Мой персональный ад

Я помню, как впервые увидел его. Греческий Аполлон вряд ли мог бы быть красивее этого юноши. Высокий, статный, с благородными чертами и золотистыми волосами — будто сошёл с картин античных художников. Российский император, по слухам, доходившим до меня, был красив, но увидев его лично, я понял — тот, кого я рисовал в своём воображении, был вполовину менее красив, чем он.  Все то время, что Александр Павлович был рядом со мной, я не мог оторвать взгляд от его лица, на котором сменялись живые эмоции, делавшие его ещё прекраснее.  Я довольно смутно помню переговоры и подписание мира. Это обычная суета, она ничего не значит, таких формальных встреч немало было на моём веку. Но с ним... с ним все было иначе. Если быть честным, лучше всего запомнил я его изящные руки в белых шёлковых перчатках, которые он так и не снял (а мне бы хотелось увидеть их...).  А его объятия... они были поистине нежны, словно объятия возлюбленных. На миг, помню, у меня перехватило дыхание от тонкого, едва заметного аромата французского одеколона. Я явственно слышал его сердце, оно трепетно билось под тканью парадного мундира.  Когда Александр Павлович покидал Тильзит, он на прощание махнул мне рукой. Я до сих пор вижу эту картину перед глазами — стройная фигура, подсвеченная золотистыми нитями заката, с высоко протянутой рукой.  Встреча продлилась не очень долго, но, поверьте, я запомнил ее слишком хорошо. Его лунный лик в обрамлении золотых волос — лучей весеннего солнца — столько раз виделся мне в сновидениях... Странно, не правда ли? Мне никогда не снились люди, ибо ни разу за всю мою жизнь ни один человек не смог проникнуть настолько глубоко в моё сердце.  Ещё несколько дней после встречи я пребывал глубоко в себе, будучи не в силах справиться со странным наваждением русского императора. Никто при дворе, наверное, не мог понять, что со мной происходит, и если бы я сам мог... Столь странных чувств я никогда, клянусь, не испытывал. Что же это было? Перебирая по частям свою душу, я все пытался понять — как это случилось? Неужели это то чувство, романы о котором так популярны среди молодых француженок? Неужели любовь, такая странная, неправильная? Страшно даже представить — влюбиться в мужчину, в императора могущественной державы, молодого и столь... неотразимого?.. Я написал ему сотни писем, но отправил лишь единицы из них — остальные поглотил огонь камина в моём кабинете, ибо они были жалкими, до неприличия жалкими. Да и сам я, вдруг пришло мне в голову, был жалок по сравнению с ним. Я заигрался в эту любовь, я рисовал в своей голове картины, на которых были лишь мы вдвоём, и никого больше. Верите ли, в тот миг, что я представил их, я понял, что никто не был нужен мне более, чем он.  Однако, когда мы свиделись вновь, — я так хорошо запомнил этот майский день — я понял все. В тот день он был прекраснее, чем кто бы то ни было. Я не мог до этого представить себе, что мое сердце будет рваться прочь из груди, рваться к нему. И в тот солнечный день я не смог скрыть своих чувств, хоть и пообещал себе самому не выдавать их, спрятав глубоко в душе. Все ещё мне стыдно и страшно вспоминать момент, когда наши губы соприкоснулись. Миг божественного счастья, словно я испил райский нектар. А может, это и был тот запретный плод, из-за которого из рая изгоняют? Как бы ни было, я никогда не верил ни в рай, ни в ад, ни в бога. Но однажды мне довелось поверить в любовь и — какая ирония — разочароваться в ней… Он оттолкнул меня спустя несколько секунд и насмешливо поинтересовался, не перепутал ли я его со своей супругой. Он не испытывал того же, что я, и неудивительно. Он был молод и прекрасен, придворные дамы Версаля и Зимнего дворца глядели на него с одинаковым обожанием в глазах, и он был вовсе не против, улыбался в ответ и произносил галантные комплименты. И моих чувств, конечно, понять тогда не смог, как не смог и впоследствии, ибо мои пламенные письма были оставлены без ответа. Я был так жалок, пытаясь добиться хоть капли любви от этого создания неба, которое лишь изящно носило маски.  Все наши встречи после этой были театром столь искусным, словно каждый из нас годами упражнялся в актерском мастерстве. По крайней мере, я, ведь мои чувства не угасли по прошествии лет, а он аккуратно делал вид, что ничего не помнит. Смеялся, когда надо, а порой на его лице появлялось внимательное выражение, и его глаза без всякого стеснения устремлялись к моим. И пусть люди говорят, что никто не может выдержать моего взгляда, но знайте, что тогда я (наверное, впервые в жизни) не смог выдержать чужого взгляда.  Мы не виделись уже долгие годы, с тех самых пор, как моя собственная армия с позором была изгнана из России. Тогда Александр был наречен освободителем, посланцем Бога и осыпан еще многими другими витиеватыми эпитетами, и не могу сказать, чтобы я был не согласен. Этот человек восхищал меня даже в минуты моих поражений. Но тогда я страстно желал хоть мимолетно увидеть его, чего не произошло. Он не захотел, и это было очевидно. Он всегда был божеством на фоне меня, пусть куда моложе и неопытнее, пусть не был гением, коим называли меня, но я знал в глубине своей души, что он всегда выше меня, и не только в прямом смысле.  Да, я не видел его уже долгие годы, но убежден, что он все тот же, златовласый ангел, тепло улыбающийся каждому. Хотел бы я знать, какова его истинная душа, но, увы, этому не дано случиться. Быть может, в другой жизни.  Я до сих пор точно не знаю, что этот человек значил в моей жизни на самом деле, зато хорошо помню его губы и глаза, бархатный смех и красивые руки. И, как ни странно, уверен лишь в одном — встретив его, я обрёк себя на вечный ад, где был мучим ослепительным ангелом.