трещина на фасаде

             Район нисколько не изменился. Только некрасиво постарел — это было видно теперь, когда он сам постарел тоже. Он прошел по знакомым улицам неторопливо, неся сумку за плечом и разглядывая дома соседей. Все вокруг как будто вымерло. Он видел таблички «продается» как минимум на трех участках. Наконец, дорога повернула, и он увидел свой дом — прямо на окраине. Недалеко блестели рельсы старой железной дороги, а за ней — чужая территория. На которую он раньше постоянно смотрел, но никогда не заходил. Там был незнакомый мир. В детстве он не любил выходить из дома, теперь уже не помнил почему. Странно. От такого дерьма нужно было бежать как можно дальше.       Им тоже надо было переехать, подумалось ему, пока он шел по расколотому тротуару, приближаясь к старому двухэтажному дому. Белая краска облупилась, посерела и покрылась пятнами, будто стены растекались, истончаясь. В окнах было темно, весь газон оброс. Идиот ни хрена не делает, как и ожидалось. Что ж, получит за это. Он чувствовал себя странно по-хозяйски, возвращаясь. Словно теперь он становился главным, просто потому что был старшим, хотя, несомненно, едва ли ему вообще было место в семье.       Зайдя во двор, он постучал по пустому почтовому ящику и поднялся по скрипучим деревянным ступеням. Все крыльцо было покрыто сохлыми белыми пятнами птичьего дерьма, громадное гнездо примостилось прямо под низкой крышей. В гнезде никого не было, только торчала куча пушистых серых перьев.       — Твою-то мать, — сказал он себе под нос, чувствуя собственное горячее, прогорклое дыхание, скапливающееся на маске. Он достал из кармана ключи, вставил в дверь, несколько раз повертел. Замок был старым и едва поддавался. Томми не удосужился позаботиться даже об этом, хренов придурок.       Дверь со скрипом открылась, и он вошел внутрь, в пустую и темную гостиную. Бросил сумку на пол и произнес:       — Я дома.       Его встретила такая густая и плотная тишина, в которой теснились годы одиночества, запертые здесь. Потом в коридоре послышались шаги. Из-за угла появилась худая и невысокая фигура его матери, седовласой и бледной, в белом халате. Он едва узнал ее — так старость истончила и сгорбила ее. Возникло чувство, словно прошли десятилетия с тех пор, как они виделись в последний раз, и это чувство было ему неприятно. Его семья жила без него, их жизнь текла по-своему. С другой стороны, последнее, чего он желал для них, это своего присутствия.       Может быть, он уговорит их переехать, а сам останется здесь. Может быть, он и умрет здесь. Раньше он ожидал смерти на поле боя, но теперь не мог представить ничего, кроме последнего вдоха в этом доме, в одиночестве. Смерть на поле боя казалась несерьезной выдумкой, праздной мечтой.       — Саймон, — произнесла его мать, медленно приближаясь и раскрывая руки. — Ты вернулся, дорогой.       Он наклонился и аккуратно обнял ее за плечи. От нее пахло духами, которые напоминали о детстве и молодости, о том, какой он помнил ее, когда сам еще не был стар.       — Я очень скучала по тебе, — сказала мать ему в куртку, нежная со сна и тоже старая.       — Меня уволили, — ответил он. — Так что теперь скучать не будешь.       Она отстранилась и подняла голову, чтобы взглянуть на него. Ее глаза щурились, и он заметил, что на ней было удивительно мало морщин. Он уже не помнил, сколько ей было лет — едва ли когда-нибудь на самом деле знал, — но ему самому было тридцать восемь, а ее нежные морщины вокруг глаз совсем не напоминали об увядании. Хотя кожа была болезненно вялой.       — Что это значит? Ты больше… не служишь? Почему?       — Травма, — коротко ответил он и обошел ее, направляясь на кухню.       — Серьезная? — полуобеспокоенно донесся вслед голос матери, но он бросил небрежное «нет» и принялся рыться в холодильнике. Там почти ничего не было. Черт возьми, он должен был взять все здесь в свои руки, позаботиться о Бет, о матери, если тупой гребаный Томми не мог.       — Тебе что-нибудь приготовить? — предложила мать, пока он рылся в шкафах. Дверцы скрипели, на поддоне с посудой наросла пятнами плесень. По крайней мере, в раковине было чисто. Коробка с чаем лежала на знакомом месте, но он не нашел сахара. О молоке не было и речи.       — Я не голоден, — сказал он. — Почему ничего нет?       — Ох, Бет приболела. Я уже давно не готовила, так что не ожидала, что все будет так быстро съедено. Хорошо, что ты теперь дома, да?       Он закрыл шкафы и ответил не сразу.       — Да, хорошо. Где Томми?       — На работе, конечно. Бет наверху, отдыхает.       — Джозеф с ней?       — Нет, в моей комнате. Он спит. Интересно, узнает ли он дядю Саймона? — рассеянная улыбка появилась на лице матери. Она замоталась в халат. — Боже, как же давно тебя не было, дорогой.       Саймон не заметил, как собственные губы под маской размазались в улыбке при мысли о Джозефе, о том, как он должен был подрасти. Парню было уже почти три года. Шум и куча дерьма, если он правильно помнил времена, когда рос Томми.       — Да, — отозвался он и оторвался от кухонной стойки. — Теперь я дома. И мне нужно сходить в магазин, прежде чем все здесь помрут с голоду.       — Ну что ты, Томми зайдет…       — Я сам.       — Как скажешь…       Мать провожала его до двери, как растерянный призрак, не желающий расставаться. Сказала ему «возвращайся скорее», прежде чем он вышел. Когда он оказался на крыльце и обернулся, то увидел ее в дверях, низенькую и старую, темнота дома простиралась за ней, словно забирая ее себе, и, покидая эту темноту, он чувствовал себя так, словно покидал и ее.       Это ощущение преследовало его все время, которое понадобилось, чтобы дойти до магазина и вернуться. Тревога, как собака, жевала его кости, и он хотел поскорее вернуться, чувствуя себя неуместно где-то кроме дома. Наконец-то с семьей спустя столько времени — и теперь ему нигде не было другого места, только с ними. Когда он записался в армию в двадцать один, возвращение вызывало у него отторжение. Теперь отторжение вызывала мысль о том, чтобы уйти.       Шум голосов, гражданская одежда, бытовизна совершения покупок, писк сканеров на кассах, случайные задерживающиеся взгляды нервировали его до глубины души. Он набрал в магазине два тяжелых пакета и вспотел, когда донес их до дома. Все это заняло у него примерно час, и, когда он вернулся, Томми уже был дома.       На этот раз свет горел. С кухни доносились разговоры, и все казалось теплее и приветливее, чем раньше. Первым с кухни вышел Томми — молодой, здоровый, широко улыбающийся. Прилично одетый, хорошо подстриженный, действительно счастливый. У него, в отличие от Саймона, было красивое лицо. Когда они были маленькими, Саймон был симпатичным, а Томми — уродом. С возрастом все стало наоборот.       Саймон и не представлял себе, как будет рад видеть его.       Они крепко обнялись, потом Томми забрал пакеты. Еда уже была почти готова. Бет стояла у плиты, мать сидела рядом с Джозефом, который дрыгал ногами и игрался с пластиковой ложкой.       — Саймон, привет, — обернувшись, произнесла Бет. У нее было болезненно бледное лицо и усталая сутулость, но она оставалась самой прекрасной женщиной, которую он имел удовольствие знать. Даже когда Томми только привел ее, невозможно было сказать, что она бывшая наркоманка. Но и тогда он не мог осуждать ее. Томми он ненавидел и готов был топить его в наполненной раковине за то, что тот с собой делал. Но с Бет было легче. И она полностью оправдывала доверие. — Ты ушел до того, как мы успели даже увидеть тебя.       — В шкафах было пусто, — отозвался он, но смотрел не на нее, а на маленького Джозефа, который задрал голову и наблюдал за ним с любопытством, но без узнавания, как на чужого. У парня были темные волосы, как у матери, но отцовские глаза. Томми унаследовал эти глаза от собственной матери и теперь передал их сыну.       Боже, род Райли мог продолжаться. Саймон ощутил неожиданную благодарность за существование Томми. Может, было бы уместно, если бы Райли, родившиеся в этом доме, сгинули безнаследно — ни хрена они не могли никому дать. Но перед ним сидело живое доказательство обратного. Вот он, ребенок, который унаследовал только хорошее. По крайней мере, Саймон надеялся на это.       — Эй, парень, — сказал он Джозефу, и тот съежился, но скромно сказал:       — Привет, дядя Саймон.       Сердце Саймона растаяло. «Я буду самым лучшим», — подумал он непонятно про что, обращаясь к этому маленькому человеку, и сильное желание этого непонятно чего закипело в нем.       — Дядя купил тебе кучу сахара, Джо, — небрежно сказал Томми, выкидывая на стол все пакеты сладкого мармелада. — Твой зад слипнется, если только ты не поделишься с отцом, да?       Когда заговорил Томми, лицо Джозефа просветлело, глаза сразу же нашли его, рот заулыбался. Он любил отца. Саймон наблюдал за этим тихо и завороженно, с трудом осознавая, что это была его семья.       Они поужинали, разговаривая. Томми разозлился, когда узнал, что Саймона уволили. Бет спросила про его травму, но он ответил, что был здоров, и больше ничего не сказал. Они рассказали ему о своих буднях. О дурацких вещах, которые делал Джозеф. Томми жаловался на работу. Все казалось знакомым, но вернуться к этому все равно было приятно.       Он лег спать на диване. Их с Томми детская спальня давно стала комнатой Томми и Бет. Мать оставалась в старой спальне. Саймон туда не заходил, как не заходил и никогда прежде. Он привык, что это было чужое место — неприкосновенное и негостеприимное царство его отца. Сама мысль об этой комнате вызывала у него отвращение, которое превратилось в болезненную тошноту после того, как он вернулся из Мексики.       — Ну как же так? — спросила мать. — Ты не можешь спать на диване постоянно. Надо что-нибудь придумать, — она смотрела вокруг, словно пространство гостиной могло дать ей ответы.       — Этот диван — облако по сравнению с кроватью в казарме, — сказал он. — Просто оставь это. Меня все устраивает.       Когда он уговорил ее, она тихо ушла и исчезла в своей спальне. Раздеваясь, накрываясь старым колючим одеялом и вдыхая сквозь маску пыль давно не стиранной наволочки и плешивой подушки, он все еще мог слышать голос Джозефа наверху. Потом его вырубило, как свет.       Он проснулся рано. Весь дом спал и казался пустым. Штор на окнах не было, и бледный свет зари стелился по полу и стенам. Все лицо чесалось, маска наполовину съехала. Он стянул ее, давая утренней прохладе облизать его щеки и лоб, потом огляделся. В естественном свете дом казался особенно старым, словно немощный столетний обрывок человека, сидящий в инвалидном кресле без возможности пошевелиться. Даже дыхания у него не было. И все же это был дом, такой знакомый, что, даже если бы не хотел, Саймон все равно чувствовал бы себя его частью.       Со скрипом пружин он поднялся с дивана и пошел в ванную, почистил зубы и умылся. Кран работал хреново, и, открыв створки нижнего шкафа, он увидел, что труба вся проржавела и текла. Когда выпрямился, то поймал свое отражение в зеркале. Волосы были грязные, но он просто снова натянул маску, и все проблемы исчезли, исчезло даже отражение. Теперь на него смотрел тот, у кого не было ни волос, ни лица, о которых следовало заботиться.       Первое, что он сделал, это пошел в гараж и нашел там ящик с инструментами. Они не хранили в гараже ничего, кроме хлама, и с каждым годом этого хлама становилось все больше. Саймон нашел множество своих коробок — казалось, большая часть его жизни была здесь, хотя он не задумывался, что в них лежало. Ему было все равно. Он навел порядок, где мог, нашел запасную старую пластиковую трубу, которую заставил Томми купить когда-то, взял ящик и направился в ванную. Когда мать проснулась, она застала его лежащим на полу с головой, засунутой под раковину.       — Господи Иисусе, — произнесла она. Всегда небрежная с богом, даже в смиренной старости. — Что ты делаешь, Саймон?       — Спасаю сраную трубу, — ответил он.       — Но все было в порядке. Тебе не обязательно ничего делать.       — А кто это сделает? Томми?       На это она ничего не сказала, только произнесла:       — Я думала, ты отдохнешь.       — Я не хочу отдыхать. Этот дом — помойка.       — Не говори так.       — Это правда.       Когда он вылез из-под раковины, то увидел, что она смотрела на него расстроенно и как-то тоскливо. Это разозлило его. Дом ничего не стоил — не с тем дерьмом, которое видели эти стены. Где-то на них наверняка остались пятна его детской крови. В спальне под потолком все еще жил его плач, когда он испугался ебаной змеи, и он не знал, как Томми, Бет и Джозеф могли спать там без кошмаров.       Или он просто был идиотом. Больным. Они давно жили другой жизнью, прошлое уже стало ничем. Он один видел повсюду призраков.       — Я починю здесь все, — сказал он матери. — И это больше не будет дерьмом. Ладно?       Она вздохнула и повторила:       — Тебе не обязательно заниматься этим. Могу я почистить зубы?       Он пошел на задний двор, чтобы проветриться, но замер перед сетчатой дверью, когда увидел силуэт на крыльце. Кто-то чужой сидел там. Саймон не имел при себе даже ножа, но кто бы это ни был, свернуть ему шею не составило бы труда. Поэтому он вышел и обнаружил, что это был его отец. Искренний шок парализовал его на несколько мгновений.       Отец обернулся на шум открывающейся двери. У него было все то же лицо, что и прежде — он никогда не был молодым. Кокаин, травка и алкоголь убили в нем все здоровое еще до того, как Саймону исполнилось десять.       — Ну и ну, — произнес его отец.       — Какого хера ты здесь делаешь? — холодный от гнева спросил Саймон. Он ничего не мог с собой поделать. Только одно это лицо вызвало в нем такую сильную ярость, что он хотел ломать кости, хотел просто схватить выродка за шиворот, вытрясти из него остатки его дряхлой никчемной жизни и бросить на асфальт так, чтобы у него все внутри сплющилось, а на черепе осталась вмятина прямо в том месте, где в мозгу хранилась память о дороге к этому дому.       — Думаешь, если вырос, можешь так со мной разговаривать? — спросил отец, и Саймон вспыхнул злобой от его равнодушия, от того, насколько спокоен он был, словно ему здесь самое место, словно его не выбросили отсюда силой, словно Саймон ничего не значил и ничего не мог сделать.       Отец указал на него тлеющей сигаретой.       — Я здесь живу, и ни хрена ты с этим не поделаешь. Еще бы какой-то щенок мог указывать мне…       Саймон дышал глубоко и часто.       — Убирайся.       — Сам убирайся. Или что, тебя выкинули даже из армии? Больше некуда сбежать?       — Я предупреждаю тебя.       — Попробуй, блядь, — поморщился отец и затушил сигарету о крыльцо.       Он пытался пошевелиться, но не мог. Все, что он сумел, это ворваться обратно в дом, шок раздувал бессильную ярость, как воздух пламя. Тут же он наткнулся на мать, которая отшатнулась от него хрупко и слабо, резко напоминая ему, какой он был большой, сильный, причиняющий боль даже случайно, но в то же время каким-то хреном беспомощный.       — Почему он здесь? — напряженно спросил он. Когда мать не сразу ответила, даже не сразу поняла его, он рявкнул: — Почему он здесь, блядь? Ты знала? Почему не сказала мне?       Мать испуганно переводила взгляд с него на кухню и обратно.       — Ах, ты имеешь в виду твоего отца, — произнесла она наконец, обхватывая себя руками. — Он просто иногда приходит сюда. Не волнуйся, он ничего не делает. Просто иногда ему негде ночевать…       Он смотрел на нее, как на чужеродное создание, как на какую-то подмену, не в силах поверить своим глазам. Она должна была плакать, должна была сказать ему, как она несчастна, должна была испытывать страх, тревогу, потому что эта мразь вернулась. Но она просто выглядела неудобно.       Саймон отупел от недоумения и удивления.       — И это нормально, — сказал он.       — Нет, конечно, нет, — ответила мать, пытаясь смягчить его. — Но он нам не мешает. Поверь мне, дорогой, он ничего не делает. Он почти никогда не заходит внутрь, и Джозеф даже не говорит с ним.       — А Томми? — Саймон все еще не мог найти эмоций для голоса. — Он что, просто позволяет этому уебку…       — Саймон Райли…       — Позволяет ему, блядь, вышагивать по участку рядом с женой и сыном?       