Once more, to see you

Сердце Алисенты все еще трепещет в груди, когда за ней закрывается дверь в покои. Абсурдность сегодняшнего дня раздражает, произошедшее кажется совершенно неправдоподобным, и все же. Рейнира Таргариен появилась здесь, пожалуй, в самом опасном месте на континенте не то что для королевы, но и для любого из Черных. Иррациональность ошеломляет, но Алисента уверена, что это не было сном наяву. Рейнира стояла на коленях рядом с ней, в одеянии септы, как всегда, притягательная и решительная, умоляя остановить разгорающуюся войну, и сказала ей, что… Сказала, что она дура. Эйгон Завоеватель. Алисента никогда еще не чувствовала себя такой глупой, как в тот момент, когда Рейнира произнесла это имя. Предсмертное желание Визериса утешало ее каждую ночь, напоминая, что что бы она ни делала — правильно, чего бы это ни стоило, что она исполняет не только волю отца, но и волю покойного мужа. А сейчас прятаться за праведностью сделалось трудно. Когда-то они с Рейнирой были близки к примирению. Алисента все испортила, отчаянно желая получить награду за пережитые страдания, цепляясь за обещанного принца, и все понапрасну. Пол уходит у нее из-под ног. Алисента беспокойно меряет шагами покои, наблюдая за заходящим за горизонт солнцем. Со дня смерти Джейехериса в это крыло по ночам захаживают только рыцари Королевской гвардии, да и то, большинство из них приставлено к Эйгону и Хелейне, и в уединении ее комнат ничто не отвлекает от правды. Сегодня Алисента заявила Рейнире, что не ошиблась. Она солгала, но в то же время сказала правду. С ее глаз будто бы спала завеса, обнажив все, что она не позволяла себе увидеть. Отец изначально организовал этот заговор, чтобы править королевством из тени. Больше всего на свете ему хотелось видеть своих потомков на Железном троне, и Алисента последовала за ним в его бесконечных поисках власти. Она пыталась заполучить ее и сама, но потерпела неудачу. Рейнира это осознает и, несомненно, вернувшись на Драконий Камень, расскажет историю о глупости Алисенты. Алисента услышала слова Визериса и совершила ошибку. Отто Хайтауэр не ошибся. Он использовал ее и ее детей, и Алисента ему это позволила. Это уже чересчур. Алисента — как одинокий корабль, потрепанный бурей правды; на нее волнами накатывают и горе, и гнев, и унижение, и ужас грядущей войны, которую ее семья останавливать не желает. Она отчаянно хватается за маленький пузырек с маковым молоком, который мейстеры дали ей от дурных сновидений. Оно вряд ли что-то меняет, но помогает унять и превратить в тупую боль панику. Помогает погрузиться в сон, на время избавляя от ужаса реальности. — Алисента. Сквозь веки Алисента видит мерцание свечей. Септа всегда была местом утешения и трепета, тепла и чувства вины. В ней она ищет отпущения грехов, которого никогда не получит. Которого не заслуживает. И все же молитва и запахи благовоний дарят чувство чего-то знакомого. Твердость камня под коленями успокаивает, даже когда… — Алисента. Алисента знает, что ей это снится. Этот голос не произносил ее имя так сладко со дней их юности. Алисента не может видеть ее за закрытыми веками, но ощущает настойчивое присутствие рядом с собой. Она всегда была такой сильной. Властной, как по манере держаться, так и по характеру. Алисента всегда чувствовала себя слабее в сравнении с ней. — Рейнира, — шепчет она. Клинок Рейниры холоден, но руки у нее теплые. Она ощущает их прикосновение, когда септы начинают воспевать Семерых. — Какой же дурой ты была, Алисента, — бормочет Рейнира, озвучивая именно то, чего она не желает слышать во сне. Щеки Алисенты касается теплое дыхание. Она видит светлые глаза Рейниры, смотрящие на нее из–под капюшона септы с такими противоречивыми чувствами — гневом, негодованием и мольбой. Возможно, даже с воспоминанием о том, что было когда-то. — Я не знала, — тихим дрожащим голосом проговаривает Алисента. — Вся ваша война основана на сказке на ночь. Вы узурпировали трон, не имея ни малейшего представления, что это значит, — Рейнира произносит злые слова мягким тоном. В септе она была такой кроткой. Несмотря на нож в руке, она держала Алисенту за запястье почти нежно, и даже в сером одеянии септы все равно выглядела потрясающе. Удивительно, что никто не узнал ее хотя бы из-за одного магнетизма. — Я поступила так, как, по моему мнению, было лучше для королевства. Шеи Алисенты касается лезвие. Боль ощущается отстраненно, словно во сне, — неглубокий порез на нежной коже горла. — Лгунья, — шепчет Рейнира. Алисента всегда считала себя честной до недостатка. Теперь ей известно, что она ошибалась. Она действовала, опираясь на ложь других. Отец, сыновья, члены Малого совета — бесконечная череда обмана и амбиций, в