Гипноз

Была темная, но тихая ночь. Весь Париж накрыло плотным куполом со звукоизоляцией — многие жители уже ложились спать и задували свечи, но пара толстых и тонких всё ещё горели, и обещали простоять так чуть ли не до самого утра. Они принадлежали одному из залов французского императорского дворца и, освещая оранжевыми огнями его высокие, бланжевые стены с гобеленами пейзажей в массивных, позолоченных рамах, подрагивали при шибко резких движениях двух мужчин, находящихся там. Россия, расслабленно откинувшийся на спинку бархатного дивана, глядел прямо в противоположный конец комнаты, где меж больших колонн, на сцене управляла виолончелью Империя; причём так умело, будто делала это всю жизнь и сейчас лишь хотела продемонстрировать свой блестящий талант лично для него одного. Царь ухмыляется, слушая мастерски воспроизведенную резкую, требовательную фугу, и делает медленный, смакующий глоток вина из бокала, удерживаемого рукой. Какая вычурность, но без неё корсиканец будет уже не тем. Ему безбожно идет такой образ. Брюнет секундно прикрывает золотые глаза, чтобы после вонзиться их золотом в раннее упомянутую европейскую страну. Руки Франции всегда были красивыми, манящими, но в свете восковых свечей и серебра луны, они казались равны произведению какого-то искусства. Запястья и ладони, высеченные из белого камня, мела, имели идеально острые края и линии в нужных местах, а фаланги пальцев словно тонкие ветви дерева обвивали сейчас смычок, выводя им из Виолончели пятую сюиту Баха. Потрясающе. Россия смотрел сначала на всего мужчину, потом лишь на его оголённые руки и понимал, что не мог отвести взгляд, даже если бы хотел этого. Гипноз. Чертов гипноз одурманил рассудок царя. Скрип мелодии меж тем нарастал, отдаваясь приятным эхом в ушах, и заставлял зрителя невольно покрыться мурашками от обволакивающего пространство напряжения. Он прекрасно знал, что за этим всем последует. Француз, будто ощущая чужие эмоции, лишь мимолетно улыбается в ответ, не поднимая собственных век — его брови сейчас, выстроенные в прямую линию, выдавали сосредоточенность, полную концентрацию на игре по памяти. И даже собранные в слабый хвост, длинные, пшеничные волосы, спадающие прядями на аристократичное лицо виолончелиста, не привлекали должного внимания. Российская Империя снова выливает багровую жидкость на язык, проглатывая шипящие пузыри: изысканное французское вино он любил страстно ровно так же как и музыку Баха. — Понравилось? — Тихо, в повторяющемся жесте, произносит Франция, когда подходит к громогласному финалу сюиты, срывая невидимую плотину и давая выход наружу волне, состоящей целиком и полностью из нот. Россия не спешит что-то отвечать, несколько секунд просто наблюдая за поднявшимся с деревянного стула мужчиной в хлопковой, белой рубашке, а после вдруг открывает свой рот: — Неплохо. — В его тембре звучат наигранная скованность и фальш — другая империя должно быть слышит это, но не подаёт виду, отдавая приказ молчаливому дворецкому убрать музыкальный инструмент и уйти. — Но вино у тебя отменное, всё не перестает удивлять. — Лучше, чем британский чай. — Утверждает корсиканец с насмешкой и грациозно спускается с белокаменных ступень, на что русский царь снова отпивает из фужера, решая пока тактично проигнорировать данную колкость. Но француз был настроен решительно и не имел намерения отступать, продолжая: — Великобритания мне в глаза соль бросает, а ты ему в этом потакаешь, Россия.. Брюнет приподнимает бровь, вздыхая: эти два государства грызлись как кошки между собой уже на протяжении многих веков, почему-то так и не сумев найти компромисса, а сейчас и вовсе втягивали в удушающий хаос войны его. Они тянули русскую державу в разные стороны, грозясь разорвать ту на части, что вызывало, порой, невыносимое раздражение. — Может быть хватит уже о нем, или ты меня пригласил сюда исключительно для жалоб? — Франция стреляет в него глазами, проникая болезненным холодом в и без того холодное сердце, и неожиданно склоняет голову к правому плечу, подходя еще ближе. — Хватило наших переговоров. — Конечно, нет, mon chéri, — русский щурится, но ничего не отвечает и только раздвигает ноги в белых портах в стороны, двигаясь к краю дивана и кладя левую руку на подлокотник для большего удобства. Но учтите, перейдя на