Мать вздохнула.       — Пожалуйста, успокойся.       Саймон не мог успокоиться. Он обошел ее и направился обратно в ванную. Проверил душ и унитаз. Ванна была грязная, вся в пятнах, унитаз не лучше — из него воняло, словно в канализации кто-то утопился; желтые потеки напоминали какой-то особый вид смерти керамики. Он порылся под ванной и нашел чистящие средства, залил все и растер металлической губкой. Потом вытер пыль с полок. Все это время в его голове крутились мысли, разум пытался рационализировать увиденное и уверить его, что каким-то образом это не безумие, этому было объяснение. Когда он закончил отмывать грязь, которую едва взяла чистка, все уже проснулись. С кухни доносился запах сосисок и кофе.       Он открыл шкаф, чтобы проверить аптечку, потому что чертовски боялся за всех в этом доме, и увидел кучу старых бутылочек, пачек с таблетками, зубных щеток в упаковках. Там, на самом виду, лежали три блистера с таблетками, обмотанные канцелярской резинкой. Один был наполовину опустошен. Саймон взял его и перевернул, чтобы прочитать название.       Диазепам.       Мысли в его голове остановились. И снова разогнались.       Он закрыл шкаф и сунул таблетки в карман. Затем направился на кухню. Еды уже не было, чашки и тарелки были вымыты и пусты. Бет сидела на стуле и грела руки о чашку кофе, Джозеф брякал игрушками в углу и время от времени разговаривал с ними. Саймон открыл все шкафы, смазал скрипучие петли. Вычистил старые крошки, смел трупики насекомых, которые нашел в совсем загаженных местах. Вычистил плесень. Бет молча наблюдала за ним, не имея сил даже сказать что-нибудь. Она выглядела так, словно в любую секунду могла уснуть или упасть в обморок. Он не знал, чем она болела.       — Иди ляг, — сказал он.       — Со мной все хорошо, — ответила она и слабо улыбнулась. — Ты такой ответственный. Хорошо, что ты вернулся.       — Где Томми?       — Только недавно встал. Скоро спустится.       Саймон продолжил оттирать шкафы. Когда закончил, вышел с кухни и увидел, как Томми лениво спускается по лестнице, почесывая живот. Его волосы были взъерошены. Он совсем не был похож на отца, не был похож даже на мать. Просто такой, какой он был, и даже Саймон потерял с ним какое-либо сходство, если вообще когда-то имел.       — Выглядишь чертовски злым. Джо стошнило тебе в завтрак? — спросил Томми небрежно.       Саймон достал таблетки и бросил их ему. Они ударились о грудь Томми, и он схватил их, но даже не взглянул, хорошо зная, что именно это было. Это разозлило Саймона еще сильнее.       — Это просто гребаные таблетки, — сказал Томми.       — Я вижу, что это за таблетки, Томми. Это сраный диазепам. С каких пор ты его принимаешь? Кто тебе прописал?       — Не вижу, каким местом это твое дело.       — Твое здоровье — это мое дело.       Томми издал искренне невеселый смешок.       — Может, расписание того, как я гажу, тоже твое дело?       — Прекрати нести эту хрень. Прямо сейчас я просто смотрю на это и думаю, что ты снова...       — Закрой свой блядский рот, — рявкнул Томми, и теперь он кипел от гнева.       У Саймона от ярости выкатились глаза. Он сжал кулаки, так и желая разбить своему брату башку. Томми, словно зная, некрасиво заулыбался.       — Что ты сделаешь, а? — слегка дрожащим голосом спросил он. — Изобьешь, как бил тебя папаша? Как в прошлый раз, когда ты чуть не прикончил меня...       Совсем рядом, над их голосами, раздался детский всхлип, и Саймон тут же сделал шаг назад, а Томми замолк на полуслове. Они обернулись, и там, позади них, стояла Бет с Джозефом на руках. У нее был слабый вид, и она смотрела на них беспомощно, как на самое большое разочарование.       Она подошла ближе и мягко положила руку на плечо Саймона.       — Подержишь его?       — Конечно, — бездумно отозвался он, осторожно забирая ребенка. Джозеф казался почти невесомым. Саймон обхватил его и отошел через гостиную в коридор, отстраняясь ото всех и от своего гнева. Джозеф бесшумно дышал ему в шею, и он, тихо напевая, положил руку на мягкие черные волосы, ощущая себя таким сырым, таким расклеенным и расколотым, каким не был уже очень давно. Томми пробуждал в нем это.       