которой она всегда была только пешкой. Она закрывала глаза на неправду и дурные поступки. Наделила их властью. Разве это не делает лгуньей и ее заодно с ними? А может быть, она еще хуже? — Ну же, — говорит Алисента, наконец открывая глаза и поднимая взгляд к потолку. Яркие картины и резьба по дереву — прекрасное последнее зрелище. Возможно, следовало позволить Рейнире убить ее сегодня. Это могло бы положить конец всей войне. А могло бы даже укрепить притязания Зеленых на трон — ведь Рейнира Жестокая способна убить младенца в кроватке и зарезать королеву на глазах у Семерых. — Это только освободит меня. Эти слова для нее новы, но кажутся верными. Ради чего ей теперь жить? Ради власти? Ее у нее отняли, ее отбросили в сторону, стоило ей исполнить свой долг. Ради семьи? Она всегда была беззаветно предана своим детям, но та все равно презирают ее. Она всю жизнь прокладывала для них путь, но никто из них не хотел по нему следовать. Даже ее отец остался не у дел. У Алисенты нет цели, она плывет по течению в войне, которую сама же и затеяла. — Ты ведь не этого хочешь, не так ли? — Рейнира оказывается позади нее. Она приподнимает юбки Алисенты и касается холодным острым лезвием ее колена. — Я знаю, чего ты желаешь. Теплая рука скользит вверх, задирая ткань, обнажая королеву перед взглядами подданных. Алисента прерывисто выдыхает. Подобные сны не редки, и хоть обычно в них не фигурирует септа, Рейнира присутствует постоянно. Они снятся Алисенте столько, сколько она себя помнит. Зачастую именно о них она вспоминает, зовя сира Кристона в свои покои, а может, из-за них зовет его в первую очередь. В конце концов, разве не Рейнира была с ним в этих самых покоях? Разве это не максимальная близость, которой Алисента к ней может достигнуть? Поначалу сны были полны нежности и надежд, свойственным юности, но по прошествии лет горечи и взаимной вражды они исказились, и в большинстве из них стало появляться насилие. Детали меняются, но суть остается прежней. — Отец, не суди меня строго за мою опрометчивость, — выдыхает Алисента, раздвигая ноги пошире под прикосновениями Рейниры, и откидывает ей на плечо голову почти знакомым движением, потому что неоднократно делала это во сне. — Мать, помилуй меня за мои злодеяния. Дева… Большой палец Рейниры скользит по влажной чувствительной плоти, и Алисента всхлипывает. Она не заслуживает покровительства Девы. Дева защищает целомудренных и невинных. Добродетельных. Чего она просит, так это отпущения прямо сейчас сознательно совершаемого греха. В септе годы взаимной неприязни не имеют значения. И не важно, что Рейнира ее ненавидит, а Алисента кипит от негодования с того самого дня, как ее приковали к королю, а бывшей подруге по–прежнему позволялось делать все, что угодно, и быть с кем угодно. Не важно, что Алисента находится в септе, обнаженная и перед взглядами Семерых, словно блудница на Шелковой улице. Важна лишь Рейнира, ее сочащиеся ядом слова и нежные руки. Алисенте хочется раствориться в моменте. Пальцы Рейниры ловкие и проворные. Лезвие ее ножа не менее ловко прижимается к внутренней стороне бедра Алисенты и мягко скользит вверх, разрезая тонкую ткань ее платья, пока снова не упирается в горло. На лезвии — капельки крови. Их руки испачканы еще больше. Кровью, огнем и смертями. — Старица, дай мне мудрости устоять перед искушением, — стонет Алисента, поступая как раз наоборот — она хватается за алтарь, погружая ладони в горячий воск угасшей свечи, и позволяет пальцам Рейниры войти в ее лоно. Песнопения затихают по мере того, как Алисента мысленно переключается на другое. На то, как Рейнира скользит внутри нее, надавливая ладонью на клитор так, как Кристону ни за что не удастся, пока она не принимается всхлипывать, требуя большего, будто обыкновенная шлюха. Приставленный к горлу нож лишь обостряет ощущения, заставляет сконцентрироваться на угрозе и полностью отдаться во власть Рейниры. — Распутна даже в своем лицемерии, — глубоким голосом шепчет Рейнира ей на ухо, ускоряя неизбежный конец. Ее слова проникают в самую душу и, кажется, только продлевают наслаждение, — они заслужены, все до единого, и Рейнира видит насквозь любое притворство. — Как легко ты готова забыть о богах и склониться перед драконом. Неудивительно, что все рушится. Мысли и ощущения переполняют Алисенту настолько, что не остается сил протестовать против ее богохульства. Рейнира надавливает ей на плечи, вынуждая упереться в алтарь, задирая юбки до талии, наклоняя ее и безнаказанно трахая пальцами, а Алисента только шире раздвигает ноги, облегчая ей доступ. — Воин, — выдыхает она, ногтями царапая камень и воск, когда Рейнира растягивает ее почти до боли со всей восхитительной жестокостью, которой