Similis Simili Gaudet

      Эми ведь ему даже не нравится.       Зачем он вообще к ней полез в этот раз, Мира самому себе объяснить не может: помнит только, как тянул третью подряд сигарету, нервно дергал коленкой, до смерти задроченный бесконечными где-ты, с-кем-ты, скинь-фотку, почему-не-отвечаешь — а следующим кадром целовал ее, осторожно прихватив за шею, и оттягивал в сторону ниточку трусов.       О том, что за свою тупую выходку он будет собирать зубы по всему буткемпу, стоило подумать раньше: намного раньше, еще полгода назад, в тот момент, когда, пьяный и веселый, он зачем-то поцеловал Эми прямо перед камерой. Знал же, что ему нельзя, знал, что Мага будет пиздить его до кровавой блевоты, но почему-то наивно надеялся, что тот не узнает. Мага узнал — и почти простил, потому что две пьяные девки, лижущиеся под омелой, в его системе ценностей оказались где-то на уровне случайного недоразумения.       Мира, три недели проходивший в гипсовом корсете, с тех пор усвоил: тайное всегда становится явным, и лучше, если он признается во всем сам. Тогда у него есть время задобрить Магу сексом и послушанием, продумать, когда и где лучше рассказать, в какую ложь обернуть, чтобы выйти из ситуации с наименьшими потерями.       Сейчас времени на это все не остается: Мага должен был прилететь на буткемп только послезавтра, но вот он, уже здесь — и Мира нутром чует — он все знает. Глупая Эми, которую он просил ничего не выкладывать в сеть, где-то его спалила — или сам Мира не заметил, как выслал недостаточно прилизанное фото.       Он слышит, как обманчиво спокойно защелкивается замок, как тихо стукается о стену чемодан, а потом ровный, абсолютно нейтральный голос долетает до него сквозь неплотно прикрытую дверь в ванную.       — Мира? Встречай. — Короткая пауза. — Вырвался раньше. Надеялся, ты обрадуешься.       Миру пригибает к полу там же, где он стоял, сбрасывая вещи из разобранного чемодана в корзину для грязного белья. Сердце разгоняется моментально, колотится где-то в глотке; Мире нервно до тошноты, но выйти надо: если не встретит, не поцелует, не скажет, что соскучился, Мага или доведет его до очередной истерики, затыкать которую опять будет кулаками, или сделает что-нибудь похуже — а руки Мире нужны целыми, потому что скоро Инт.       Поэтому Мира выходит в комнату, как есть, бросая тряпки на пол; натягивает на лицо улыбку помягче, подходит поближе, тянется вперед за поцелуем и объятиями.       — Привет. Ты чего т-так рано? — говорит он и тут же исправляется: — Я уже соскучился, хорошо, что ты п-приехал.       Мага улыбается одними губами; тяжелый, темный взгляд наждачкой царапает Мире лицо. Одна рука опускается ему на щеку, трогает подчеркнуто аккуратно, заправляет растрепавшуюся челку за ухо, другая обнимает поперек ребер: движение плавное, но Мира чувствует — вместо мышц у Маги натянутые яростью стальные канаты.       — Правда? — тянет он. — А я подумал, с таким отпуском тебе не до скучаний будет. С мужиками на яхте накатался, по ресторанам нашлялся, расслабился, наверное, отдохнул.       Голос звучит почти заботливо, почти ласково, но в воздухе сгущается электричество — Мира льнет ближе, но едва сдерживает дрожь, когда Мага спрашивает:       — Как у Эми дела? Ей тоже все понравилось?       Пальцы стискиваются у Миры на подбородке. Мага смотрит ему в глаза — прямо, цепко, и мысль в них только одна: «Не пизди мне, Мира, просто не пизди, ты знаешь, что будет».       Мира знает: знает, что врать нельзя, знает, что надо просто сказать все, как есть, приврать немного там, где это безопасно, где недосказанность поможет спастись, мол, знаешь, я так накидался, хотя выпил всего один бокал, мне, наверное, не стоит больше пить вообще никогда, — и просто надеяться, что Мага провел дома недостаточно много времени, чтобы вспомнить о себе худшее.       Когда он долго не бывает на родине, то смягчается: то ли потому что смотрит на цивилизованных людей и волей-неволей впитывает, то ли потому что Мира, оставаясь наедине с ним дольше недели, начинает ехать крышей и стелиться ковриком; пытается просто не делать ничего лишнего: не смотреть в стороны, не разговаривать с чужими дольше положенного, не открывать рот, когда не просят, не отрывать взгляд от пола или сигареты. Мага подавляет его, но Мира вспоминает об этом только вот в такие раздельные отпуска, когда вроде бы и угрозы рядом нет, а все равно помнишь: не ответишь на смску — тебе пиздец.       Не ответишь на вопрос — тебе двойной пиздец. Мира все это знает, но, глядя в темные глаза, в которых даже фальшивой ласковости больше нет, все равно пиздит:       — Не знаю, мы н-не то чтобы много, вот, времени вместе провели.       Всего-то целый день, финалом которого стали два пропущенных, пустые яйца и вина размером с самого Миру. Всего один день, за который он будет расплачиваться неделю, месяц, год — хуй знает, на сколько в этот раз хватит у Маги злости. Проживет ли Мира достаточно долго, чтобы узнать, чем закончилась эта грустная история.       — Лучше бы мы вместе от-тдохнули, давай в следующий раз куда-нибудь вдвоем? Или вообще никуда н-не поедем, останемся т-тут.       Надо бы замолчать — не зарывать себя еще глубже. Но Мире нервно настолько, что внутри уже клокочет паника, привычная, удушающая. Он чувствует, как сжимаются на лице пальцы, представляет, как Мага этими пальцами вцепится ему в волосы и будет таскать по всей комнате, пока не решит, что Мире пора отрабатывать. И, если честно, очень этого ждет: чем быстрее, тем лучше, лучше боль, чем вот так стоять и бесконечно долго ждать, пока Мага взорвется.       — Вот как, — выдыхает Мага.       Выдыхает шумно, по-звериному, так, что трепещут ноздри и кривятся губы — и пальцами стекает с подбородка вниз, на плечо, где у Миры горит уже старая метка. Сжимает уязвимую кожу и скованную вечным спазмом мышцу — больно так, что Мира с шипением тянет воздух сквозь стиснутые зубы и пригибается к полу на полусогнутых коленях.         — Скажи мне вот что, Мир, — тянет Мага, наклоняясь так близко к лицу, что Мира чувствует на щеках его обжигающее дыхание. — Чего тебе вечно не хватает, а?       Вот оно. Вот. Мира вдыхает ставший слишком густым воздух, моргает несколько раз, выдавая свое волнение, и частит на выдохе:       — Прости, Мага, прости, я…       Рука соскальзывает выше и удавкой сжимается на шее: в горле начинает противно першить, Мира пытается сглотнуть, давится и решает больше так не делать, только часто-часто хватает воздух носом, пока еще может, пока хватка сильная не настолько, чтобы совсем перекрыть доступ кислороду. Мага придвигается вплотную, тяжело вздыхает и шепчет в самые губы:       — Почему ты тупой-то такой у меня, а? Почему ты, блядь, никак не поймешь, что пиздеть бесполезно? Нахуя ты меня доводишь?       Мира молчит — и Мага за горло толкает его спиной вперед, впечатывая хребтом в дверной косяк. Дерево глухо трещит, но хватка слабее не становится, рука сжимается сильнее, встряхивает Миру еще раз и вбивает в него так, что кажется, будто обналичник под ним сейчас треснет.       — Говори правду, — шипит Мага. — Правду, Мира, или я убью тебя, клянусь. Тебя, а потом ее.       У Миры слабеют ноги. Он почти повисает на удерживающей его ладони, ищет руками ткань чужой рубашки — Мага что, сбежал прямо со свадьбы? — стискивает так крепко, что ноют пальцы, тараторит, запинаясь на каждом втором слове.       — Не трогай ее, п-пожалуйста, она же не знает ничего, я ей даже м-метку не показывал, не снимал, вот, ф-футболку.       А стоило бы. Стоило рассказать с самого начала, не морочить ей голову своими странными недоподкатами, выложить, как есть: Мира себе уже не принадлежит, и трогать его руками опасно. Потому что если Мира что про Магу и усвоил — вот эти его обещания стоит воспринимать всерьез.       — Прости, — снова шепчет он. Улыбается глуповато, просто от нервов, потому что плакать нельзя — Магу это раздражает еще сильнее, чем пиздеж, — п-пожалуйста, я люблю тебя, мне п-просто было плохо, я больше, вот, н-никогда, обещаю, Мага, пожалуйста.       — Ты уже обещал, — тихое, размеренное, ласкающее слух.       