Numb the pain

— Хен, — Чонин без стука залетает в комнату Чана, разворачивая его кресло и нависая сверху, — Переспи со мной. Возьми меня. Жестко, — он смотрит так твердо, уверенно и отчаянно, будто если Чан откажет, то мир взорвется.       Чану бы накричать в ответ. Вытолкнуть из комнаты. Чонин отвлекает от работы. Заходит без стука. Просит... О таком. Чану бы спросить, в чем дело. Но он так устал думать. Так устал вникать в проблемы других. Устал работать. Устал воспитывать. Секс у него последний раз был в отпуске, а отпуск был несколько месяцев назад.       А Чонин Чану нравился. Всегда нравился, с самого начала. Но он всегда был юным, младшим, о котором нужно было заботиться. А сейчас у Чонина в глазах сумасшествие на грани безумия. Не просто просьба - мольба, равная крику о помощи. И видит Чан перед собой не юношу сейчас, не младшего - повзрослевшего, но запутавшегося Чонина, что вырос давно, но Чан боялся этого признавать.       Он молчит долго, смотря в опустошенные глаза, давая себе и Чонину время подумать. Понять, что происходит. Но у самого в голове пустота. Злость вперемешку с отчаянием и усталостью ведут его, заставляя наплевать на все, поддаться эмоциям Чонина, позволить захлебнуться в них им обоим. Он встает, снимая с себя майку, наблюдая за тем, как Чонин зеркалит его действия.       Чонин в раздрае. Ошеломленный собственными чувствами и эмоциями, пришедший, не думая о последствиях, желающий почувствовать хоть что-то, кроме тоски. Получить физическое удовольствие вперемешку с болью в стремлении заглушить боль душевную.       Чан роняет его на кровать, слушая ее жалобный треск. Возможно, то была вовсе не кровать - в душе самого Чана что-то надломилось, когда он навис над Чонином, начиная терзать шею, слушая громкие выдохи. — Только никаких поцелуев.       Чан и не собирался целовать. Он старается не думать, понимая, что если начнет - то не сможет продолжить. Загрызет собственная совесть. А Чан хотел продолжить.       Чонин стонет надрывно, отрывая лицо от подушки, сотрясаясь всем телом, чувствуя, как внутри него ходит горячая плоть. Снова носом утыкается в подушки, вдыхая сладкий запах, что так не подходит внешности, но так сильно отражает душу. Хочется задохнуться в нем, пока сильные руки на бедрах оставляют следы, пока зубы в очередной раз впиваются в плечи. У него будут проблемы из-за этого, но сейчас на это было так сильно плевать. Плевать на все последствия, лишь бы чувствовать его.       А Чан думает, что столько раз слышал этот голос в наушниках, но ни разу вот так - наяву, громко, пошло и отчаянно. Столько раз видел улыбку, грусть и недовольство на этом лице, а сейчас не может видеть ничего. Ни в лице, что изредка отрывается от подушки в попытке ухватить воздух, ни в напряженной спине, что выгибается ему навстречу, ни в сжимающих простыни руках. Он мог бы понять, он должен был это сделать, но отказывался думать, давая то, что от него сдавленно просили - сжимал крепче, кусал сильнее, входил глубоко и быстро, насаживая на себя.       Чонин не в порядке: он устал, на взводе уже несколько недель из-за промо, у него ничего не выходит и чувствует он себя паршиво. Чан перестал его доканывать: не лезет обниматься, милости не строит - тоже устал, сидит в комнате и работает, а если не в комнате, то в студии, а если не там, то в зале. А больше к Чонину некому лезть. На репетициях все так устают, что и там его не трогают. А промо спустя долгое время давалось тяжело, когда на сон времени совсем не хватало - каждый старался просто отдохнуть. Чонин думает, что с ним что-то не так. Что он больше не нравится никому. Он злится. На самого себя злится, на мемберов, на окружающих. Но больше на себя конечно. Он хочет почувствовать себя нужным хоть в чем то. Так нелепо - отталкивать каждого, но сломавшись, ожидать, что найдет утешение в них. Что найдет утешение в Чане. Он чувствовал себя таким глупым, неделями ожидая и ничего не получая. Все ужасно резко навалилось в один момент, и Чонин не справляется. Он хочет внимания. Хочет, чтобы ему помогли, но не может попросить. Хочет, чтобы все вновь стало, как было.       