она и заслуживает. — Воин, даруй мне силу… Не отказаться от убеждений… — Твои убеждения — сущая ложь, — выдыхает Рейнира. Напряжение в ее голосе граничит с восторгом — диким трепетом от того, что она обладает кем-то настолько порочным, настолько готовым унизить себя в древней святыне. Но может ли Алисента, при всей ее слабости, сопротивляться, когда скольжение пальцев Рейниры — средоточие всех чувств во вселенной? — Боги покинули тебя, Алисента. Алисента рыдает от удовольствия, глядя на пламя свечи. Она пытается повернуться, чтобы увидеть на своем теле руки Рейниры, но та сжимает в кулаке пряди ее волос, дергает с потрясающей резкостью, пока голова Алисенты не запрокидывается назад, а взор не обращается на каменные лики Семерых; Алисента наслаждается прегрешением до такой степени, что теряет контроль над собой точно так же, как над разгорающейся бессмысленной войной. Небеса взирают на нее сверху вниз, когда она расцветает буйством красок и возносится ввысь, присоединяясь к семиконечным звездам и фигурам богов, на которые взирала всю свою жалкую жизнь… Алисента просыпается от громкого скрипа двери своих покоев. Окутанную ночной тьмой комнату освещает лишь одинокая свеча у кровати. Сонно щурясь, Алисента вглядывается в темноту — все еще в полусне, вспотевшая и тяжело дышащая, как животное в период течки, по-прежнему ощущающая настойчивую пульсацию между ног и нуждающаяся в разрядке. К кровати медленно приближается чья-то фигура. В слепой панике Алисента хватается за нож под подушкой. Но в следующий миг ее горла касается холодное лезвие. В поле зрения возникает лицо, наполовину скрытое капюшоном одеяния септы. — Рейнира? — На этот раз мы одни, — выдыхает Рейнира с тем же безумством, какое продемонстрировала в септе. Она прекрасна, как и всегда. Трудно отличить стоящую перед Алисентой реальную женщину от той, что пришла к ней во сне и сотворила такое, от чего разум Алисенты все еще окутан туманом. — Никто не услышит твоего крика. Алисента сглатывает. Лезвие надавливает ей на горло, вжимая в кровать и, к неописуемому стыду, стократно усиливая возбуждение. — Как ты попала сюда? — шепчет Алисента. — Ты забываешь, что я знаю эти покои куда лучше тебя. В замке достаточно потайных ходов, — проговаривает склонившаяся над ней Рейнира, поставив колено рядом с ее телом и уперевшись рукой в кровать у самого ее укрытого одеялом плеча. Раньше, скорее всего, рыцарь Королевской гвардии стоял бы на своем посту прямо за дверью Алисенты. Теперь она куда более уязвима. Сир Кристон предлагал остаться в замке и охранять ее покои, как в прежние дни, но Алисента решительно отказала ему, и он отправился на битву, возглавив королевскую армию. Не будь она с ним в постели той ночью, он защищал бы детей, и, может быть, Джейехерис до сих пор был бы… Глаза Алисенты жгут подступившие слезы. Возможно, Эйгон и впрямь предпочел бы, чтобы она мученически погибла за его дело. Возможно, это было бы милосерднее. — Появляться в септе было глупо, Рейнира, но это — безумие. Нож вонзается в кожу. Рейнира находится к ней так же близко, как и во сне. В памяти всплывают подробности сновидения. — Эта война — безумие. И началась она из-за тебя. — Ты думаешь, мне это неизвестно? — огрызается Алисента. Рейнира колеблется. Алисента снова хватает ее за запястье, отводит нож от своего горла и усаживается на кровати, оказываясь с ней лицом к лицу. Рейнира не сопротивляется. — Ты сказала, что не ошиблась, — напоминает она. — Даже сейчас ты слишком горда, чтобы признать… — Это не в моей власти, Рейнира! — почти кричит Алисента. Она толкает Рейниру в плечо, едва не сталкивая на пол. — Неужели не видишь? И никогда не было, что бы я раньше ни думала! Да, я виновата. Но никакой ошибки не было, ведь мой отец хотел видеть Эйгона королем со дня его зачатия! И когда умерли твои мать и брат, он увидел возможность. Моя глупость только дала ему удобное оправдание! Тишина окутывает их, словно слой пепла. Рейнира откидывается на кровати, по-прежнему находясь на расстоянии удара ножа Алисенты, и желание бороться мгновенно покидает тело королевы. Когда от сражений вообще была польза? — Зачем ты явилась сюда? — устало спрашивает она, потирая лоб, все еще влажный после постыдного сна. — Не могла же ты по-настоящему верить, что это остановит войну? Риск прийти сюда без охраны… Я знаю, ты гораздо хитрее. Рейнира сглатывает. Алисента смотрит, как вздрагивает ее безукоризненно бледное горло, и ощупывает свое собственное, кончиками пальцев касаясь тонкого пореза прямо над вырезом ночной рубашки. — Мне нужно было убедиться, что другого выбора у меня нет. Что я сделала все, что могла, чтобы предотвратить кровопролитие, — тяжело выговаривает Рейнира. — И