В отличие от него, Мага никогда не кричит — всегда говорит вот так, тихим шипением, расползающимся по коже ожоговыми волдырями, утробным животным урчанием, от которого вибрирует что-то очень глубоко внутри, — но никогда не орет. Не начинает и сейчас, только снова встряхивает Миру за горло и отвешивает не оплеуху даже, просто тычок раскрытой ладонью, подталкивает Миру глубже в комнату, а уже у самой кровати сгребает в кулак отросшие волосы и пихает спиной на матрас.       — Во-первых, ты уже обещал, — повторяет он. Дыхание сбивается, плечи и грудь раздуваются — красиво и пугающе, Мира смотрит и одновременно хочет поцеловать его и просто исчезнуть прямо сейчас. — Во-вторых, я не понимаю, это с хуя ли тебе было так плохо, чтобы ты пошел к кому-то плакаться? Метку ты не показывал — что, стыдно? Сказать о том, чей ты, Мира, стыдно, да?       Мага нависает сверху, проминая матрас коленом и ладонью прямо рядом с головой Миры, наклоняется так низко, что его шепот щекочет губы.       — Я на тебя ошейник надену, слышишь меня? А шлюху твою спизжу и буду трахать у тебя на глазах, а потом отдам братьям, и когда она им надоест, зарежу и закопаю там, где никто не найдет. И мне ничего — понимаешь? — ничего за это не будет. А виноват во всем будешь ты, потому что до сих пор не понял одну-единственную вещь: тебе...       Вдох, взмах, звон — оглушительная пощечина сваливается на Миру с правой стороны и обливает щеку жгучей болью.       — …нельзя…       Еще одна — костяшками пальцев прямо по скуле.       — …ни с кем, кроме меня, ебаться, Мира, неужели это, сука, сложно?       Третья пощечина снова прогрызет жаром правую щеку, но на новый виток ладонь не заходит — там и остается, щиплет кожу, оттягивает в сторону, а потом вцепляется в волосы на макушке, дергает и тащит Миру выше.       — Давай, рассказывай. Хочу знать, что ты с ней делал. В подробностях.       Лицо горит, Мира сглатывает тяжелый комок ужаса и в глаза не смотрит: сверлит взглядом губы и острые скулы, о которые боится однажды изрезать язык, тянется руками к широким плечам, зависая, не касаясь, пока Мага не разрешил.       На собственное тело в моменте становится наплевать. Мира знает: он нужен Маге любым — ласковым, нежным, закатывающим очередную истерику, бьющим тарелки у него на кухне, подбирающим кровавые сопли, заливающим смазкой всю кровать. Мира нужен в каком-то совсем извращенном, нечеловеческом смысле, но нужен — Мага будет бить, унижать, правда посадит на цепь, все равно уже, рано или поздно Мира так и так там окажется. Но за Эми страшно просто потому, что она не заслужила. Потому что даже не знала, на что шла.       Врать нельзя, но и правду говорить — смертный приговор, потому что если Мира заикнется о том, что ему с Эми было хорошо и спокойно (было ли? Мира все равно нихрена не помнит), их закопают в одной безымянной могиле где-нибудь в Нови-Саде. Поэтому выбирать приходится какую-то кривую, непродуманную полуправду.       — Мне было одиноко и страшно т-там, слишком м-много незнакомых людей, — давит он кое-как. — Я сам к ней полез, просто поцеловал и трахнул, я…       …хотел почувствовать себя нормальным. Мира замолкает, морщится от боли в волосах, опускает руки и впивается в ткань своих штанов так крепко, что она под давлением почти хрустит. Точно так же скоро захрустят его позвонки, и Мира почему-то уверен, что встать после этого сможет только через пару дней — как раз к первым квшкам оклемается.       — Я просто п-пьяный был, — заканчивает Мира. — Прости. Пожалуйста, я н-никогда больше н-не буду, я понял, правда п-понял, давай просто забудем?       Мага молчит с минуту — долго, ужасно долго, у Миры нервы звенят от этого молчания, — а потом вздыхает и за волосы стаскивает его обратно на пол. Колени отзываются болью, Мира вскидывает взгляд и облизывает губы, пробуя на вкус замерший между ними кисель времени.       — Не ты мне жаловался, что устал? — вздыхает Мага. Его разочарование горечью оседает у Миры в горле. — Что тебе мало людей вокруг, хочется с кем-то общаться, нет? Кому ты пиздишь-то, Мира? Я скорее поверю, что ты решил возомнить из себя хуй пойми кого и залезть на девчонку, чем что тебе, видите ли, стало одиноко и страшно.       Мага наклоняется, заламывает Мире руку за спину, заставляя наклониться вперед и упереться в пол свободной ладонью, обшаривает карманы штанов: находит телефон, снимает пароль, который знает, потому что у Миры нет права хранить от него секреты, и что-то печатает, тихо проговаривая:       — Больше не будешь, это правда. С ней — точно.       Телефон тихо щелкает звуком блокировки экрана, летит на пол — падает уголком на ламинат, заходится паутинкой трещин — наплевать, потому что Мира вдруг понимает: вместо того, чтобы реально выполнять угрозы, Мага просто написал Эми или кинул ее в блок. Облегчение накатывает страшное, почти эйфорическое — Мира оборачивается, смотрит на Магу, замершего каменным изваянием, облизывает губы и только потом понимает, что улыбается.       Мага молчит секунду, а потом меняется в лице: вздергивает вверх брови, сжимает губы, весь заостряется и смотрит так, будто сейчас сломает Миру пополам. Пальцы сжимает на локте сильнее, приоткрывает рот, но не произносит ни слова, а вместо этого тянется к собственному ремню, молча вытаскивает его из шлевок и накручивает свободным концом на кулак, оставляя металлическую пряжку болтаться у Миры перед лицом.       — Какая же ты тварь, Мира. Какая же ты… — В воздухе свистит ремень, язычок со звоном бьется о пряжку, а потом раздается оглушительный щелчок, с которым полоска кожи вместе с металлом вгрызается Мире в лопатку через тонкую ткань футболки, едва ли способную его уберечь. — Сука. Тупая, эгоистичная сука, ты чему, блядь, радуешься?       Мага хрипит, заносит руку снова, и ремень вонзается Мире в бок: тело разгорается болью, но он молчит, только вздрагивает и шипит, кусая губы, потому что орать нельзя — полный дом, кто-нибудь услышит, — и плакать нельзя, и ничего нельзя, кроме как послушно принимать все, на что Маге хватит сил.       — Думаешь, все? Ты думаешь, что можешь просто вытереть об меня ноги и сидеть с таким довольным ебалом?       Жесткие пальцы отпускают локоть, снова впиваются в шею, но всего на мгновение: Мага швыряет его на пол всем телом, заставляет упасть на четвереньки и тычет коленом в бедро — туда же въедается третий тяжелый удар, от которого Миру слегка отшатывает в сторону.       — Раздевайся, — рявкает Мага и подкрепляет приказ ударом прямо между лопаток.       Торопливо стаскивая одежду, Мира вспоминает время, когда думал, что ничего хуже Маги в гоне в своей жизни не увидит. Тогда отношения только начинались, они еще не знали друг друга так хорошо, как сейчас, и Мира посмел отказать Маге, потому что была середина турнира, невероятный заеб с драфтами и нижняя сетка — и потому что искренне верил, что Мага поймет. Но Мага не понял, а следующие сутки память Миры милостиво стерла с жесткого диска.       Все это, наверное, стоило бы назвать насилием, но Мира не называет. Потому что это мелочи и правда не худшее, что могло бы с ним случиться: быть посаженным на цепь, стать половой тряпкой и инкубатором, а потом — вторым, третьим, пятым мужем гораздо, гораздо страшнее. Сейчас Мира единственный, занимает внимание Маги безраздельно, в одиночку властвует в его голове и в его сердце.       И сейчас все встает на свои места: Мага больше ничего не выпытывает, ничего не хочет знать, не лезет под кожу с каждым новым словом все глубже, а ремень — это не страшно. Это знакомо, привычно и почти успокаивающе: сценарий, сыгранный бесконечное множество раз, простой, понятный и предсказуемый.       Бедро горит от очередного удара. Мира, морща лицо, складывает одежду ровной стопкой, оставляет на краю кровати, встает обратно на четвереньки, опуская голову вниз, и ждет. Что бы Мага дальше ни сделал, там ничего нового, только отупляющая боль, от которой Мира довольно быстро словит дереализацию и даже половины не почувствует на всплеске адреналина.       Хочется подать голос, извиниться еще раз, напомнить Маге, что он его любит. Но Мира знает: без разрешения рот лучше не открывать, а Мага давит на это, смешком отзывается сверху:       — Даже не тявкнешь? А где смелость, Мира? Где-то же она была, когда ты член из штанов достать решил?       