Царь согрешит — народ не умолит.

— Веритас… Как благородно звучит. Воскресенье слабо улыбнулся, а затем еще раз певуче и с придыханием произнес это имя. — Полностью согласен, но для вас я Доктор Рацио.  Атмосфера в кабинете была чересчур странной. Казалось, что даже вещи стали лежать по-другому, хотя никто их не трогал. Каждое слово эхом отзывалось в душном помещении. У Рацио даже появилось гадкое ощущение отвращения, смешанное с общим унынием. Сейчас ему было чрезвычайно скучно.  — Во всяком случае… Я пригласил вас, ведь меня интересуют ваши мысли по поводу Пенаконии. Ваш интеллект… намного превосходит интеллект остальных приехавших сюда.  Рацио тяжело вздохнул, облокотившись о шкаф. Отвечать совсем не хотелось, казалось, что если он выскажет свое мнение, то последующей длительной дискуссии не избежать.  — Знаете… Народ согрешит — царь умолит, царь согрешит — народ не умолит.  — И что же вы имеете ввиду?  — Вы можете простить своему народу самые страшные грехи, но простят ли они вам малейший косяк?  Веритас покосился в сторону Воскресения, которому явно не понравилось это рассуждение. Глава клана Дубов чуть опустил голову и направился в сторону Рацио.  Расстояние между ними равнялось двух третьим шага. Рацио закатил глаза и с явным недовольством посмотрел в глаза собеседнику.  — Вы думаете, что мой народ настолько безжалостен? В отличие от вас, Веритас Рацио, я всегда помогал людям и любил их. Быть может вам стоит просто быть менее резким к окружающим?  Воскресенье прошипел эти слова, ему крайне не нравилось, когда кто-то говорил плохое о его людях. Он знает их лучше всех, знает их обиды и переживания. Он помогал им день изо дня, из ночь в ночь. И они любили его. А сейчас кто-то смеет говорит, что народ не простит Воскресенью малейший косяк, когда тот отдал людям все свое сердце.  — Вы наивны, как дитя. Сейчас вам может показаться, что они вас любят, но стоит вам оступиться, как от прежних чувств не останется и следа.  Рацио улыбнулся. Слишком уж забавным ему показалось недовольное лицо Воскресенья. Сейчас в Веритасе будто проснулся мальчишка-забияка, которому  так и норовит сделать гадость. А глава клана Дубов не спешил отвечать, явно ожидая продолжения речи Рацио.  Но тот лишь молчал, слегка улыбаясь. Кабинет сейчас казался тише кладбища, а в воздухе витала атмосфера враждебности. Односторонней враждебности. Рацио не был настроен против Воскресенья, он лишь забавлялся. — Вы просто ненавидите людей, господин Рацио.  — Ненавижу людей? Не стоит так категорично обо мне. Я просто не люблю наивность и глухость. А моей ненависти… Не удостоен пока что ни один человек во всей вселенной.   Воскресенье вздохнул, он знал, что нрав Рацио не смогут усмирить даже Эоны. Но было в этом нечто любопытное. Когда доктор отвечал, чуть задрав подбородок, с легкой насмешкой на губах, и смотря прямо в глаза, в душе Воскресенья будто разгорался огонь. То ли отвращение, то ли интерес. Или же все вместе.  — Во всяком случае. Я надеюсь, что смогу изменить ваше мнение насчет людей. Вы ведь тоже человек, а значит я помогу вам. Воскресенье натянуто улыбнулся, он решил не злиться, в этом все равно не было смысла. Рацио просто продолжит настаивать на своем, да еще и с таким лицом, будто все вокруг идиоты.  — Помочь? Вы просто хотите, чтобы я в корне поменял свое мнение и был согласен с вами. Для этих целей, думаю, вы можете найти кого-то другого.  Рацио снова стало скучно. Воскресенье улыбался, словно на лице его застыла жуткая маска. Сейчас он выглядел бездушной куклой, будто бы из него высосали всю душу.  — Можете думать так, как захотите… Веритас.  — Доктор Рацио.  — Я все равно вам помогу, я обязан. Каждый, кто находится на Пенаконии, должен быть счастлив.  Воскресенье стал выглядеть еще более жутко, улыбка стала еще шире, словно он перестал её контролировать. Казалось, будто этот человеческий облик сейчас спадает и наружу выйдет нечто мерзкое и омерзительное.  — Мм, должен. Вы просто желаете навязать людям одну эмоцию "довольство". В таком случае все ваше счастье обесценится.  — Вы просто не знаете, что такое счастье… Вы просто не понимаете…  Воскресенье, казалось, стал терять свое здравомыслие, начиная говорить все тише и тише, монотоннее и монотоннее, словно сломанная шкатулка.  — Думаю, что этот разговор не имеет смысла. Вы останетесь при своем мнении, а я при своем. Мне бы хотелось уйти. Рацио все это показалось сюром. Хотелось воскликнуть "Вы могли бы выступать в цирке с таким видом", но он сдержался. Все-таки доктор выше этого. И он знает, когда надо молчать.  Воскресенье резко обернулся и пошел в сторону своего стола. По пути он немного ударил себя по лицу, желая привести себя в порядок. Что-то с ним сегодня было не так. Никогда он не чувствовал себя так близко к сумасшествию. То ли недосып так на него влиял, то ли доктор, стоящий напротив с невозмутимым и скучающим видом.  