теперь я в этом уверена. — Ты убедилась в этом в септе. Зачем ты явилась сюда? — повторяет свой вопрос Алисента. — Если бы наши рыцари заметили тебя, тебя бы скормили Солнечному Огню. — И все же ты ни словом не обмолвилась об утренней встрече со мной. В противном случае город бы оцепили. Взгляд Рейниры пронзителен. Алисента никогда не могла долго его выносить, а уж тем более — когда они оставались наедине. Это одна из десятков причин, по которым она годами старалась избегать встречи с Рейнирой один на один. Что бы ни произошло между ними, все выстроенные ею за эти годы преграды рушатся от одного только взора Рейниры. Алисента отворачивается, но Рейнира не торопится уходить. Она прожигает ее глазами, пока, наконец, в душной тишине не озвучивает истинную причину. — Почему ты обратилась против меня, Алисента? Этот вопрос тяжестью давит на них обеих. На шее Алисенты еще одни кандалы. Ответов может быть сколь угодно, но она выбирает самый простой и ничтожный: — К чему говорить об этом? Ничего уже не изменишь. — Твое предательство задело меня больше всего остального, — признается Рейнира, и голос ее до того сдавленный, что Алисента поднимает взгляд — от напряжения на лице Рейниры у нее перехватывает дыхание. — Какое-то время мне казалось, что, может быть, мы могли бы еще… Помириться. Когда я прибыла в Королевскую Гавань перед самой смертью отца… Алисента знает. Часть ее — маленькая, ребяческая, глупая часть — тоже на это надеялась. Она взяла тогда Рейниру за руку и на краткий миг позволила себе вновь погрузиться в любовь, которую когда-то испытывала, мечтая о лучшем будущем. — Я была готова принять твои требования, — тихо произносит она. — Правда. Я была готова пойти против воли отца, пока не услышала имя Эйгона и не подумала… Вдруг Рейнира оказывается к ней до ужаса близко. Их колени почти соприкасаются через ткань одеяла. Печаль на лице Рейниры сменяется осуждением. Алисенту снова охватывает унижение. — Вражда между нами длится десятилетиями, — наконец произносит она. — Нам стоит оставить все как есть. Рейнира качает головой, как всегда, пробиваясь сквозь любые возведенные Алисентой барьеры: — Я не могу. Сама не знаю, почему. «Почему» — наихудшая часть. И самая унизительная. В ней кроется причина каждой совершенной Алисентой ошибки, каждого искушения, из-за которого она когда-либо молила Семерых о пощаде. — Все, чего мне хотелось, — это угодить отцу. Сделать так, как он просит, — шепчет, прерывисто дыша, Алисента. — А он так многого требует. Большой палец обжигает болью, и это заставляет ее опустить взгляд — она так сильно расцарапала кожу, что у ногтя проступили крупные капельки крови. Она уже много лет не ранила пальцы. Малейший порыв сразу же подавлялся осуждениями отца, хоть только боль и могла ее успокоить. Но что шокирует еще больше, так это то, что Рейнира кладет ладонь поверх ее руки, останавливая самоповреждение. Это всего лишь рефлекс, оставшийся в сознании с давно ушедших времен. Это всегда помогало остановить ее лучше словесных увещеваний Отто — пока тот упрекал за то, что руки выглядят некрасиво, Рейнира показывала неравнодушие действием. Мне неприятно видеть, как ты причиняешь себе боль, Алисента. Что тебя беспокоит? В последний раз она делала это после того, как узнала, что выйдет за Визериса замуж. Рейнире об этом было еще не известно, и ужасная правда едва ли не жгла горло Алисенте каждый раз, когда они говорили друг с другом. Она так жестоко изранила свои пальцы, что едва могла переворачивать страницы книги, и отец ясно дал ей понять, что от этой привычки стоит немедля избавиться. — Я вышла замуж за короля, потому что так пожелал мой отец, — проговаривает Алисента. Ладонь Рейниры горячая, будто пламя дракона. — Я родила Визерису сыновей, потому что этого хотелось отцу. И я отвернулась от тебя, моей самой давней, моей единственной подруги, потому что он… Алисента прикусывает внутреннюю сторону щеки. Рейнира усмехается. — Что тебе наговорил этот змей? — Когда он лишился поста десницы короля, — говорит Алисента, и ее руки нервно подрагивают под ладонью Рейниры. — Он сказал, что сместить тебя с трона — единственный способ спасти жизни моих детей. Рейнира резко отдергивает руку: — Что? — Он предупредил, что они всегда будут твоими конкурентами за престол. Королевство не примет власть женщины, пока жив наследник мужского пола, и потому ты предашь моих детей мечу, чтобы утвердить свои права. — Я бы ни за что, — яростно возражает Рейнира. — Это твой сын первым пролил кровь! — Несчастный случай, как я не раз писала тебе. Но ты все равно отдаешь приказ убить невинного мальчика, — Алисента срывается на крик. — Моего мальчика. Моего… — у нее перехватывает дыхание. Ее голос