Мира думает: не было там никакой смелости, только глупое, инфантильное желание на секунду почувствовать себя чего-то стоящим.       — Сюда, — хрипит Мага, но встать не дает: хватает за волосы, как за поводок, тащит за собой прямо так, на четвереньках, пока не затаскивает в ванную и не толкает на коврик перед выложенной кафелем душевой, а потом — дальше, внутрь, куда Мира заползает сам, подгоняемый пинками. — Не могу тебя ебать, пока знаю, что ты весь грязный, понимаешь? Тащишь всякую дрянь в нашу постель, как шлюха.       Мага дергает кран, и Миру окатывает, как из ведра: холод обжигает все тело разом, вода жжет локти и колени там, где Мира успел по пути ссадить кожу о пол и дверной косяк. Мага молчит, только следит за ним сумасшедшими, почерневшими глазами долгую минуту или две, и останавливает поток, когда Мира уже сидит в холодной луже, трясется и обнимает себя руками в бессмысленных попытках согреться.       — Мне придется тебя отмыть, — говорит Мага, присаживаясь на корточки. — А пока давай, продолжай. Расскажи мне, как ты ее ебал. Как себя чувствовал. Тебе хоть понравилось?       Мага толкает его в грудь, и Мира врезается спиной и затылком в кафель, стискивает зубы, коротко прерывисто дышит, кое-как ловит кружащуюся от удара голову и калейдоскоп кадров перед собой, фокусируясь взглядом на Маге и его руках, раздвигающих покрытые мурашками колени. Это что-то новое, и это страшно. Мира открывает рот, но ничего не говорит, только панически перебирает в голове варианты того, что случится дальше, поднимает руку, хватается за металлическую полочку и, опираясь на нее, забивается еще дальше в угол.       Загонять себя в тупик — плохая идея, Мира чувствует: чем дольше он оттягивает наказание, тем больше вероятность, что оно превратится в пытку, но остановиться не может: пытается подтянуть к себе лодыжки, сдвинуть колени, собраться в комок и сделать вид, что его тут нет.       Холодно. Одуряюще холодно.       И взгляд у Маги такой, что у Миры адекватных вариантов развития событий в голове не рисуется — там или такая же ледяная клизма прямо из душевого шланга, или отрезанный член — Мира знает, что горные дикари, которых Мага по ошибке называет семьей, иногда такое практикуют. Обрезают своих омежек подчистую, чтобы были больше похожи на женщин, которых тоже обрезают, потому что могут. Потому что власть должна быть безграничной, а Мира Маге вот прямо в эту секунду демонстрирует: пока член с яйцами на месте, можно добрать удовольствия где-то еще.       Интересно, если сказать ему правду, как долго Мага будет его убивать? Услышит ли кто-нибудь из тиммейтов его вопли, или первым делом Мага отрежет ему язык и завяжет чем-нибудь рот?       Странно, но эти мысли вообще не пугают — пугает то, что Мага молчит, не двигается и ждет ответа.       — Понрав-вилось, — дрожащим голосом выдыхает Мира. — Я т-трахал ее и це-ловал. Везде, куда м-мог дотянуться. Знаешь, п-п-прикольное чувство, когда т-тебя, вот, не пытаются у-убить во время секса.       Глупый, глупый Мира.       Мага улыбается, спокойно и сдержанно, так, что Мира изнутри весь выстывает в лед, хотя от собственной больной смелости горят кончики пальцев.       — Я рад, — шелестит Мага елейным голосом, чуть наклоняя голову вбок. — Правда рад за тебя, Мира, и за то, что тебе было хорошо. Только не понимаю, разве я хоть раз пытался тебя убить?       У него даже рука ласковая, он Миру почти гладит: зачесывает мокрые волосы назад, сжимает щеки, проталкивает сквозь сжатые зубы пару пальцев, чтобы зажать между ними язык и больно потянуть его наружу.       — Язык твой вонючий вырвать не пытался. Задушить тебя насмерть тоже. Просто хотел, чтобы мы были вместе, и нам было хорошо, и в том, что ты — тупая сука, которую надо пороть, виноват не я. Знаешь, — еще один шумный выдох; Мага практически все лицо сминает в ладонях, сдавливает челюсти, вертит, разглядывает со всех сторон, — мне кажется, ты не понимаешь, что я тебя люблю. Не веришь. Но я тебе покажу, я тебе объясню, что ты со мной сделал. Что я почувствовал, когда узнал, что ты самая обычная шалава, готовая меня променять на любую доступную дырку.       Мира резко вдыхает, когда Мага забирается глубже в кабинку, дергает его за бедра и заставляет соскользнуть спиной на пол; наваливается сверху, коленями вдавливается в раздвинутые бедра так, что первая мысль у Миры — сейчас он его просто всего переломает, и встать Мира уже не сможет физически. Вторая мысль, которую он лучше бы не думал, — Мага просто будет насиловать его несколько дней до начала праков, и встать Мира просто не захочет. И умереть уже не будет хотеть, потому что в нем не останется ничего, что способно желать.       — Во-первых, — начинает Мага, и голос его замедляется — или, может, время для Миры растягивается еще сильнее. — Мне стало очень, очень хуево и...       Мага сдирает с держателя лейку душа и в несколько оборотов скручивает насадку — улыбается, размеренно и неспешно льет на шланг гель для душа, вспенивает его, растирает по самому кончику, а потом этими же мыльными пальцами тычется в поджатую дырку. Мира знает: сопротивляться бесполезно, надо просто расслабиться и дышать, но все равно зачем-то вскидывает руки, пытаясь удержать чужие, и севшим голосом просит:       — Мага, стой.       — Холодно внутри, — продолжает Мага, вообще не обращая на него никакого внимания. — Ужасно холодно, Мира, если бы ты только знал, ты бы никогда не стал так со мной поступать.       Одна его рука хватает Миру за горло, другая толкает шланг внутрь: мыло скользит, но края трубки острые и неласковые, все равно царапают и ранят изнутри. Мира шипит, пытаясь уйти от этого проникновения, — Мага звонко хлопает прямо по промежности, приказывая расслабиться, и в конце концов просто давит сильнее, проталкивая кончик на несколько сантиметров внутрь.       — Вот настолько холодно, — хрипит он.       Включается вода. Ледяная, бьющая внутрь тугой струей — Мира открывает рот, вскрикивает и хрипит под ладонью, сжимающейся все крепче и крепче.       — Тебе нравится? — тянет Мага. — Ты рад, что поступил со мной так?       Взгляд у него совсем невменяемый. Мира смотрит прямо туда, в эту черную бездну, и старается не прислушиваться к ощущениям внутри, но чувствует все равно: первые несколько секунд это странно, почти приятно, хоть и обжигающе холодно, а потом воды внутри становится так много, что все тело простреливает болью, худой живот слегка надувается, и Мира даже не может толком вдохнуть.       — М-мага, — шепчет он на остатках воздуха.       Жмурится, стискивает зубы и весь дрожит — больно, спазмы от ледяной воды ощущаются так, будто в живот насыпали стекла, и Мира сипит сквозь сжатые губы, все-таки пытаясь уйти, отползти, деться хоть куда-нибудь. Опустевшие легкие на контрасте со всем остальным горят так сильно, что наворачиваются слезы.       — Пожа-луйста, — просит Мира одними губами. — Хва-тит, больно.       Зачем он это все говорит — непонятно, ясно же, что Маге хочется, чтобы ему было больно, чтобы он страдал каждую секунду своего дальнейшего существования. Будет ли это хоть немного похоже на жизнь?       Мира хватается руками за первое, до чего дотягивается — кисть, лежащую у него на горле, вдавливающую в пол с такой силой, что кружится голова. В горле комком застревает натекшая слюна, которую невозможно сглотнуть, и воздух, который ни в легкие двинуться не может, ни выйти наружу. Ничего. Скоро Мага вывернет наизнанку его всего — и тогда отсутствие кислорода перестанет Миру волновать.       — Прости, — беззвучно произносит Мира; свистит, пытаясь вдохнуть хоть что-то, царапает ногтями чужую кожу и умоляет. — Я люблю тебя, п-пожалуйста, хватит.       Мага стряхивает его пальцы со своего запястья, отпускает горло, позволяя вдохнуть, но наклоняется ниже, забирая весь чистый воздух.       — Хватит пиздеть, — шипит он, выдыхая прямо в лицо резко и горячо. — Хватит пиздеть, Мира, я наслушался этой хуйни, понимаешь?       Он бьет снова — расслабленной ладонью отвешивает жгучий шлепок прямо по губам, выключает воду, а потом опускает руку на надувшийся живот и давит, заставляя Миру жмуриться и дрожать от колющей боли внутри. Он смотрит, как Мага берется за круглый вытянутый флакон с душевой полки, и с ужасающей ясностью представляет, где он сейчас окажется.       — Еще раз услышу твои извинения, — хрипит Мага, — сломаю пальцы. И про Данию можешь забыть.       Мага дергает за шланг резко, с громким издевательским смешком; Мира вздрагивает, на чистых инстинктах поджимает мышцы и чувствует, как живот, полный воды, едва колышется на каждом движении. Мага сползает с него на пол, дергает за бедра, задирает зад одной рукой, а другой мгновенно затыкает дырку флаконом — вталкивает сначала крышку, потом, с усилием, ребро под ней, и еще несколько сантиметров вглубь. Мира не орет только потому что помнит: где-то за стенкой Ден, тоже приехавший раньше, где-то на первом этаже Дима проверяет компы, — и это все еще не так больно, как когда Мага натянул его на узле в первый раз.       — Если вытолкнешь, — тянет Мага, прокручивая пальцами бутылку, раскачивая ее из стороны в сторону, — запихну тебе в зад все, что здесь найду.        Мага встает. Звенит пуговица, чиркает ширинка брюк; Мира смотрит, как Мага берет в руку еще мягкий член, чуть сминает открытую головку между пальцев.       — Было «во-первых», помнишь? — говорит он. — А есть еще «во-вторых». Мне было холодно, а еще я почувствовал себя униженным. Открывай рот, Мира.       — Не надо, п-пожалуйста.       Мира не просит — умоляет; цепляется пальцами за живот, пытаясь на него не давить, потому что каждый неосторожный вздох отзывается колкой болью у самого желудка. Мира поэтому дышит едва, пропуская в легкие ровно столько кислорода, чтобы можно было просто продолжать существовать, хотя уже и не понимает зачем: после того, что Мага сейчас сделает, Мира уже вряд ли себя соберет. Но все равно соскребает свое тело с пола, неловко усаживается на пятки, прижимая проклятый бутылек к полу — Мира не удержит все это сам, ему больно, ему хочется вытолкнуть всю воду и просто нормально вдохнуть.       Он поднимает взгляд: Мага нависает, как Немезида, смотрит, как одержимое божество, и Мира чувствует, что меч над ним все выше и выше, и жаль, что он не проткнет его сердце насквозь.       — Пожалуйста, я все для т-тебя сделаю, не надо, — тихим, совсем беспомощным, скулящим шепотом выдыхает он.       Глаза блестят, и Мира тяжело сглатывает, чтобы не реветь. Какое же он ничтожество. Мага прав: Мира просто тупая эгоистичная сука, и того, что он сейчас сделает, он заслуживает больше всего на свете. Поэтому он просто закрывает глаза — и ждет, забыв, что приказ был совсем другим.       — Ты меня не слышишь? Я сказал, — напоминает Мага, — открой свой ебаный рот.       Удар. Потом еще один, и еще. Мага хватает его за волосы, мотает между ледяными кафельными стенками, впечатывая в них плечами, боками, затылком.       — Ты будешь чувствовать то, что чувствую я, и ты будешь, блядь, наконец-то меня слушаться.       Пощечина, еще одна. Мира дергается, несчастный бутылек начинает выскальзывать, съезжая по скользкому кафелю — Мага подпихивает его обратно пинком, уже влезая в кабинку полностью; хлещет по щеке раскрытой ладонью, рвет Мире волосы, вздергивая за них выше, и фиксирует в одном положении, выламывая в шее едва не до хруста позвонков; всовывает пальцы в рот, царапает зубную эмаль и десны, давит на углы челюсти, заставляя раскрыть рот.       Мира так и не открывает глаза. Если не видеть, не слышать, не чувствовать, можно просто поверить, что все это происходит не с ним — у кого-то другого, далекого и незнакомого, до тошноты кружится голова, у кого-то другого ноет под ребрами, кто-то другой подставляет щеки под удары.       Но, к сожалению, Мира чувствует все.       Из душа ничего не льется, но журчание Мира все равно слышит, и резкий запах забивает воздух, когда на лицо, на искусанные губы и щеки, на грудь и надутый живот падают горячие капли, окутывая теплом, уютным, вопреки абсурду ситуации. Десять, пятнадцать секунд. Когда шум стихает, Мага резко выдыхает и опускает ладонь Мире на щеку.       — Видишь, что ты со мной сделал? Скажи, Мир, просто скажи: ты этого добивался?       Мира просто на автомате облизывает губы. По языку растекается кислота и соль, они же жгут ссаженную кожу коленей. Мира сглатывает, не думая, и открывает глаза, чтобы посмотреть Маге в лицо.       Смотрит, почти не моргая, набирает в легкие тяжело оседающего на плечи запаха, обнимает руками живот — крест-накрест, пытаясь защититься каким-то совсем естественным жестом, заложенным в него глубже, чем Мира может осознать. И подается вперед, не сопротивляясь руке, вцепившейся в волосы, потому что Мага больше никуда его не тянет — только держит так, будто боится отпустить. И смотрит так, будто сам не верит в то, что сделал.       Мира прижимается лицом к его бедру, трется щекой о ткань, прижимается к члену губами и слизывает капли, оставшиеся на головке, а в голове бьется только одна мысль: как мы будем потом, Мага? Как мы будем, когда ты придешь в себя?       Мира не спрашивает, потому что не знает, наступит ли вообще это «потом». Слезы текут по щекам, а он их даже не замечает: только дрожит от того, как все тело болит и ноет, и тихо шепчет:       — Прости.       Мира больше не умоляет — знает, что заслужил, и принимает свое наказание.       — Я твой. Делай со мной, что х-хочешь, только н-не прогоняй.       Мира так хочет быть ему нужным, так хочет быть в его сердце единственным, заполнить его, срастись с ним — и почти слышит треск, с которым ломается окончательно.       — Я так тебя люблю.       — Я тоже тебя люблю, — хрипит Мага, вжимает в себя крепче, позволяет утереть мокрые щеки о свои штаны и повторяет: — Люблю. И никому не отдам. Потому что ты мой.       Мага отпускает его, и Мира роняет голову: разглядывает свои колени и руку Маги, которая опускается между ног и дергает за основание бутылки. Под Мирой растекается еще одна лужа: вода чистая, но это ненадолго, потому что внутренности сводит спазмом сразу после мимолетного облегчения.       — Будешь отрабатывать, — коротко бросает Мага. — И тогда будет тебе и поездка, и Инт.       Он отстраняется; хлопает дверца шкафчика над раковиной. Мира знает: на полке есть смазка, смазка вообще всегда есть везде, где Мага теоретически может захотеть его выебать, потому что Мира неправильный, Мира не течет всегда, когда это требуется. Но сегодня ему, видимо, не положено и этого, потому что вместо стука пластика Мира слышит только шуршание коробки с аптечкой и воды в кране.       — Пей, — хрипит Мага. — Пей и не выебывайся, пока я тебя отмою, успеет подействовать.       Мира поднимает голову, смотрит на таблетку, лежащую на раскрытой ладони. Маленькая, круглая, розовая — чудо современной фармацевтики: когда у Маги очередной гон, под которой цикл у Миры никак не может подстроиться, он горстями их жрет, чтобы просто не рваться на узле.       Таблетка на вид совсем безобидная, но Мира, в отличие от Маги, прекрасно знает, как ощущается искусственная течка. Как тело полчаса ноет и скрипит внутри, как в животе начинает тянуть болью и теплом, пока набухают железы, вырабатывающие смазку. Мира знает, как потом, через пару дней, его разъебет тошнотой и отеками, и как судорожно он будет искать в себе признаки того, что тело Магу приняло.       Но он это заслужил. Поэтому таблетку подбирает языком прямо с ладони, прикладывается губами к стакану с подсохшими на ободке следами зубной пасты, не рискуя брать его в руки, потому что они мокрые и дрожат — Мира боится, что расхуярит его, и по всей ванной будет валяться стекло, а он изрежется и испачкает все вокруг кровью.       Он опускает голову обратно, пряча глаза, потому что чувствует: воды в нем настолько много, что залило даже тонкий кишечник, и держать ее внутри Мира больше не может, ему невыносимо, мучительно больно, тело его умоляет просто дать ей выйти. Мира знает: просить Магу уйти бесполезно. Но он все равно просит, глядя в пол:       — Дай мне с-самому помыться, пожалуйста.       Горячие слезы текут по щекам, Мира кусает губы, но когда чувствует на плече теплую ладонь, сжимающую почти утешительно, все-таки сдается: расслабляется и позволяет нагревшейся от тепла тела жиже просто литься вниз, обжигая кожу и скручивая узлом кишки.       — Это не страшно, — шепчет Мага откуда-то сверху. — Почему ты не хочешь понять? Со мной ничего не страшно. Ничего не стыдно. Ты весь — мой.       И, едва Мира справляется с собственным телом, резко давит на живот снова, заставляя его извергнуть все до последней капли. Мира скулит, шмыгает потекшим носом и старается не дышать, а Мага только присаживается перед ним и целует в лоб, опаляя словами:       — Расслабься. Передохни.       Мира кивает; молчит, но внутри орет от странной, неправильной благодарности за то, что Мага, вместо того, чтобы вымазывать его в грязи и макать в нее дальше, как нагадившего котенка, подхватывает Миру под руки, усаживает к дальней стенке кабинки, и делает все сам.       Прикручивает обратно лейку к шлангу, отмывает его, перемазанного теплой жижей, тщательно и спокойно смывает все следы в слив, ворочая Миру, чтобы убрать из-под него, накачивает его водой снова, промывает до скрипа, давит на живот, убеждаясь, что больше ничего не выйдет, окатывает горячей водой, берется за мочалку и гель. Трет Миру так, будто хочет содрать с него кожу, добирается мыльной пеной всюду, от спины до подмышек, между ног, под яйцами, под крайней плотью, которую сдвигает мыльной рукой.       — Надеялся, что не узнаю?       Мага кивает на отросшие в паху волоски. Мира молча качает головой: он об этом вообще не думал, просто еще больше, чем волосы, Мага не любит, когда Мира бреется в отпуске. Жесткие руки раздвигают ему ноги, заставляют подставить и лобок, и дырку, размазывают густую пену и убирают все лишнее одноразовым станком, пока на волосах у Миры насмешкой тает бальзам.       К моменту, когда Мага все это с него смывает и заворачивает в огромное полотенце, хрустящее от свежести, у Миры начинает противно ныть живот. Мага берет его на руки, несет в комнату, опускает на кровать — широкую, двуспальную, потому что они пара, а Маге никто не может отказать, когда он требует, даже если контракт с оргой запрещает такие вещи — и поправляет мокрые волосы.       — Я пойду в душ. А ты полежишь, приведешь себя в порядок и встретишь меня, как положено, на полу, задом кверху, понял? Можешь себе подрочить.       Мага уходит, и Мира еще несколько секунд лежит, просто глядя в потолок, не вполне осознавая себя как что-то живое; спускается ладонью вниз, ощупывает выбритый пах, давит на живот там, где давил Мага — и в нем на это движение не откликается ничего. Пусто. У Миры пусто внутри во всех возможных смыслах: пусто в кишках, пусто в мочевом пузыре, пусто в желудке — но самое главное, что пусто в голове. Ни единой мысли — абсолютная, стерильная чистота.       Мира поднимается, промакивает полотенцем волосы, осторожно свешивает его на спинку стула, свернув пополам; стягивает с кровати покрывало, убирает его в комод, зачем-то взбивает подушки и поправляет складки на одеяле.       Внутри начинает ворочаться вязкий комок возбуждения. Мира чувствует его, как что-то чужеродное, отдельное от себя, набухающее тяжестью в яйцах и крепнущим членом, разливающееся теплом в животе и липкой смазкой в заднице. Мира заводит руку за спину, трогает дырку: мокро; подносит палец к носу, принюхивается несколько секунд — ничего. Вылизано дочиста.       Мира не знает, сколько проходит времени, но ему кажется, что уже слишком много. Вода в душе еще шумит, но Мира себя торопит: отползает от кровати на два шага, опирается на ее плечами и плотно сдвигает колени, прячет член между стиснутых бедер так, чтобы Маге, зашедшему в комнату, была видна только пульсирующая розовая дырка. И ждет — будто бы целую ебаную вечность.       Возвращается Мага практически неслышно: подходит ближе, оставляет у Миры на бедре звонкий шлепок и смеется:       — Умница.       А потом распинывает колени и берет в кулак уже потекший член, сдрачивает первые капли смазки с головки себе в руку.       — Этого тебе тоже не надо стесняться. Или ты думаешь, «не вижу — значит, пропал», так, что ли? Я в курсе, что у тебя все это есть, не тупой. И я хочу, чтобы ты был доволен.       Мира поворачивает голову: у Маги при себе — ни ремня, ни провода от зарядки, только полотенце, обмотанное вокруг бедер, и все тот же флакон в руке. Пальцы ощупывают дырку, уже всю липкую от смазки, влезают внутрь — Мира морщится от боли, которой раненая слизистая отзывается на малейшее движение, а потом вздыхает почти довольно, пропуская любимые пальцы глубже.       — А еще хочу знать, как с тобой надо обращаться так, чтобы тебе всего хватало. И ты мне покажешь.       Мага перехватывает его запястье, заламывает к пояснице и вкладывает в ладонь флакон. А потом обходит его, за плечи отрывает от постели и занимает то место, в которое Мира упирался лицом, заставляет свободной рукой ткнуться в свое колено, выгнуться и заглянуть в глаза.       — Выеби себя, — говорит он. — Так, чтобы ты смог кончить. Хочу посмотреть.       Мира хотел бы Маге объяснить, что все, чего он на самом деле хочет — это чтобы Мага перестал его ломать. Чтобы Мире снова стало можно курить любимые сигареты, а не безвкусные электронки, чтобы можно было надевать все, что захочется, а не только то, что кажется Маге безопасным, играть, пока не уйдет на киберспортивную пенсию, гулять по ночам, высказывать свое мнение за пределами игровой и просто дышать. Просто быть живым человеком.       Мира знает: снаружи он все такой же, как раньше, но, глядя в зеркало, он иногда сам себя не узнает, и Мага, кажется, тоже уже забыл, что полюбил его совершенно другим. Поэтому объяснять сложные вещи Мира не пытается, просто говорит правду:       — Я хочу, чтобы меня трахал т-только ты.       Он перехватывает поудобнее флакон, опирается на подставленное колено, пытается всем телом подставиться под чужие руки, почувствовать их на себе не только ударами, но и осторожной, скупой лаской — Мага умеет, точно умеет, он уже показывал, просто Мира так редко бывает хорошим и послушным, что Маге просто не за что его любить. Мира кусает губы, проталкивает бутылек внутрь — по смазке он въезжает легко, но тело все равно отзывается тупой болью и мурашками. Мира вдыхает поглубже, опускает голову и двигает им неглубоко, но резко, на каждом толчке упираясь в набухшую простату.       — Потрогай меня, пожалуйста, — тихо просит он. — Я не смогу без тебя.       Мага фыркает тихо и насмешливо.       — Да вроде как-то справился уже один раз, нет? — Тяжелая ладонь опускается Мире на щеку, сминает губы большим пальцем. — Знаю, что не так было. Знаю, что хотел мужиком побыть. Но ты не такой, Мира, понимаешь?       В голосе у Маги не слышится даже желания оскорбить или откровенной издевки — там только снисходительная, влезающая ножом под кожу, грубоватая нежность, почти забота — Мира чувствует себя ребенком, которому взрослый человек объясняет простые, очевидные вещи.       — С тобой нужно по-другому. Я плохо тебя ебал, но я научусь, как. Обязательно во всем разберусь.       Короткий вздох — Мага откидывает полотенце в сторону и вплетается Мире во влажные волосы осторожной, мягкой ладонью, чешет загривок, скребет пальцами по выемке на шее и первым позвонкам, тянет ближе к себе, раздвигая колени шире, чем обычно. Шуршит постельное, когда он пододвигает подушку под голову, и ровный голос окатывает Миру странным теплом.       — Не останавливайся, я слежу. И сделай мне хорошо тоже.       «Любишь? — слышит Мира. — Докажи. Покажи».       Мага утыкает его носом под яйца, и Мира послушно вытаскивает язык: после того, что Мага сделал с ним в ванной, ему, кажется, уже никогда ничего не покажется стыдным. Подставленную дырку Мира разлизывает старательно: сначала мягким расслабленным языком, вымазывая все вокруг в своей слюне, потом крепким и напряженным — по кольцу складок вокруг и немного внутрь, не слишком глубоко, чтобы Мага не подумал лишнего, но достаточно глубоко, чтобы ощутить, какие мышцы тут сильные.       У самого Миры сейчас зад такой расслабленный и мокрый, готовый принимать узел, что Мага наверняка мог бы втолкнуть в него член прямо рядом с пластиковой бутылочкой. Мира бы стонал, шипел, кусал губы и мычал, крепко стиснув зубы, потому что орать нельзя, но все равно бы принял. Так же, как сейчас принимает внутрь самое широкое место на флакончике, проталкивая с силой, утыкая округлой крышкой еще сильнее в ставшую невыносимо чувствительной простату.       