже есть устоявшиеся принципы и представления о жизни. Пришлось по-новой изучать друг друга. И мириться с, порой, весьма странными нормами, возможно где-то ломать их, с обеих сторон.       А еще им пришлось столкнуться с множеством подводных камней, помимо собственных притираний.        Первым камнем преткновения стали слухи, которые они всячески старались избегать и не создавать лишний раз и само сокрытие отношений. Цзян Чэн сразу обозначил позицию, что он не желает, чтобы об их особой привязанности прознали, а потому расслабиться в объятьях друг друга получалось только в редких случаях и, как правило, за закрытыми дверьми, полностью убедившись, что никто за ними не наблюдает. Позже, конечно, Лань Хуань научился изворачиваться в границах, что установил глава Цзян, но при этом продолжая делать все максимально осторожно.        Цзян Чэна было интересно изучать. Наблюдать за его повадками, мимикой лица и образом жизни, когда это удавалось. Цзян Чэн долго держал дистанцию. Он признавал это и прямо говорил, что для снятия барьеров ему нужно время. Сичэнь аккуратно и потихоньку снимал эти барьеры. Было сложно, но новые стороны Цзян Ваньиня все больше и больше нравились Лань Сичэню.        Несмотря на весь нрав главы Цзян, тот оказался весьма любвеобильным. Сичэнь видел и чувствовал, как с каждой снесенной стеной Цзян Чэн позволяет себе расслабиться от прикосновений Сичэня, но и в ответ не оставался в стороне, изучая тело дракона.        Он до сих пор помнит их первый неловкий поцелуй в Гусу. Они находились в его ханьши, Сичэнь изучал свитки, пока Цзян Чэн позволил себе расслабиться, дремал, устроив голову на бедрах Сичэня. Когда глава Лань отвлекся от своих дел и посмотрел на барса, не смог сдержать мягкой улыбки. Сейчас его Ваньинь выглядел как кот, а не благородный редкий пурпурный барс. Не удержавшись, Сичэнь протянул руку и аккуратно провел рукой вдоль макушки ирбиса, задевая уши. И опешил на несколько секунд. Утробное мурлыканье прорвалось из Цзян Чэн. И пока Сичэнь завис, осознавая, что произошло, Цзян Чэн осознал это раньше, практически отпрыгивая от дракона. Сичэнь успел заметить, как покраснело лицо Цзян Чэна и, дабы последний не успел выскольнуть за дверь, хозяин ханьши схватил смутившегося любимого за руку и, разворачивая к себе, взял ладонями в плен горячее лицо.        Цзян Чэн не смотрел на него, но и не вырывался. Сичэнь, в силу своей обученности и некоторых знаний от Мэн Яо, понимал, что означал этот звук. Глава Цзян чувствовал себя в комфорте, а руки Сичэня окончательно его разморили, заставив опустить последние барьеры. Но по лицу барса было понятно, что он не желал этого признавать. Сейчас, слишком расслабившись, показав другую свою часть - мягкую и податливую, Цзян Чэн очень походил на юного себя из прошлого. Резкого и сопротивляющегося. Не зная, как выразить чувства, все, что смог сделать дракон, продолжая держать лицо главы Цзян, направляя на себя и невесомо, словно крылья серебряной бабочки из тайной техники Гусу, коснуться его губ. А потом они молча смотрели друг на друга, изучая.       Он видел, как расширились зрачки барса, практически полностью вытесняя радужку. Цзян Чэн не выдержал первый, когда руки Сичэня отпустили его, он уткнулся лбом в плечо дракона, пролепетал излюбленное “черт”. Это лишь позабавило дракона, поэтому он переместил руки на спину любимого и прижал ближе к себе. По ребрам билось сердце, словно загнанный кролик на поляне его брата, а в голове рой мыслей.        И в этот вечер они целовались, очень много. Пробовали друг друга с новой стороны, руки обоих блуждали по телу друг друга, изучая новые доступные места. И позволили себе чуть больше, чем простые объятия и поцелуи.        Цзян Чэн, в отличие от него, имел множество мелких шрамов, по всей спине, крупный и рваный на груди и более аккуратный там, где находится нижний даньтян. Однажды, Цзян Ваньинь обмолвился, что ненавидит эти шрамы, потому что они показывают его слабость. Оба последних он получил в период войны с кланом Вэнь. И тогда Сичэнь не нашел ничего лучше, чем сказать: “Это доказательства твоей стойкости”. Тогда, в порыве эмоций, которые нахлынули на главу Лань, он впервые первый признался, что любит. И это признание сделало Сичэня самым счастливым.        