Чонин хочет Чана. Во всех смыслах. Но переехав, он закрылся от Чонина. Он не хочет признавать, но это неприятно. Это больно. Но Чонин не знает, как показать, чего он хочет. Потому что ему нужно, чтобы Чан поцеловал сейчас, но он сам запретил ему. Сам повернулся спиной и уткнулся в подушки. Но голову поворачивает, когда Чан снова кусает за шею, глуша рычащие стоны, в желании, чтобы тот не сдержался и сделал это. Но Чонин не получает того, что хочет - он получает лишь то, что просит сквозь отчаянные стоны и просьбы.       Мысли уходят ненадолго, пока Чан с ним хотя бы так. Мозг туманится, а физическое удовольствие раскатывается по телу, потому что приятно. Потому что это он. Держит в своих руках, оставляет следы, которые будут напоминать какое-то время о нем после, сбито и громко дышит на ухо, заставляя сжиматься от желания и возбуждения. — Насколько жестко тебе нужно? — Чан держит крепко, до боли, явно оставляя синяки.       Волосы оттягивает назад, после за шею удерживая. А Чонину именно так и нужно, именно так он и просит, невнятно выдыхая слова.       Накопившиеся эмоции выплескивается через чашу, что была на грани абсолютно всегда.       У обоих.       Чонин хочет сильнее. Больнее. Чтобы Чан не оставил ничего от него.       Изливаясь внутри Чонина, доводя и его самого, Чан замирает, дрожа и дыша, словно после самого длинного забега, оглядывая такое же дрожащее тело под ним: в синяках, укусах и красных пятнах.       В мгновение чувство сожаления затопляет всю его грудь. Душа бьется в панике где-то внутри, крича о том, что Чан облажался. Он не бывает таким грубым. Не позволяет себе. Но сейчас позволил, дал этому волю, не уследил за собственными эмоциями. Чувство сожаления грызет и разрывает изнутри сразу после накатившего осознания.       И абсолютно не важно, что Чонин просил. Что он умолял. Чан сорвался, уничтожая последние капли своего контроля относительно Чонина. Он обещал себе, что отстранится, что не позволит собственным желаниям и чувствам взять верх. Не смог. Не хотел. И пожалел сразу же.       Он наклоняется ниже, дрожащими губами проходясь рядом с укусами и синяками. Жестами извиняется, потому что словами не может. Чонин просил этого. Ему было нужно. Чан в моменте хотел. Но руки сами тянутся обнять, огладить. Губы зудит от того, на сколько сильно хочется нежно прижаться к мягкой коже. Чонин молчит, не двигается и позволяет ему.       Чан выходит из него, смотря, как собственное семя вытекает из сжимающегося Чонина, что все еще мелко дрожит. Чан в наваждении аккуратно припадает губами, собирая всю жидкость, целуя и мягко языком проходясь, руками невесомо оглаживая бедра. В голове вновь туман, но не такой тяжелый, не давящий. Он обволакивает разум и душу.       Чонин начинает дрожать уже не от грубого секса, оргазма и боли. Он чувствует мягкость и нежность, и на контрасте с тем, что Чан делал до этого, с тем, чего Чонин так сильно желал - это слишком. Из глаз проливается влага, что все это время копилась, а напряжение из тела начинает уходить. Чонину нужна была нежность. Но он не мог признаться в этом даже самому себе.       Столь грязное действие ощущалось самыми нежными прикосновениями, заставляющие Чонина скулить уже по-другому. Тянуться на встречу им и позволять телу расслабиться. Тихое хныканье заполняет воздух вместе со звуками мокрых поцелуев. Впервые за весь этот вечер Чонин чувствует смущение.       Чан мягко переворачивает его, наблюдая за дорожками, что скатывались из глаз. Он нежно целует внутреннюю сторону бедер, смотря, как Чонин голову запрокидывает и руками закрывается, прячась. Чан поднимается вверх по телу, мягко касаясь губами и руками, так же мягко убирая руки от лица. — Не закрывайся от меня. Хотя бы сегодня, — он шепчет сдавленно, едва слышно.       