Маге не видно, но Мира, у которого от таблеток уже все тело горит, течет себе под ноги: на полу между раздвинутых колен собирается смазка из всех щелей, на подбородке копится слюна. И Мире стыдно за себя где-то глубоко внутри, потому что он все время себя убеждает, что Мага его насилует, но, посмотрите на него, он весь мокрый, весь плавленый от того, как сильно ему хочется, как ему нестерпимо нужно, как все в нем на чужую ласку откликается. Такого таблетки не могут. Такое с Мирой делает только Мага.       И Мира стонет голодно, дрожит, вцепляется в его колено еще крепче, пытаясь удержать себя хотя бы в сознании, и толкает язык глубже, на всю длину, широко раскрывая рот, согревая губами всю промежность, за что тут же получает короткое и резкое:       — Куда полез? Не борзей, слышишь?       Мага оттаскивает его от себя рывком, прихлопывает по щеке небрежно, встряхивает за волосы, заставляет посмотреть в глаза; приподнимается на локте и подтягивает голову обратно к себе, но уже к члену, немного сдвинув колени. Отирается всем стволом о лицо, размазывает смазку с головки по губам, шлепает тяжелым членом по щекам — Мира послушно ластится ближе, подставляя рот, пытается поймать языком ускользающую головку, а когда она все-таки протискивается между губ, надевается всей глоткой — сам, раньше, чем Мага успевает надавить на голову.       Теперь Мира заткнут со всех сторон; Мага кусает губы, отбрасывает челку с лица, тут же возвращая ладонь Мире на затылок, оглаживает грубовато и насаживает глоткой так, что носом утыкает Миру в лобок. А потом вдыхает глубоко, полные легкие набирает, ширится в груди — и тихо, но обжигающе горячо выдыхает:       — Представь, что на моем месте был бы кто-то другой, Мира. Так с тобой было бы очень часто. Двое, может, трое. Интересно даже, тебе бы понравилось?       Рука с бутыльком замирает сама собой. Мира не хочет это слышать, не хочет представлять — и пытается отключить своему телу даже саму такую возможность: вот ведь он, Мага, уже внутри, а то, что Мира чувствует снизу, можно просто попытаться не чувствовать. Он сопит, пытаясь дышать носом; жмется губами в лобок, вытаскивает язык и лижет яйца, насколько хватает длины, вымазывает Магу всего в своей слюне, густой и горячей, собирающейся на коже мелко взбитой пеной.       — Я был на свадьбе, помнишь? — продолжает Мага, крепче сжимая его волосы. — Расул отдал нам своего мужа попробовать. Я не стал: к тебе хотел, думал, что ты, где ты, пока ты там ебался; не понял его — как можно своим делиться, да? Но так бывает, Мира. Бывает, и тебе надо стараться, чтобы с тобой так не было… Сначала кончишь так, потом я тебя возьму, понял? Давай, Мира. Будь умницей.       Мира на самом деле умеет быть послушным. Маге надо, чтобы он кончил, и Мира кончит: с Магой он научился многому, и микроконтроль над своим телом — самый важный, самый нужный навык, без которого рядом с Магой просто невозможно было бы выжить. Так что Мира сжимает зад, расслабляет мышцы и сжимает снова, бутыльком не двигает, не за чем: он потихоньку скользит внутри от одних только этих ритмичных движений.       Мира боится случайным движением показать Маге, что ему могло бы понравиться. Потому что тогда Мага позовет всех своих друзей, его пустят по кругу, как шалаву, — а потом Мага зарежет его в очередном приступе ревности. Мира знает. И поэтому двигает только головой: ебет себя его членом, истекает слюнями, соплями и слезами, шумно шмыгает носом, пытаясь втянуть немного воздуха — и забивает, потому что похуй.       Похуй, Мага, задуши меня нахуй, только никому не отдавай. Я хочу быть только твоим.       Только.       Твоим.       Мира кончает тихо — просто вздрагивает, насадившись еще глубже, взяв Магу так глубоко, что, кажется, головка щекочет ему сфинктер пищевода; мычит, вибрируя всем телом, роняет ослабевшую руку на пол, так и не вытащив бутылек. И поднимает на Магу мокрый взгляд: ты доволен? Пожалуйста, скажи, что доволен.       — Молодец, — звенит Мага, почти урчит сытым довольством, снимает Миру со своего члена и неаккуратно стирает со щек слезы и слюни, елозит сухими пальцами по губам, собирая вязкую жижу и заталкивая ее обратно в рот — психует и в конце концов просто выдергивает край простыни, чтобы утереть лицо им. — Ты очень красивый сейчас, знаешь? Иди сюда.       Мира знает: места в постели он сегодня не заслужил. Но Мага почему-то все равно хватает его за плечи, волочет ослабевшее тело по простыне и роняет лицом в подушку; нависает сверху, хватается за основание бутылки — прокручивает, раскачивает, сильнее надавливает на простату, и Мира, весь будто наэлектризованный, вздрагивает и шипит.       Пластик выскальзывает из него с мокрым хлюпом; Мага тут же заталкивает внутрь пальцы — много, больно, Мира молится, чтобы не решил впихнуть кулак, — ощупывает изнутри, натягивая чувствительную дырку, пытается толкнуться глубже. Наклоняется ниже, шепчет в самое ухо:       — Ты заслужил похвалу. Можешь сказать, как хочешь, чтобы я тебя взял.       Мира хочет как угодно — выбора у него все равно нет, и, если подумать, то все, что сейчас происходит, неправильно: Мага по какой-то причине с ним осторожен, заботлив, почти нежен — Мира даже не связан, не выпорот, не выебан в рот до блевоты. С Мирой, если не обращать внимание на наливающиеся синевой следы от ремня и ударов о кафель, все хорошо. И так быть не должно, где-то во всем этом должен быть подвох, но Мира пользуется возможностью между делом еще раз признаться в любви, тихо выдавливает в конец охрипшим голосом:       — На спине. Лицом к лицу.       Говорит, а двинуться не смеет — Мага ведь только разрешил сказать, сделать не обещал, двигаться не позволял, — просто стискивает в пальцах хрустящую наглаженную простыню и приподнимает бедра, подставляясь под пальцы: ему больно и хорошо одновременно. Потому что телу, по большому счету, наплевать, что там у Миры с задницей, тело хочет внутрь член и узел, хочет порцию спермы, хочет растить новую жизнь.       Чего хочет весь остальной Мира, в этой комнате не волнует никого, в том числе и его самого. Главное, чтобы это сделал Мага — и никто другой, кроме него.       — Я хочу видеть тебя, — шепчет он почти лихорадочно. — Пожалуйста. Я хочу т-только с тобой, хочу знать, что п-принадлежу только тебе.       — Ты прав, — довольно, удовлетворенно выдыхает Мага. — Тебе это нужно, чтобы больше никогда не забывал.       Он разворачивает Миру к себе одним резким движением; утапливает спиной в матрас, накрывает собой так, что теперь точно ни сбежать, ни вывернуться, а вокруг — только жар, мягкость и чистота постели, только запах Маги и его присутствие.       — Поэтому я собираюсь дать тебе то, что точно не даст забыться.       Мага смотрит Мире прямо в глаза — интимно, вжимаясь лбом в лоб, вспотевший и бледный; дышит в рот, жжет кожу щеки губами, задевает родинку. И продолжает шептать, теснее притираясь членом к промежности, растаскивая смазку по всему телу:       — Больше мы не будем предохраняться. И так будет каждый день, пока ты, — шумный вздох, закушенная губа, довольное шипение; Мага толкается бедрами навстречу и одним толчком заполняет Миру собой до глухого шлепка яиц о кожу, — не сможешь зачать. У нас будет ребенок, Мира. И ты больше не ошибешься. Ты рад?       Мира едва слышно стонет, непроизвольно сжимается на члене, и застывает, не дыша. Мага не шутит. У Маги взгляд мягкий, совсем плавленый — если не знать, что за ним прячется на самом деле, можно поверить, что Мага правда хочет детей. Хочет вот этого «вместе» и «навсегда», хочет семью, хочет Миру и в горе, и в радости, хочет всех тех вещей, которые людей связывают сильнее, чем может метка, брачные узы и веревки.       Но Мира знает: для Маги это все — не более, чем повод посадить его на поводок покороче; застегнуть на шее ошейник шипами внутрь, сломать Миру окончательно, застолбить, присвоить, оставить на нем клеймо. Заставить Миру перестать существовать, оставить на его месте лишь красивую оболочку с набором функций, заложенных производителем — и чтобы рот открывала, только чтобы есть, стонать и принимать в глотку член.       