дрожит от воспоминаний о маленьком тельце в гробу, плотно укутанном в саван и все еще таком крохотном. — Моего внука, Рейнира. Всхлип вырывается у нее из груди. К ее удивлению, Рейнира снова хватает ее за запястье — не грубо, а утешающе. — Я же сказала тебе, что это не моих рук дело. Это был Деймон, — настойчиво повторяет Рейнира. — Он хотел смерти Эймонда, сына за сына, и у него не получилось… — ей тоже становится трудно дышать. — Его не волновали последствия. — Деймон, — ядовито выплевывает Алисента и вырывает свою ладонь из хватки Рейниры. — Лучше бы Визерис казнил его, как и должен был, за кражу драконьего яйца для своей шлюхи! Взгляд Рейниры суровеет, и так и не снятый капюшон септы отчего-то это только подчеркивает. — Ты ненавидишь его, точно как твой отец. У тебя до сих пор не появилось собственного мнения? — Деймон испортил тебя. Его влияние, его порочность, он… — Алисента задыхается от правды, в безопасной темноте вот-вот готовой выплеснуться наружу. Он отнял тебя у меня. Рейнира поднимается на ноги, сжимая в кулаки руки. — Ты так считаешь? Я убеждала тебя, что не спала с Деймоном той ночью, и осознавать, что ты по-прежнему так одержима… — Но ты и впрямь переспала с сиром Кристоном Колем. Рейнира вздрагивает, как от пощечины. — А потом ты солгала мне, — прерывисто произносит Алисента. Рейнира, кажется, впервые не в силах найти нужных слов. — Ты думала, я не узнаю? Он признался мне в своих грехах в ночь перед вашей с Лейнором свадьбой, — неприязненно говорит Алисента. Ей следовало бы промолчать — если эти слова и не обеспокоят Рейниру, то, по крайней мере, продемонстрируют ее слабости. Однако остановиться не получается. — Я помешала ему покончить с собой, и он поклялся мне, что говорит правду. — Ты опоздала на пир. Надела зеленое, — бормочет, крутя кольца на своих пальцах, Рейнира, и одно из них привлекает внимание Алисенты — золотое, инкрустированное крупным рубином в окружении двух маленьких изумрудов. До боли знакомое. — И после этого наши отношения навсегда изменились. — Я защищала тебя, — отвечает Алисента, и ошарашенное выражение Рейниры подталкивает ее к откровенности. Наконец-то хоть что-то сломило ее самодовольство. — Твою ложь. Я сказала королю, что верю твоим словам, и он снял моего отца с должности за несправедливые обвинения. В этом отец упрекнул меня. И я осталась совсем одна, без поддержки. Мне пришлось выучить правила игры, чтобы выжить, и тогда я поняла, что ты готова на все, чтобы избежать последствий своих действий, прямо как Деймон. — Даже не говори, что тебе ненавистно быть королевой, — горячо возражает Рейнира. — Я наблюдала за тобой, Алисента. Ты упивалась полученной властью. — Разве незаслуженно? Ведь ценой было замужество за больным человеком, видевшем во мне всего лишь сосуд? Сосуд, в который он мог излить свое семя, чтобы произвести на свет принцев, выплеснуть в него заботы, гнев и тоску по любимой жене, совершенно не заботясь о… Алисента прикусывает язык, чтобы сдержать поток слов, вырывающийся из нее, словно рвотные массы. Как сказала Рейнира в септе, она не с того начала; ей вообще не стоило начинать. Каждое полное горечи слово — оружие, которое Рейнира сможет использовать в будущем. — Если тебе так не нравилось, зачем ты тогда поддержала заговор Отто? Зачем согласилась манипулировать королем, моим отцом, ради выгоды твоего дома? Такой простой вопрос разжигает в Алисенте годами тщательно подавляемый огонь. Она резко встает, сбрасывая одеяло на пол. — Ты думаешь, у меня был выбор, Рейнира? — шипит она, и отчасти из-за выработанной в последние пятнадцать лет привычки получает болезненное удовольствие от того, как Рейнира отшатывается от нее. — Что бы случилось, если бы я не согласилась? Тебе позволяли противиться воле отца. Ты могла делать все, что хотела, отвергать сотни поклонников, резвиться, бунтовать и спать с кем угодно, и все равно оставаться отрадой отца. Он всегда был готов за тебя заступиться. Мне такого не разрешали. Меня защищало лишь послушание. От этой до ужаса ядовитой тирады Алисенте становится трудно дышать. Она отворачивается от Рейниры, прижимая дрожащие ладони к лицу и пытаясь собрать остатки спокойствия. — Визерис был добр, — уже тише проговаривает она. — В некотором смысле, он стал мне небезразличен. Но ты и представить не можешь, что мне пришлось вытерпеть, выполняя свой долг. Голос Рейниры звучит хрипло: — Это тебя так ожесточило? — Ожесточило, — выдыхает Алисента, закрывая глаза, позволяя этому слову пробраться в самую душу. — Я не просила о жизни, которую выбрали для меня. Меня продали, чтобы удовлетворить амбиции моего отца, и теперь я утратила смысл. Моя цель достигнута, совет отвергает меня. А кто я без цели? Она