Чан смотрит с виной в глазах. Чонин же винит себя. Вот только сорвались они оба. Чаша терпения, нервов и эмоций переполнила себя, проливаясь сожалением, затапливая все вокруг.       Чан боится. Он и так уже натворил дел. Пока что он может списать это на просто секс и выброс эмоций для каждого. Но он не хочет. Не хочет, чтобы это был "просто секс", не хочет, чтобы они закрылись друг от друга, не хочет оставлять все вот так. Не хочет оставлять Чонина в таком состоянии. Не хочет оставлять его вовсе. Он чувствует, что снова не справился.       Чонин боится не меньше. Он боится показать, на сколько сильно привязался. На сколько сильно нуждается в Чане не как в лидере - как в человеке рядом. Но он не думает, ровно как и весь вечер до этого. Просто тянется выше, касаясь губами губ, заставляя сердце обоих подскочить к горлу. Грубый секс не заставил биться сердца так сильно, как это легкое прикосновение.       Чан наклоняется ниже, мягко целуя, вновь начиная дрожать, когда Чонин притягивает его, обнимая за шею. Он ложится между его ног, не отрываясь от губ, наслаждаясь впервые такой мягкостью от Чонина в ответ. Тот тянет его на себя, слегка выгибается, потираясь, прося продолжить. Эмоции сменились, но затопляют все его сознание так же сильно, как то отчаяние, с которым он пришел. Хочется их заглушить вновь. Хочется почувствовать, какого это - когда нежно, с заботой и чувствами.       Чан входит вновь, двигаясь очень медленно, плавно и размеренно, мягко оглаживая щеки Чонина, с которых продолжали капать слезы. Он целует его лицо, мягко касаясь шеи, шепча извинения, получая такой же сбивчивый шепот через всхлипы в ответ. На губах остается их соленый вкус.       Чан отпускает сейчас не только себя, он отпускает эмоции и чувства, что запирал в себе годами, проливая их слезами, смотря в красные и мокрые глаза напротив.       Чонин не отпускал Чана, боясь, что все закончится. Боясь, что тот увидит его таким: разбитым, нуждающимся в ласке и прикосновениях. Выпуская тихие стоны на ухо вперемешку со всхлипами он наслаждался: мягкими движениями, поцелуями, крепкими руками, что обнимали теперь так мягко.       Одна пустота в душе сменялась другой, нелепо скрываемая надеждой, находимой в нежных прикосновениях и движениях.       Чан думал, что впервые Чонин на столько хрупок рядом с ним. Он старается запомнить каждую мелочь, понимая, что после Чонин больше не покажет себя на столько уязвимым и мягким. Чан наслаждается таким Чонином, что доверяет ему сегодня себя. Собственные глаза, что вот-вот грозились пролиться влагой, он прятал в его шее, слушая, как тот вздыхает, получая удовольствие не только физическое, даря его им обоим, закрывая их в пузыре, где оголенные чувства не просочились бы наружу.       Только сейчас они позволяют себе этот момент слабости, продолжая совершенно не думать о том, что их ждет на следующий день, целуя и обнимая друг друга, хватаясь, словно они испарятся в воздухе, если не будут касаться друг друга.       Чонин впервые чувствует Чана так ярко, ощущая каждое медленное движение внутри себя. Он прижимает его голову к своей груди, закусывая подрагивающие от всхлипов губы, чувствуя мягкие поцелуи. Пустота забирает сознание в свою власть, позволяя ощущать лишь плавные движения внутри, мягкие касания снаружи и нежные чувства, затопляющие что-то в груди. Каждое движение чувствуется слишком ярко, а нежный шепот перекрывает остатки мыслей, заставляя тонуть в себе, больше не думая ни о чем.       Тела обоих дрожат так сильно, а слезы все таки проливаются у каждого, когда повторное удовольствие накрывает с головой, заставляя тела неметь, теперь не такое отчаянное - соленое от слез, легкое от касаний и теплое от шепота, что не затихал все это время.       Засыпая, они сохраняют пузырь из оголенных чувств каждого, кутаясь в объятиях друг друга, молясь, чтобы навсегда остаться в этом моменте, чтобы утро не наступило, а пузырь не лопнул.       Секс не решит их проблем, не поможет понять друг друга. Но они обязательно разберутся во всем со временем. Вместе.