Мелодия вырывалась из него отдаленно знакомая, но он не мог вспомнить, где слышал ее. Джозеф ничего не говорил, просто лежал у него в руках, уткнувшись носом в плечо, чуть слышно сопел и не шевелился. Саймон едва ощущал его и прижимал к себе сильнее, как никогда желая почувствовать близость к кому-то. К кому-то безобидному, чья невинность могла утешить.       Он стоял так несколько длинных минут, медленно покачивая Джозефа на руках и не вслушиваясь в голоса из гостиной, пока мать не нашла его. Она подкралась к нему бесшумно и молча протянула руки. Саймон бережно передал ей Джозефа. Парень казался тяжелым для ее слабых рук, но она справлялась. Если она справилась однажды с Саймоном и Томми — ее худшим и любимым кошмаром, то она бы легко выдержала Джозефа, который и в плохие дни был самым замечательным сном.       Вместо того, чтобы разбираться со всем этим дерьмом, он вернулся на кухню и стал чистить холодильник. Поменял лампочку, стряхнул остатки еды, протер все полки и стенки. Все решили оставить его в покое; только мать время от времени заходила на кухню, смотрела на него со странным выражением, а потом уходила.       Как только он разобрался с холодильником, вернулся в гараж и прибрался там. Долго смотрел на старые коробки без подписей, играя с возможностью вскрыть их и пересмотреть, но в конце концов затолкал их под полку шкафа, решив, что ему было совершенно насрать на содержимое.       В гараже он нашел почти новый садовый триммер, который сам же купил несколько лет назад и которым пользовался всего один раз. Поковырявшись с механизмом и заполнив бак, он принялся косить траву на участке. Почва была слишком плоха, чтобы на ней рос бурьян, но отовсюду торчала крапива, и он не хотел, чтобы Джозеф однажды свалился в какой-нибудь куст. Так что он убрал сначала газон, затем задний двор. Отец к тому времени уже свалил, но он не почувствовал облегчения. Только тревогу, потому что это не навсегда. Оказывается, это не могло быть навсегда.       — Черт возьми, какого хрена ты делаешь? — заорал Томми, выйдя на крыльцо. Саймон выключил триммер и обернулся. — Моему ребенку нужно спать, ты, урод.       Угрюмое отвращение к себе наползло на Саймона, как туча мошек.       — Извини.       Томми покачал головой, словно удивляясь его тупости, но ответил без враждебности.       — Сделай вдох. Ты только приехал, а уже кромсаешь мамин двор. Трудновато без армии?       — Ты не представляешь, — глухо отозвался Саймон, унося косилку.       Томми наблюдал за ним так, словно хотел еще что-то сказать, но в конце концов просто вернулся в дом.       Не в силах ничем больше занять руки, Саймон заварил себе чай. В пустом мусорном ведре он нашел три скрученные резинкой пачки таблеток. Вместо того, чтобы забыть о них, он достал их со дна и снова сунул в карман, сам не знал зачем.       До ужина было тихо. Даже когда Джозеф проснулся, в доме все еще не раздавалось ни звука. Мать дремала в своей спальне — она редко оттуда выходила. Он сидел в гостиной и слушал тишину, потом раскладывал и перепроверял свои ножи. После этого спрятал их там, где смог и где Джозеф не достал бы ни один.       Бет была слишком больна, чтобы готовить. Саймон сделал простой ужин, и Томми спустился, чтобы взять тарелки жене и сыну. Мать долго и с неохотой ковырялась в еде, но все съела. Саймон подумал бы, что приготовил дерьмо, но сам съел все в три ложки, и это было съедобно.       Перед сном он достал из сумки телефон, которым не пользовался с тех пор, как выехал из Креденхилла. Заряд доживал свои шесть процентов. Он открыл список контактов и посмотрел на имя Джонни, чувствуя искушение написать что-нибудь. Но потом лениво удивился своей глупости и отложил телефон, не ставя на зарядку.       Утром следующего дня он поднялся с дивана и услышал скрип, но это был не скрип пружин, а скрип пола. Он посмотрел вниз, на старый и пыльный красный ковер, выцветший от времени, а потом отошел, наклонился и откинул края в сторону. Весь паркет сгнил.       