не ждет услышать ответ, но Рейнира никогда не оставляет последнее слово за кем-то другим. — Не знаю. Кто ты? Чего ты желала до всего этого? Алисента ни за что не расскажет ей правду. Я желала тебя. — Мне никогда не позволяли желать, — вместо этого произносит она. — И все же… Алисента проглатывает продолжение. И все же ей хочется. Хотелось тогда и хочется до сих пор, даже если желание это несбыточно. Когда-то она была бы счастлива продолжать жить такой жизнью, какой они жили в детстве, общаясь друг с другом и не думая о раздорах. Но это давно сделалось невозможным. — Почему тебя так заботило, с кем я спала? — спрашивает Рейнира. Алисента вновь поворачивается к ней, хватаясь за спинку стула, чтобы сохранить равновесие. — Ты солгала… — До этого, — резко перебивает Рейнира, напоминая Алисенте о спорах в палатах совета — Рейнира начинала упрямиться, если что-то задумает, и Алисента слишком часто оказывалась на пути ее ярости. — От одной мысли о том, что я переспала с Деймоном, ты потеряла голову в богороще. Ты вела себя как отвергнутая любовница, Алисента, а ведь мы тогда едва ли были друзьями! Почему… Рейнира запинается. Ее дыхание становится неровным, и в выражении лица что-то заметно меняется. У Алисенты сжимается все внутри. — Алисента, — шепчет Рейнира, и в этом имени звучит слишком многое, но самое худшее — понимание. Алисента поворачивается на каблуках, направляясь к двери. — Тебе пора уходить. — Алисента! — восклицает Рейнира. — Скоро мимо будет проходить стража, она услышит громкие голоса, — торопливо выговаривает Алисента, прижимаясь ухом к двери, — пока снаружи не доносится ни единого звука. — Уходи, если не хочешь, чтобы утром твоя голова украсила пику на стенах замка. Алисента ощущает приближение Рейниры еще до того, как слышит шаги. — Ты произнесла мое имя. У Алисенты перехватывает дыхание. Стыд переполняет ее, желание упасть на колени и молить богов о прощении становится сильнее, чем прежде — одно дело таить в себе нечистые мысли, избавляясь от них часами молитв. Но дать Рейнире узнать, дать ей увидеть… — Я услышала еще до того, как открыла дверь. Ты звала меня, — проговаривает Рейнира. — Так я тебя и нашла. Я не знала, где твои покои, теперь, после коронации Эйгона. Ее голос звучит почти нежно, принося неуместные воспоминания о днях, проведенных за чтением в богороще, когда мягкие пряди волос Рейниры рассыпались по ее коленям. О проведенных в этих четырех стенах ночах, когда она, смеясь, пряталась от служанок и отказывалась возвращаться в свои покои. По щекам Алисенты катятся слезы. Только Рейнира может так ее ранить, сделать так больно, чтобы она не удержалась от плача. Она прижимается лбом к тяжелой дубовой двери, держась одной рукой за щеколду. — Вдовствующей королеве нельзя оставаться в прежних покоях. — Не сосчитать, сколько свободных комнат отыщется Красном замке. Но ты выбрала эти. Мои. Рейнира подходит все ближе, ближе и ближе, пока Алисента не ощущает тепло прижимающегося к ее спине тела. — Ты видишь обо мне сны? — шепчет она. Сердце Алисенты колотится в груди, подобно колоколу Красного замка. В левой руке она по-прежнему сжимает рукоять ножа, а свой Рейнира давно убрала в ножны; одним движением запястья Алисента могла бы стать героиней Малого совета. Она проскальзывает между Рейнирой и дверью, вновь убегая в противоположный конец комнаты. — Это имеет значение? Рейнира медленно поднимает руки, чтобы снять капюшон. Такие же блестящие, как и всегда, серебристые мягкие локоны обрамляют ее лицо. — Между нами было так много ненависти. И все же, когда я смотрю на тебя, я не всегда испытываю отвращение. Столь откровенное признание вызывает у Алисенты одновременно и радость, и ужас. — Рейнира, ты забываешься. — Я ничего не забыла. А ты? И думать не надо, ответ отрицательный. За эти годы Алисента так изменилась в стремлении выжить, что, кем бы она сейчас ни была, она ничуть не похожа на себя прежнюю. Она — оболочка. Марионетка, за ниточки которой до сих пор дергает Отто Хайтауэр. — Порой мне снится прошлое, — уже мягче произносит Рейнира. — В детстве мы были близки. Я этого не забыла. Не забыла и Алисента. В то прекрасное лето их юности, до помолвки и предательства, ее так сильно заботило будущее. Рейнира хотела утешить ее, показать, что в первую брачную ночь не стоит бояться прикосновений. Она так и не позабыла дыхание Рейниры на своих губах, легкое, трепетное касание ее рук и самый сладкий поцелуй, который когда-либо знала. Она так и не позабыла обиду, причиненную словами отца, когда подслушавшая горничная все ему рассказала, или боль в коленях от часов, проведенных в молитвах о прощении в септе. Быть может, за все свои многочисленные грехи Алисента заслуживает