Мире страшно — и правду сказать нельзя, потому что честного ответа Мага не ждет. Мага ждет правильного.       И Мира кое-как выдавливает из себя улыбку: хрупкую, ломкую, сам себе он ни за что бы не поверил, но надеется, что Маге этого хватит. Что в своем желании поставить Миру на место он слеп достаточно, чтобы не разбираться в деталях.       — Рад, — тихо шепчет он, стравливая давление в легких одним коротким резким выдохом.       И в моменте жалеет, что попросил вот так, лицом к лицу: хотел видеть Магу, но не учел, что Мага будет видеть тоже. И что лицо придется держать, несмотря на подкатывающие на каждом толчке слезы, фантомную тошноту и страх, которого нельзя показать, пополам с уверенностью: того, что хочет Мага, никогда не будет. Мира знает, что втихаря глотать таблетки не получится. Знает, что скататься в Украину на аборт не выйдет тоже. Знает, что если он все-таки попытается, Мага сожжет его паспорт, запрет в квартире, выкинет все острые предметы, зеркала и стекла, оставит в аптечке только антисептик и марлю.       Мира знает, что у него нет выбора. Но еще Мира знает: лучше сдохнуть, чем это все.       Он тянет к себе руку Маги, укладывает ее на шею прямо поверх кадыка; тянется чуть вверх, оставляет на чужом подбородке влажный поцелуй. Тонет в подушке и в глазах напротив — сжимай сильнее, Мага, дави, пока не услышишь, как хрустят позвонки.       Мага стискивает ладонь у него на горле, кажется, просто на автомате; смотрит в глаза так пристально, что Мира весь холодеет изнутри, а потом плавно стекает пальцами на загривок, давит там, заставляя выгнуться навстречу, вжимается еще теснее: нос к носу, дыхание к дыханию, никакого кислорода между — только углекислый газ, который выдыхает один и вдыхает другой.       — Нет, — шепчет Мага ласково, вдалбливается внутрь новым резким толчком. — Даже не думай, Мира. Если ты...       Толчки становятся резче. Мага сгребает его в руки целиком: одну продевает под плечами, стискивая до боли, другую опускает на затылок, утыкает лицом в свое мокрое от пота плечо и вколачивается так, будто хочет Миру под собой похоронить, больше никогда из-под себя не выпустить.       — Если мне хоть на секунду покажется, что ты хочешь сделать что-то с собой или с ним... Или с ней, знаешь? Я не против дочки, даже если... Если она будет первой. То я закрою тебя в психушке, пока ты не родишь. Буду приходить к тебе каждый день, Мира, ни за что не брошу, и глупостей больше делать не дам.       Его шепот обжигает кожу жидким азотом, промораживает до костей, пока Мага вмазывается в него весь, распаленный и жаркий, температурой тела выжигающий воздух вокруг. Шлепает кожа о кожу, все чаще и чаще, в паузах вместо слов — тихие хрипы; Мага трогает губами ухо, бряцающую на каждом толчке сережку, сдавливает Миру всем собой с такой силой, будто пытается отобрать право даже просто нормально дышать.       — Ты поедешь со всеми на турнир. Уже беременный, я надеюсь, но это... Это не страшно: еще никто не увидит. А потом мы поженимся, сделаем тебе паспорт. И поедем ко мне домой. Ты понял меня?       Мира все это слушает, и что-то нежное, хрупкое, трясущееся от страха в нем умирает — а потом возрождается заново совсем иным, липким и черным, свирепым, жадным; Мира тянет воздух носом, сжимается внутри и осознает, что Мага, кажется, не понимает одной фундаментальной вещи: он принадлежит Мире настолько же, насколько Мира принадлежит ему. И никакие слова, никакие воспитательные меры, никакие танцы вокруг собственного «я тут главный» ничего не изменят. Мага прав: где-то глубоко внутри Мира все еще такая эгоистичная сука, что ему и не снилось, и терпит он это все просто потому, что Магу любит.       Но и у Миры есть предел, и он — вот: проходит по границе произнесенных Магой слов, ровно там, где в Мире просыпается что-то настолько древнее, настолько потустороннее — любовь на грани божественного, странное нарциссическое «будет по-моему или никак», — что самому в себе неуютно.       Свою власть над Мирой Мага переоценивает, и Мира хочет, чтобы он понял: к прутьям этой клетки прикованы они оба. Мира хочет, чтобы до Маги дошло: он будет в его жизни единственным, и никакие братья, любовники, дети, вторые жены и мужья — никто между ними никогда не встанет.       Мира смелеет в считанные секунды: обнимает Магу ногами, вскидывает руки, впивается в его волосы обеими ладонями раньше, чем тот успевает дернуться; тянет назад резко, до боли, впивается зубами в кадык, зализывает укус и шепчет одержимо:       — Если я не смогу убить с-себя, я убью тебя. Ты будешь только моим, Мага. И я буду только т-твоим.       Мага дергается, и Мира стискивает его всем собой еще сильнее, стонет так низко и гортанно, что это похоже на рык, весь трясется от переполняющей его безумной ревности. Мага думает, что, если Мира не будет послушным, сможет его выкинуть и жить без него?       Без него?       Жить?       Мира выдыхает короткий смешок и думает: Мага-Мага, ты же сидишь на мне, как на игле, ты же себя не можешь представить без моих истерик, ты же никогда не сможешь полюбить кого-то другого. А вслух выдыхает:       — Сделай это, и я вырежу всю твою семью.       Видишь, Мага, в эту игру можно играть вдвоем.       Мага смотрит так, будто впервые Миру видит, и даже не сразу соображает, что произошло: молчит пять или шесть секунд, еще несколько раз толкается внутрь на автомате — а потом загоняет член так глубоко, что Мире становится больно, замирает внутри, утыкается лбом в подушку рядом с его головой, и тихо неверяще смеется.       — Ладно, — выдыхает он.       Сжимает руку вокруг Миры крепче, другой тяжело отталкивается от постели и вздергивает их обоих — выпрямляется, усаживает Миру на свои бедра, ловит подбородок жесткими пальцами и с нажимом тянет к себе. Прокатывает Миру по члену, забиваясь глубже, но не двигается, будто просто хочет почувствовать, насколько буквально на самом деле они сейчас слиты воедино.       Мага ухмыляется, щурится внимательно и настороженно, будто оценивает заново, в самый-самый первый раз.       — Сделаешь это — и я вырежу всю твою семью, — рефреном откликается он, слова укладывая слоями яда Мире на губы.       Мира смотрит в ответ, тонет в густых чернилах чужого взгляда. Альфа и омега. Начало и конец. Единое целое — олицетворение Бога. Мага не понимает: им никто и не нужен больше, потому что любить они умеют только друг друга, — но Мира ему покажет. Все объяснит. Он скользит руками вниз по крепкой шее, накрывает ладонями плечи, сжимает, впиваясь большими пальцами в ямки под ключицами; ныряет в поцелуй, сталкиваясь с Магой зубами и языками, кусает, лижет, делится слюной и дыханием.       А потом совсем безумным шепотом говорит:       — Давай. Будем только вдвоем.       Вырежут всех, сожрут друг друга, соединятся в одно целое, разучатся друг без друга ходить, дышать, быть.       Мира об этом мечтает так сильно, что больно даже на секунду представить, каково это, а потом вернуться обратно, в мир, где между ними все еще слишком много мяса, костей и воздуха, где между ними — непреодолимые нанометры пространства. Мира хочет к Маге под кожу: туда, за ребра, в самое сердце, в легкие и в кровоток — заполонить его, стать им.        — Ты или мой, или ничей, Мага, — шепчет он. — Ты себя обрек в тот день, когда ко мне подошел.       Терпи теперь. Или наслаждайся.       Мира улыбается, давит на белые плечи изо всех сил, заставляя упасть спиной на кровать; нависает сверху, наклоняется к самым губам, кусает снова, а потом приподнимает бедра и резко падает обратно. От прострелившего все тело удовольствия сводит пальцы; от того, как член дергается внутри, тянет живот; от того, как Мага на него смотрит, что-то с треском лопается в груди.        Мира поднимается, чуть откидывается назад, расправляет плечи и начинает двигаться — быстро, сильно и уже забыв, что ему должно быть больно.       — Тогда почему… — хрипит Мага, теряя дыхание; смотрит Мире в глаза прямо и жадно, упирается стопами в постель, сжимает бедра, сбивая ритм, толкается вверх сам. — Почему ты решил, что можешь быть чьим-то еще? Действительно добился, чего хотел, так?       