Лань Ванцзи и Вэй Усянь поймали их быстрее всех. Несколько месяцев прятания в укромных уголках, ведь Сичэню было жизненно необходимо прикоснуться в любой удобной (и неудобной тоже) ситуации к Цзян Чэну, и они попались как молодые адепты, которые занимались непристойностями, пока не видели старшие.        Ну, возможно, они попались не совсем в укромных уголках. В спальне Сичэня было немного мебели, но с учетом, что это была спальня, она и не требовалась. Они сидели на постеле, или правильнее будет сказать, что сидел на ней Сичэнь, пока глава Цзян оседлал его бедра. День был тяжелым и оба хотели расслабиться. Поэтому их движения по телу были не резкими, скорее аккуратными, а поцелуи тягуче-дразнящими.       Неожиданно, даже не постучав, в ханьши ворвался ураган по имени Вэй Усянь с криком “Лань Сичэнь!” и замер. А за ним неизменно следовал Ванцзи. На лице которого Сичэнь тоже успел заметить замешательство. Цзян Чэн встал, стараясь показать, что это не он пару секунд назад восседал на коленях главы Лань. И вспылил, стоило ему заметить хитрую улыбку, что одарил их Вэй Усянь и дернувшиеся кроличьи уши, которые уловили нечто интересное.        - На что ты пялишься, черт тебя побери? Столько лет прошло, а ты до сих пор не научился стучать прежде, чем войти в чужой дом!       Сичэнь подумал, что данный способ надо взять на заметку. Незапертая дверь. Но тут же убрал эту мысль в дальний уголок, и обратил внимание на перепалку, которую во всю вели Цзян Чэн и Вэй Ин.       Взгляд брата для него был красноречивее слов и Лань Хуань лишь кивнул, как будто отвечал на немой вопрос. Действительно ли он уверен, что Цзян Чэн подходящий для него человек? Вопрос, молча заданный Ванцзи даже не поставил в сомнения Сичэня и не заставил задуматься. Он чувствовал, что Цзян Чэн - тот, кто ему нужен. В ком он нуждается. Ванцзи лишь недоверчиво посмотрел на Цзян Чэна, который продолжал вести перепалку с его мужем.        - Господин Вэй, брат, - наконец решил прервать этот громкий диалог Сичэнь. Они наверняка привлекли внимание дежурных адептом, но так как находились в покоях главы, могли быть спокойны, что без предупреждения никто не войдет, - что Вас привело в столь поздний час?       И Вэй Усянь, вспомнив, зачем вообще ворвался в ханьши главы клана Лань, сверкая ослепительной улыбкой, параллельно обнимая Лань Чжаня, сообщил новость. О своей беременности.       - Какого черта? - недоуменно произнес Цзян Чэн. Действительно, ведь мужчины не могут иметь детей, как бы не старались. Только вот, у драконов есть способ пойти против природы.        - Чэн-Чэн, тебе рассказать, откуда берутся дети? Или описать весь процесс? - хихикнул Вэй Усянь, но заметив, как сверкнул Цзыдянь и нервно дернулась бровь главы Цзян, поспешил шутливо ретировать за спину мужа, - Впрочем, об этом лучше спросить Цзэу Цзюня. Вообще, Лань Чжань очень хотел поделиться этой новостью с братом, но сегодня видимо день сюрпризов, - и заметив, как предупреждающе сверкнул Цзыдянь на пальце Цзян Чэна, поспешил добавить, - а сейчас мы удаляемся.        Взяв мужа за руку, сверкая счастливой улыбкой, оба удалились из комнаты. Оставив Лань Хуаня и Цзян Чэна наедине. В полной тишине. При своих мыслях.        Тогда Сичэню пришлось столкнуться с негодующем и разъяренным Цзян Чэном, пока объяснял, как работает природа драконов, чтобы обзавестись потомством. Естественно, что в тот вечер так и не удалось нормально отдохнуть. Цзян Ваньинь вернулся в выделенные ему покои, чтобы переосмыслить информацию, а сон к Сичэню так и не пожаловал.       Цзян Чэн пришел к нему только на следующий вечер. В течение дня им так и не удалось поговорить. Либо было слишком много дел, либо народу, либо сам глава Цзян старался избегать его в течение дня. Когда Лань Хуань увидел возлюбленного на пороге своего ханьши, он хотел было извиниться, но не успел и слова вымолвить. Глава Цзян затолкал его внутрь и накинулся на него с жарким поцелуем. Тогда он признался, что Лань Хуань должен держать эту способность при себе и только сам Цзян Чэн решит, готов ли он обзавестись детенышем. И Лань Сичэнь покорно согласился. В конце концов, большая часть ответственности за их совместного ребенка ляжет на ирбиса. Одним словом - было множество вопросов, которые необходимо было обсудить. Но они отложили этот разговор на потом.