всего, что с ней случилось. Быть может, боги ждали годами, чтобы однажды наказать ее за все совершенное. — Это была простая детская фантазия, — выговаривает Алисента, отчаянно сжимая рукоятку ножа и снова усаживаясь на кровать. Что-то в выражении лица Рейниры заставляет ее осознать, что на ней нет ничего кроме легкой ночной рубашки. — Греховные мысли лучше оставить в девичестве. Рейнира не обращает внимания на ее попытку увеличить расстояние между ними. Она садится на простыни справа от Алисенты, так близко, что их руки почти соприкасаются. — Родись я мальчиком, как, возможно, и должно было быть… Алисента резко оборачивается. Рейнира задумчиво смотрит куда-то вдаль. — Рейнира, — произносит она, не зная, что еще, умнее и лучше, можно сказать в этот момент, и Рейнира все понимает — она поворачивается к ней, неожиданно выглядя совершенно измученной. — Я бы и не подумала искать себе другую невесту. Я всегда это знала, — продолжает Рейнира. В ее голосе такая уверенность, будто она думает об этом далеко не впервые. — Я выбрала бы тебя. Разве это не показывает всю глупость конфликта? Ничего подобного не случилось бы, если бы я родилась с членом? Алисента не может не согласиться. — Но ты родилась девочкой. — Да, — тихо соглашается Рейнира. — Я хотела подняться в небо с тобой на драконе, чтобы увидеть чудеса света, ты помнишь? Алисента ни за что не смогла бы забыть. Она никогда не признается в этом, но ее сердце воспарило, как Сиракс, когда Рейнира это сказала. Не признается она и в том, что ей бы не хотелось, чтобы Рейнира родилась мальчиком. Она молчит так долго, что Рейнира вздыхает и отодвигается, словно собираясь подняться на ноги. Алисента сжимает ее запястье, касается рукой давнего шрама, чувствуя под пальцами следы своего гнева. — И есть одни только пирожные, — шепчет она. Рейнира улыбается. И от этого зрелища, давно забытого и в то же время до боли знакомого, у Алисенты щемит в груди. — Ты действительно помнишь. — Мы не живем в этом мире. — Да. Мы живем в мире, в котором вот-вот разгорится бессмысленная война, — произносит Рейнира, успокаиваясь, когда Алисента отпускает ее. — Я надеялась, что мое появление здесь поможет уговорить тебя. Алисента усмехается. — Глупый план. Как и появление в моей спальне. Я почти забыла о твоем безрассудстве. — Мне нужно было еще раз увидеть тебя. — Зачем? Я писала тебе, — говорит Алисента, пытаясь найти правду во взгляде ясных глаз Рейниры. — Ты не ответила. Зачем рисковать жизнью? Стоило мне закричать в септе, и тебя бы убили. — Я знала, что ты не станешь кричать. — Откуда? Мы обе изменились за прошедшие годы. За годы ненависти, горечи и сарказма. Смертей, обвинений и лжи. Я могла бы позвать стражу прямо сейчас, — лихорадочно проговаривает Алисента, поднимая стиснутый в левой руке нож. — Я вооружена. Один миг, и… Поцелуй Рейниры прерывает ее. Алисента забывает дышать. Возможно, ее горячность переходит к Рейнире — ее губы жадно целуют губы Алисенты, а рука опускается ей на бедро. Кажется, весь мир Алисенты сужается до ее прикосновений. Ее волосы пахнут дымом и драконьим огнем. Рейнира отстраняется первой. Она замирает на расстоянии вытянутой руки от неподвижных губ Алисенты, теплым дыханием касась чувствительной кожи, — Алисента с ошеломлением видит в ее глазах почти что испуг. Страх себя или своих необдуманных действий. Страх этой войны. А может, страх желания, но явно не лезвия в руке Алисенты. Нож со звоном падает на пол. Руки Алисенты ложатся на плечи Рейниры, обхватывают лицо, преследующее ее во снах, и она наконец-то сдается. Они откидываются на подушки. Рейнира лежит на ней сверху, подолы их юбок переплетаются, и сквозь грубую, простую ткань одежды септы Алисента чувствует ее тело; серебристые волосы Рейниры ниспадают, как занавес, и мягко касаются щек Алисенты, заставляя трепетать ее сердце. Она годами постыдно мечтала ощутить вкус Рейниры. Прикосновения ее губ и языка рождают в ней непреодолимое вожделение, сильнее которого она не испытывала никогда. Оно кажется зияющей пропастью в груди, всепоглощающей силой… Ревущим и расправляющим крылья драконом. Рейнира устраивается между ног Алисенты. Подол ночной рубашки задирается вверх, обнажая сперва колено, а затем и бедро. Рука Рейниры скользит по нему, словно поднимающиеся вверх языки пламени. Алисента отстраняется, жадно хватая ртом воздух. Огонь Рейниры поглощает весь воздух в комнате, от жгучего блеска ее глаз по коже бегут мурашки, но Алисента все же ощущает вину из-за того, что ее тело не до конца находится в ее власти. Губы Рейниры впиваются в ее горло, зубы безжалостно прикусывают мягкую кожу, и Алисента чувствует, как Рейнира улыбается, когда слышит, как она стонет. — Это грех, — задыхаясь