сторону англичан, вы объявите войну мне. Русскому на миг показалось, что он услышал эти желчные слова в реальности, но не прошенную мысль успешно перебили чужие пальцы, сжавшие его бедра. Брюнет опускает взгляд вниз, встречаясь им с французом, сидящим на коленях со обманчиво сладкой улыбкой на лице, пока собственными идеальными пальцами продолжает очерчивать линии по сильным мышцам. Тепло, но недостаточно, ему хотелось, нужно было ощущать горячую, мозолистую, совсем не аристократичную кожу не сквозь одежду, а голым телом. Царь в наигранной задумчивости отбивает приглушенный ритм рукой по дивану, наблюдая в чужих глазах ожидание и огоньки хитрости. Он ждет, когда мужчина скажет желание вслух. Вот мерзавец. Русский глядит сверху вниз на первую империю, окатывая её расплавленной смолой, молчаливо говоря: «Не в этот раз.» Франция лишь хмыкает и продолжает оглаживать его гладкие ноги, намеренно обходя стороной пах, вдруг произнеся: — Как тебе виолончель, друг? — Россия тянется к бокалу, чтобы, закинув в себя последние остатки алкоголя, с тихим звоном опустить тот обратно на деревянную тумбу. — Хм, я не настолько хорошо разбираюсь в музыке, чтобы судить, но пианино мне нравится больше. — Брюнет сдержанно выдыхает, когда ощущает пальцы, обманчиво мягко потирающие его член сквозь ткань брюк. — В моем исполнении? — Хмыкает Франция, не желая прекращать дразнить либидо оппонента. Этот напыщенный тщеславный ублюдок, прилюдно казнивший законного императора и тем самым окончательно уничтоживший династию Бурбонов, умел играть на многих музыкальных инструментах, действительно, хорошо; что в голову закрадывалась одна невольная, будоражащая нервы, мысль: для него бы не составило труда создать красивую мелодию и на костях людей. Просто отвратительный монстр, но русский, будучи таким же палачом, находил в этом всём нечто привлекательное и раздражающее одновременно. — В исполнении Баха, — двусмысленно выдает русский и от неожиданности распахивает глаза, когда француз, схватившись обеими ладонями за его бедра, ловко кладет их себе на сильные плечи, и прижимается лицом, полным самодовольства, к уже слегка натянутой ширинке портов. — Может, расскажете, что вам нравится еще, сударь? — Россия покрывается мурашками из-за ощущения теплого воздуха на пахе, и еле сдерживается от желания начать просить, умолять корсиканца сделать уже хоть что-то, ведь он этого и ждет. Брюнет сцепляет зубы, глядя в льдистые, хитрые глаза, и скалится, отвечая: — Ещё нравится, когда ты молча берешь мой член в рот и отсасываешь мне как полагается. — Француз беглым взглядом проходится по лицу государя, анализируя, а затем довольно сильно вцепляется ногтями в кожу ног, заставляя их хозяина тихо зашипеть. Проходит ещё несколько мучительно долгих минут, перед тем как Первая Империя издает задумчивый хмыкающий звук: — Как скажешь. — Россия приподнимает бровь, явно ожидавший немного другого, когда она тянется к серым пуговицам брюк и опытными движениями вытаскивает их из петель, вместо того, чтобы снять те привычно, нормально руками. — Пальцами стало настолько неудобно для вас? — Франция лишь приглушенно, но красиво смеется. — Решил просто попробовать новый способ. Тебе не по вкусу? — Царь не сдерживается и всё-таки закатывает собственные глаза. — Значит по вкусу. — Кто-то слишком болтливый.. В последнее время. — Корсиканец неожиданно прихватывает нижнее белье с головкой члена зубами, заставляя русского на долю секунды заикнуться и в немом предупреждении схватиться за длинные локоны волос. — Еще раз так сделаешь и останешься без своей прекрасной шевелюры. — Неужели, РИ, что я слышу, ай...— Русские пальцы потянули намотанные на кулак пряди вверх, а черные брови поползли к переносице, вытаскивая оставшееся недовольство наружу. — Я не шучу. — Франция натягивает на губы извинительную улыбку и временно умолкает, понимая, что терпение царя, действительно, не безгранично, но от очередной колкости всё равно не удерживается: — Да ты безумец... Руку убери. — Твердо и холодно заканчивает блондин. — Кто бы говорил, — русский в ответ фыркает, отпуская чужие волосы из хватки и не жалея, что на нем сейчас нет перчаток: эти пшеничные пряди словно зыбучий песок из пустыни, тут же заструились меж фаланг, напоследок щекоча кожу и возвращаясь на положенное место.