Тогда он направился в гараж, взял самую большую отвертку, которую смог найти, и, вернувшись, принялся вскрывать пол. Спустя час мать застала его за этим и тоном, словно он разделал ее последнюю домашнюю скотину, сказала:       — Господи Иисусе, Саймон…       — Пол сгнил, — коротко объяснил Саймон, отскребая доску за доской и вскрывая бетонный остов дома.       Он не останавливался, пока не закончил. Целый день он сидел, расковыривал отверткой щели между досками и отрывал их, отбрасывая в сторону. Он не чистил зубы, не переодевался, не ел. Мать пыталась дать ему чай, но он упорно занимался своим делом, испытывая нужду разобраться с гнилью здесь и сейчас. Томми сказал: «Ну и пиздец застрял у тебя в заднице», — но оставил его, зная, что не имело смысла вести с ним разговоры. Саймон в любом случае не обращал на него внимания.       Он ковырял и ковырял пол, потом пил отвратительный холодный чай и снова ковырял, и так до самого вечера, пока не избавился от всего паркета и плинтусов. Мебель была беспорядочно сдвинута, вещи лежали где придется. Когда он закончил, то сел на диван и просто дышал пылью. Глаза бессмысленно скользили по комнате, пока не наткнулись на грязный ржавый потек на обоях. Он посмотрел на потолок и удивился — как много чертовых пятен.       Мать прошаркала в гостиную — звуки отдавались глухим эхом — и присела рядом с ним. Диван едва прогнулся под ее весом, такая она была легкая и слабая.       — Ты доволен?       — Нет, — ответил он.       Она помолчала. Потом мягко спросила:       — Что случилось, дорогой? Почему ты здесь?       Он прикрыл глаза.       — Я убил кое-кого.       — Почему?       — Разозлился.       — А травма?..       — Нет никакой травмы.       Снова молчание. Потом мать поднялась, и он ощутил невесомый поцелуй ее сухих губ у себя на лбу.       — Ну ладно. Хорошо, что ты теперь дома.       И она зашаркала обратно в спальню. Саймон сидел так некоторое время, с закрытыми глазами, прислушиваясь к ее шагам, а потом к тишине, пока минуты текли. В какой-то момент в его голове снова зазвучала старая знакомая мелодия. Он думал, что напевал ее мысленно, но потом понял — это приглушенный голос доносился из открытых дверей с кухни. Далекий голос с крыльца.       И тогда он вспомнил, где слышал ее. Это была одна из тех песен, которые любил и постоянно пел его отец.       В безумии отвращения к себе он зажмурился и надавил на глаза руками, пока не почувствовал, будто его глазные яблоки собираются лопнуть. Тогда он медленно поморгал и случайно увидел лежащие на столе таблетки. Какого черта он вообще достал их из этого гребаного ведра? Он потянулся за пачкой и рассмотрел ее поближе. На блистере была выбита дата — семнадцатый год. Давно просроченные. И из-за этого такой скандал… Он задумчиво повертел таблетки в руках. Семнадцатый. В том же году он проходил терапию.       Да, это был семнадцатый год. Он недавно вернулся из Мексики, ему назначили штатного специалиста. Он оставил вмятину на ее столе, разбил какие-то побрякушки и едва не ударил, когда она добралась до него, наглая старая дрянь. Она была беспощадна.       Он встал с дивана и направился в гараж. Там достал первую попавшуюся коробку, полностью наполненную, открыл ее и тут же увидел имя Саймона Райли, смотрящее на него со страницы газеты. Недолго думая, захлопнул коробку и пнул ее обратно.       Когда он возвращался в дом, то снова заметил гнездо. Оно все еще пустовало — судя по всему, птиц подъел какой-то хищник. Саймон взял из гостиной отвертку, отскоблил гнездо от стены и выбросил за пределы двора. Достав из кармана телефон, сделал с ним то же самое — закинул достаточно далеко, чтобы телефон исчез за железной дорогой.       Вернувшись домой, он долго стоял, глядя на дверь, в холодной, темной, развороченной гостиной. Затем рука потянулась к замку и прокрутила его несколько раз, закрывая. Что-то в механизме щелкнуло, словно он наконец сломался.