°•. ✿ .•°

      Второе, что заставляло нервно сжимать кулаки, но держать себя в руках - статус незамужнего главы. Самое тяжелое для Сичэня, в первую очередь, были разговоры о женитьбе. И он понимал обеспокоенность дяди и старейшин данным вопросом, но не понимал, когда другие влезали в его личную жизнь. И жизнь его Цзян Чэна. И все были обеспокоены отсутствием наследника. Но все это было так глупо по мнению Лань Хуаня. Драконы не выбирают себе в спутники кого попало, но известно это было не всем.        Эти несущие несусветицу языки просто не понимают, что драконы не возлягут с кем-то просто ради обретения потомства. Им необходима была духовная связь со своим спутником жизни и если это связь разрывается, дракон начнет медленно умирать. Так было с его отцом после смерти матушки. И если Сичэнь готов был повторить судьбу своего родителя, то только в тоске по любимому человеку.       Цзян Чэн был весьма прямолинеен, мог ответить надоедливым главам, и достаточно агрессивно, а Сичэнь, в силу своего характера и показательного поведения, не мог так сделать. Но и его терпению приходит конец. Когда очередной глава начал пропихивать ему в жены свою дочь, у Сичэня лопнуло терпение. И он ответил. Грубо? Возможно. Но улыбка не сошла с его лица, от этого ответ получился более надменным, чем он предполагал. Но его больше не трогали с желанием пропихнуть какую-нибудь заклинательницу. Лань Сичэнь не хотел заниматься двойным совершенствованием с малознакомой женщиной. Сейчас ему важен был лишь Цзян Чэн. Налаживание отношений с ним, попытки сдвинуть этот каменный булыжник в мягкое русло, обработать и отдать тепло, на которое был способен сам Сичэнь. Даже не смотря на закрытость главы Цзян, он чувствовал в нем свою родственную душу. И пусть родственные души были лишь глупой легендой, он хотел верить в эту небылицу.

°•. ✿ .•°

Цзян Ваньинь был искренний и настоящий. Он не юлил с ответами, не боялся выражений и всегда мог ответить то, что думал. Этим он сильно отличался от Мэн Яо. Невольно Сичэнь сравнивал этих двоих и осознания, что если бы у него с Мэн Яо были отношения подобного рода, в конце концов это было бы ещё больнее. Переживать предательство больно. Больнее от близкого человека. Сейчас Сичэнь благодарит небожителей за то, что ему не дали когда-то сделать шаг в сторону чувств к Мэн Яо и оградили его от ещё большей боли.  И сейчас у него есть возможность любить по-настоящему.  Мог ли Сичэнь чувствовать нечто похожее к другому мужчине? Сейчас дракон знал точный ответ на этот вопрос. Нет, не мог бы. Все дело в особенности Цзян Чэна. Потому что за то короткое время, где ему пришлось многое переосмыслить и осознать, он взглянул на главу Цзян иными глазами. И ему нравится его Цзян Чэн. Сейчас он может назвать этого барса своим по праву. Потому что дракон находился в покоях Ваньиня, а хозяин комнаты бесцеремонно примостил свое лицо на его груди. Цзян Чэн не пускал слюни во сне, но, кажется, от тепла рядом, неосознанно издавал легкий вибрирующий звук. Он мурлыкал, как самый настоящий кот. И Лань Сичэнь по этим вибрациям понимал, что Цзян Чэн ощущает себя в комфорте и безопасности. От картины, что открылась перед Сичэнем, бесконечное чувство любви и радости расползалось в его груди, он готов был сжать ирбиса в объятиях и не отпускать. Но если так сделать, Цзян Чэн может проснуться и недовольно вернуться на свою половину кровати, а Лань Хуаню этого ужасно не хотелось. К тому же, Цзян Чэну сейчас как никогда требовался отдых. Вынашивать детеныша всегда было занятием не простым, а уж мужчине тем более. Организму приходилось адаптироваться по факту столкновения с проблемой. К счастью, господин Вэй заранее предупредил барса о возможных особенностях беременности, за что Сичэнь был ему безмерно благодарен. И терпению барса, который через крики и недовольства, но выслушал основные замечания и пожелания. Поэтому Сичэнь лишь аккуратно положил руку на спину Цзян Чэна, немного сильнее прижимая к себе, и закрыл глаза. 

Теперь он точно не уступит свое счастье.