Давай, используй все наши части тела,

Притворись, что всегда этого хотелось.

Начни сверху, доберись до души,

А дальше ещё ниже и там не спеши.

Корсиканец ненадолго отстраняется от мужчины, когда тот приподнимает бедра, молниеносно спуская нижнюю одежду к черным сапогам. Приехал Россия сюда недавно, несколько часов назад, и ещё не успел снять парадную одежду, да и не нужно было. Франции так нравилось больше. По-крайней мере рассматривать его первые мгновения. — Теперь расскажу я, — блондин вновь забрасывает сильные ноги себе за спину и проникает в небольшое кольцо, разделяющее их, от чего русский невольно скользит спиной по спинке дивана дальше вниз без возможности даже приподняться и как-то поменять своё шаткое положение. Гребаный засранец этот француз. — Что нравится мне. Русский ощущал оголёнными частями тела лёгкий ночной холод большого помещения, огненное тепло чужих пальцев на них, не менее горячий, юркий язык на стволе члена и постепенно вскипающее в крови возбуждение. — Твои замечательные глаза, их наслаждение и злость.. — Брюнет глядит на француза, на его приоткрытый блестящий рот, слушает его хрипловатый голос и невольно скребёт пальцами по дивану, еле сдерживаясь от того, чтобы не поддаться бедрами вперёд. — То, как ты корчишься от удовольствия подо мной, но пытаешься сопротивляться. — Российская Империя на каком-то рефлексе тянется свободной рукой к своему пенису, проводя несколько раз по стволу в такт словам, вливающимся в уши, пока напротив расцветали эти голубые глаза. Этого мало. Слишком мало. — Даже сейчас. — Он было хотел уже насадить надоедливого корсиканца, наконец, на член, но мужчина оказался быстрее и одним резким толчком вобрал в себя чувствительную плоть, идеально обволакивая ее. Россия тихо ахает уже десятью пальцами впиваясь в обивку мебели под собой, пока француз беспощадно трахал свое горло, издавая чавкающие и хлюпающие звуки, хотя создавалось такое ощущение, что происходило всё ровно наоборот. — Чёрт... — Сипло выдыхает русский, еле удерживаясь на весу из-за успевшей затечь спины. Еле удерживая рвущиеся из обветренных губ стоны. Франция же удовлетворённо мычит, пряча лицо за растрепавшимися волосами, и не прекращает свои грубые ласки. Брюнет ощущает, как зрение мутнеет, а желание и похоть с несвойственной ему быстротой вскакивает до небес, грозясь перейти черту: он стискивает зубы, поверхностно дыша, и опускает взгляд на руки, сжимающие мягкую поверхность бедер. Эти руки с множеством маленьких полосок шрамов на ладонях, эти музыкальные, убийственные пальцы сейчас даровали тепло. Только одной стране. Ему, Российской Империи. Стоит только представить. Как кисти рук императора удерживают саблю, вскрывая кому-то горло, спускают курок, дырявя потный лоб противника или умиротворенно, почти нежно лежат на подлокотниках трона, пока Он отдает приказы, и русский покрывается дрожью. Гребаное безумие. Русский запрокидывает голову к белому потолку с декоративной росписью и позолоченной лепниной, и, выгнувшись, кончает, издавая безудержный стон, наполненный удовлетворением, и безвольно скатывается потными ягодицами дальше вниз, к самому краю дивана.

Marie douceur, c'est ainsi que tu me surnommes,

Tu crois bien sûr me connaître mieux que personne,

Marie colère existe aussi, fais bien attention,

Je te l'ai déjà dit cent mille fois sur tous les tons.

— Быстро. — Отмечает Франция, на что Россия, ничего не ответив, сначала лениво разглядывает черты его лица, а затем касается рта, испачканного в молочных, белых каплях, и размазывает их сильнее, затрагивая даже ровный подбородок. — Эй, — они полулежат, полусидят на длинном бордовом диване, почему корсиканец может позволить себе ущипнуть царя за предплечье. Так беззаботно, будто не он захватил чуть ли не целую половину земного шара. — Отпусти меня уже. — Русский давит подошвой обуви между чужих лопаток, вынуждая империю, хихикая, извернуться и вылезти из захвата. — РИ, как насчет второго раунда? — Царь, уде несколько секунд разминающий собственное разморённое после пережитого оргазма тело, невольно поднимает глаза вверх и встречается с дьявольским блеском в чужих, почему-то не имея возможности отказать и упустить сладкий реванш. — Черт возьми, да. Проклятый француз. Блядский гипноз. Россия точно будет потом грызть собственную душу, жалеть о случившемся еще несколько долгих недель и вспоминать с улыбкой предвкушения каждую ночь именно эту сцену. Прокручивать её, не упуская ни единой детали.