Телу жарко и душно, тесно. Мира сам в себе не помещается, он знает, он чувствует: он огромен, и Мага огромен настолько же. Он вбивается в Миру, встряхивая за бедра на каждом толчке — Мира слепнет от ярких вспышек под веками, весь дрожит и вибрирует, каждую секунду готовый разорваться, и это почти похоже на идеальное равноправие, почти похоже на ситуацию, в которой у каждого из них — по пистолету в руке, а дула их приставлены к вискам друг друга. Русская рулетка наоборот: обойма абсолютно полна.        — Признай. Признай, Мира, что мы одинаковые.       Конечно, они одинаковые. Противоположности притягиваются только если они электрические заряды, все остальное сущее дружит исключительно по принципу «подобное к подобному», и они из этого правила ни разу не исключение.       Мира соврет, если скажет, что никогда не догадывался, что ждет его с Магой, — он знал, руки в клетку совал осознанно, голову на плаху тоже укладывал добровольно. Нормальный человек испугался бы слишком настойчивых ухаживаний; нормальный человек не счел бы хорошим признаком топорщащиеся по всему телу волоски и мурашки, режущих внутренности крылышками бабочек в животе; нормальный человек не проверял бы чужие нервы на прочность полгода прежде, чем разрешить себя поцеловать.       Так что, да, они одинаковые. Мира сомневается, что хоть что-то в нем осознавало это в момент, когда он лез к Эми под юбку, сомневается, что хотел устраивать эту сцену. Но сейчас ему на это абсолютно наплевать: неважно, какими путями они сюда пришли, неважно, сколько раз свернули не туда, неважно, сколько потеряли по дороге. Главное — вот оно: Мага смотрит на него такими глазами, будто наконец-то видит, и держит в руках так крепко, будто на самом деле не собирается отпускать.       — Одинаковые, — шепотом признается Мира, не отрывая взгляда от чужого лица. — А что, Мага, страшно? С-смотреть в свое отражение?       Правильно, что страшно. Бойся меня. Люби меня. Живи и умри со мной.       Мира, наверное, сходит с ума, но чувствует это слишком правильным, чтобы пытаться остановиться: дураки не знают, что они дураки, психи не подозревают, что они психи. И Мира не думает о том, что Мага внутри него — как болезнь, как незаметно расползающаяся по всему дому плесень. Нет. Мира смотрит на него и думает: Мага в его венах вместо крови.       Однажды они, вероятно, убьют друг друга, и Мире даже интересно, что случится раньше: нож под ребрами или яд на губах, гаррота на шее или чье-нибудь тихое «я не люблю тебя больше».       Мага будет его любить — до последнего вздоха, до последней капли крови, последнего удара сердца и последней мысли.       Мира тянется к его шее руками, сжимает на ней обе ладони некрепким, почти ласкающим движением; наклоняется ниже, позволяя себе держаться на силе чужих рук, сжимается, насколько вообще может, и ловит губами беспомощный стон.       — Давай, Мага, кончай внутрь. Если вс-се еще думаешь, что этого хочешь.       Мага хрипит так, словно слышать это ему невыносимо.       — Сука ты, — раздельно и утвердительно, сквозь дыхание, звучащее громче, чем речь, выдавливает Мага, а улыбка у него на лице — довольная и, хочется верить, восхищенная. — Я тебя ненавижу, знаешь?       Мага зажимает его снова, сваливает к себе на грудь, переворачивается; еще несколько рваных толчков, еще один яростный поцелуй, а потом — рык и вой прямо Мире в ухо, горячая сперма на животе и бедрах, зубы на плече — там же, где горит метка. Будто обновляют ее. Будто напоминают, что Мире от него тоже никуда не деться. Но Мира знает это и так.       И ненависть, и любовь — на самом деле, все одно. Мира внутри ощущает эти два чувства как две половинки чего-то целого, как краску, растворенную в воде: если не трогать, распадется на фракции, осядет на дно ровным слоем, но стоит только взболтать, потрясти — вот так же, как они сейчас трясут друг друга, — как вся эта смесь станет однородной настолько, что и не поймешь, было ли там что-то первоначальное.       Были ли мы с тобой по отдельности, Мага? Или до встречи друг с другом мы просто существовали вполсилы?       Мага сползает ниже, затыкает пульсирующую задницу пальцами, другой ладонью с силой сжимает член.        — Кончишь для меня, Мира? Пожалуйста.       Мира расслабляется на пальцах, подается вперед бедрами — и под этим давлением ладонь проскальзывает внутрь вместе с костяшками, так глубоко, что от большого пальца, уперевшегося в промежность, Мира чувствует только чуть шершавую подушечку.       Больно. И охуенно хорошо одновременно.       Мира стонет, ногами обнимает Магу, сидящего так близко и так далеко, тянется к нему руками, цепляется за что попало, ерзает по постели, толкается то к одной руке, то к другой, не находя облегчения.       — Мага, — как в бреду шепчет он, — Мага…       Зовет просто потому что хочет знать: Мага здесь, рядом, вокруг и внутри, видит, слышит, принимает Миру таким, какой он есть. Мира в ответ впускает его в себя так глубоко, как может позволить его глупое, бестолковое тело, ограниченное рамками, в которых Мира просто не хочет быть.       И не будет.       Руки падают вниз, вытаскивают ладонь Маги, тут же собирают ее в кулак и утыкают в расслабленную дырку острием костяных лезвий. Мира ловит чужой встревоженный взгляд, вдыхает поглубже и со смешком выдыхает непонятно кому, Маге или себе самому:       — Да не бойся ты так, все еще м-меньше, чем узел.       И насаживается сам, не отпуская дурного взгляда. Боль ослепляющая, но Мире наплевать, потому что он чувствует, как расправляются внутри пальцы, как набухшая простата откликается на каждое движение — а потом смотрит вниз и видит бугорки пальцев, проступающих сквозь кожу живота.       — Боже, — то ли стонет, то ли орет Мира — и распадается на осколки, где-то на задворках разума осознавая, что по животу растекаются новые обжигающие капли.       Одно ясно: ничей Бог им не поможет. Мага смотрит совсем ошалелым взглядом, глаза такие черные, что за ними не видно души — он наклоняется, слизывает упавшую на ребра каплю, вторую, третью, спускается к животу и собирает все, что они после себя оставили. И только потом осторожно вынимает руку, придерживая края дырки, шумно вдыхает и сбивчиво, лихорадочно шепчет:       — Больной, Мира. Совсем больной, ебанутый.       Смазка из раздроченной задницы стекает вниз на простыню, щекочет Мире бедра. Мага сгребает его безвольное тело в комок, натягивает на плечо край одеяла, утыкается губами в мокрый висок и выдыхает:       — И я. В психушку надо нам обоим.       Мира улыбается, устраиваясь у него под боком удобнее; вдыхает запах тела — пота, возбуждения, усталости, едва заметного налета порошковости геля для душа. Вдыхает — и расслабляется, позволяя своему измученному телу просто быть, а своей голове — потеряться во времени, забыть, что за пределами этих крепких объятий существует целый огромный мир, в котором им придется как-то существовать после всего, что они сегодня натворили.       Как — Мира понятия не имеет. И мозг отказывается думать о том, что будет завтра, через неделю, месяц, год — в моменте Мире абсолютно наплевать, будут ли у него еще Аегисы, друзья, возможность выйти из дома: он знает, что ничего сегодня не закончилось, не устаканилось и не выровнялось. Нет. Они всего лишь шагнули на новый виток этой странной спирали, вернулись к отправной точке на ступеньку выше, и здесь точно вырастут ставки, точно станет опаснее жить. Ничего не изменится, и при этом изменится все.       Но пока Мага рядом, Мира знает, что у всего есть смысл.       — Похуй, — сипит он, обжигая дыханием чужое плечо. — Нам и раньше н-надо было. Жили же как-то.       Главное в этой бойне друг с другом не задеть никого вокруг. Не ранить ни в чем не повинных девочек, не бросать перед самым важным турниром своих друзей. Не становиться проблемой кому-то, кто этого не заслуживает — нести все свое безумие друг другу так, будто это дар и проклятие, амброзия и яд, плоды Эдема, которые они вкусят оба, согрешат, упадут в Ад.       А потом будут вытаскивать оттуда друг друга, снова пытаясь стать кем-то похожим на людей. Но Мира к этому готов. И чужое сердце под пальцами бьется так же ровно, как его собственное.       — Все хорошо, — в пустоту, будто бы самому себе, шепчет Мира.       Ничего не хорошо на самом деле.       И это прекрасно.