Никто никогда не говорил Воскресенью и слова поперек. Если он сказал бы, что небо красное, то все бы стали верить, что оно и вправду красное. Внушили бы себе чужую правоту, но никто бы никогда не сказал, что "царь" ошибается. Переубедить Воскресенье могла попытаться только Зарянка. И он всегда прислушивался к её мнению. Но воля сестры никогда бы не перекрыла его собственную. По крайней мере он так думал. Или хотел думать.  А сейчас перед ним был тот человек, который скажет все так, как думает. Нигде не солжет, ничего не приукрасит. С одной стороны Воскресенье охватывало жгучее недовольство, ведь он впервые сталкивался с таким. Но с другой… Было в этом нечто удивительное. Нечто такое, что нельзя описать. Внутри него разгорался огонек интереса. Словно сам внутренний голос говорил "Давай, переубеди меня, Рацио, докажи мне, что я ошибаюсь".   В Воскресенье словно проснулся маленький и беспомощный ребенок. Хотелось сказать: "Сделай так, как считаешь нужным, Веритас, если твои методы помогут сделать мой мир лучше, то примени их". В глубине души он желал, чтобы кто-то с настолько сильным характером и непоколебимой волей взял на себя всю ответственность и изменил Пенаконию к лучшему. Воскресенье вновь поднял взгляд. Рацио все еще был здесь, хоть и выразил желание поскорее уйти. Все-таки он остался. Почему не знает, кажется, даже сам доктор. Просто хотелось остаться, хоть и было ужасно скучно. Что-то держало его здесь, то ли простой человеческий интерес, то ли нечто другое.  — Сказать честно… Я безумно устал. Всю свою жизнь я бы хотел, чтобы кто-то написал мне правильный план и я по нему следовал. Чтобы не приходилось каждый раз сталкиваться с последствиями своих действий, — сказал Воскресенье, глядя доктору в глаза. Он не знал, что искал во взгляде Рацио. Сочувствие? Понимание? Жалость? Воскресенью казалось, что он на грани. Будто малейший повод мог заставить его сойти с ума. — И вы хотите, чтобы этим кем-то стал я?  Веритасу не в первую такое чувствовать. Постоянно люди спрашивали у него план действий, по которому они следовали бы. Но он всегда отказывал. Человек должен построить свою жизнь сам. Не под чьим-то руководством, а под своим. И сейчас Рацио был точно такого же мнения.  — Прошу прощения, но я откажу, — продолжил доктор, — Я все-таки не царь, не король, не глава, и даже будучи гением, я не смогу дать вам то, чего вы так желаете.  — Вот оно как…  Воскресенье отвел взгляд на стеллажи с книгами. Он предвкушал примерно такой ответ, но сгусток неприятных чувств всё-равно неприятно отозвался в сердце. Было ощущение какой-то разбитой надежды.    — Тогда могу ли я спросить… Какова моя самая большая ошибка?  — Весь этот мир — одна сплошная ошибка. Грезы, где люди лишь убегают от реальности, когда-нибудь канут в небытие. А затем и твой народ. А потом и ты.  Воскресенье промолчал. В кабинете вновь стало мертвецки тихо. Казалось, будто стук собственного сердца был чересчур громким. Хотелось заглушить его, вырвать этот злосчастный орган из груди. Дыхание участилось, руки вовсе перестали слушаться. Воскресенье еле сдерживал себя от чего-то страшного. От того, чтобы потерять контроль над собой.  Рацио со скучающим видом смотрел на главу клана. На его трясущиеся руки, на то, как он пытается выровнять дыхание. Неожиданно он почувствовал нечто странное внутри. Словно это было сочувствием. Гадким, мерзким, и липким сочувствием.  И тут Веритасу захотелось убежать отсюда. Убежать и никогда не возвращаться. Оставить все эти стены позади. Забыть все, что связанно с этим местом. Как забыл он все то, что связано с его детством.  "Я должен уйти отсюда" — настойчиво повторял голос в голове.  "Уходи, уходи, уходи, уходи…" Это не прекращалось.  "Уйди отсюда, Веритас, уйди, как от своего родного дома, уходи, уходи…"  Тут Рацио стали казаться, что он и сам был на грани. Словно в этом кабинете собралось двое сумасшедших. По крайней мере так и будет, если ничего не предпринять. Но прежде, чем доктор уйдет, он должен оставить кое-что.  — Если вы вновь захотите поговорить, позвоните сюда, скажите, что ищите Веритаса Рацио, и тогда я обязательно подойду к телефону.  Он положил маленький клочок бумаги на стол. Воскресенье даже не поднял глаз, просто как-то механически кивнул.  — До встречи, господин Воскресенье. Рацио вышел из кабинета, напоследок оглянувшись. Воскресенье все еще не поднимал глаз. А затем доктор окончательно скрылся за поворотом.  — До встречи… Веритас.  Накатывающее сумасшествие все не спадало. Рацио чувствовал себя скверно. Будто бы в его душе что-то переменилось. Но все-таки ему бы хотелось еще раз побывать в этом кабинете.  И вновь почувствовать эти странные чувства и, быть может, окончательно сойти с ума.