и устремляя взгляд на полог кровати, шепчет Алисента, однако не может остановиться. Одной рукой она запутывается в волосах Рейниры, другой цепляется за одеяло, словно за якорь. — Рейнира… — Тогда давай согрешим, — выдыхает Рейнира, кусает Алисенту за шею так сильно, что остается отметина, и вдавливает бедро между ног до тех пор, пока идеальное давление не заставляет ее ахнуть. — В пекло богов. — Мы не можем, — бормочет Алисента, снова завладевая губами Рейниры. Стыд вынуждает сопротивляться, но ей не под силу прекратить поцелуй. — Это аморально. Абсурдно. Рейнира отстраняется, удерживая ее на месте, слегка касаясь ее подбородка. — И что, если так? Утром мы снова станем врагами, женщинами, причинившими друг другу невообразимую боль. Быть может, в следующий раз мы увидим друг друга сквозь пламя дракона, — проговаривает Рейнира, поглаживая Алисенту по щеке. В этот момент в ее глазах есть жизнь, которой Алисента не замечала со времен их юности, жгучее напряжение, постепенно угасшее за годы замужества и жизни в Красном замке. — Возможно, я явилась сюда не только затем, чтобы предотвратить войну. Возможно, я пришла, чтобы оплакать то, чего никогда не было. Чтобы попрощаться. Кроме напряжения во взгляде Рейниры — отчаяние, которого Алисента никогда не видела прежде. Тревога, противоречащая ее обычной дерзкой уверенности в своих силах. Страх. — Ты не веришь, что сможешь выжить в этой войне, — шепчет Алисента. Это не вопрос. Рейнира и не воспринимает его таковым. — Мне снятся мрачные сны. Боюсь, уже сделаны шаги, предопределяющие мою судьбу, — бормочет Рейнира, проводя большим пальцем по губам Алисенты. — Я не вижу пути, который не завершается огнем и кровью для наших домов. Наклонившись, Алисента соприкасается с ней лбами. Когда-то это был привычный жест утешения. Он действует безотказно. — Порой мне кажется, что я теряю рассудок, — шепчет она. — Что итогом моей жизни будут десятилетия страданий и боли. Думаю, мы обе не увидим конца этого конфликта. — Тогда давай проведем эту ночь вместе, — предлагает Рейнира, хватая ее за бедро. Надежно удерживая. — Забудем происходящее, снова станем теми девочками, которыми были когда-то. Проводим их навсегда. Они этого заслужили. — Разве? — спрашивает Алисента. Заслужила ли я? Заслуживала ли когда-нибудь? Рейнира улыбается, напоминая Алисенте о взгляде, с которым когда-то шла в Драконье Логово на занятия. — Если нет, тогда давай сделаем то, чего не заслуживаем, как сделал бы каждый. Давай подарим друг другу эту ночь. Большой палец Рейниры вновь касается губ Алисенты, и на этот раз та приоткрывает их, чтобы взять его в рот. Она посасывает его, с наслаждением наблюдая, как светлые глаза Рейниры темнеют от вожделения. Когда Алисента отпускает ее палец, Рейнира скользит влажной подушечкой вниз, пока не накрывает ее грудь ладонью. — Ты изменишь мужу со мной? — выгибаясь под прикосновением, спрашивает Алисента. В улыбке Рейниры сквозит сожаление. — Быть может, нам обеим следовало бы изменить чему-то большему. И все могло бы сложиться совершенно иначе. Алисента едва ли может себе это представить. Пожалуй, их жизнь была бы похожа на сон, преследовавший ее в первые дни замужества — забыв о долге, они с Рейнирой взмыли бы в облака на спине Сиракс навстречу свободе, сбегая от кошмара реальности, чтобы жить во грехе где-нибудь в Эссосе. Безумная фантазия, ведь Рейнира к тому времени уже почти ее ненавидела. Крик, доносящийся из непроглядно темных глубин отчаяния. На этот раз Алисента сама целует Рейниру. Решение принято, и она отдается во власть желания. Меланхолию молниеносно сменяет безумие. Алисента стягивает простое одеяние септы, оставляя Рейниру в одном белье, и, когда Рейнира снимает с нее через голову ночную рубашку, сама остается совсем без одежды. Видеть друг друга обнаженными им не впервые. Раньше они купались и переодевались вместе, зашнуровывая платья друг друга, но с тех пор их тела изменились. От времени и беременностей исчезла прежняя стройность и появились растяжки. Но несмотря на это, Рейнира сильна. От постоянных полетов на драконе у нее мощные бедра и крепкие плечи. Рейнира, похоже, резкого контраста с Алисентой не замечает. Она избавляется от нижнего белья и прижимается к Алисенте всем телом. Алисенте кажется, что до сих пор она дышала вполсилы, но стоило Рейнире протиснуть между ее ног бедро, как она в первый раз в жизни наполнила легкие воздухом. От осознания правильности происходящего у нее кружится голова. Рейнира — отнюдь не Визерис, вяло вбивавшийся в нее старик, пока она молилась, чтобы это поскорее закончилось. Рейнира — вовсе не Кристон, так отчаянно старающийся угодить и зачастую терпящий неудачу. В Рейнире течет кровь дракона. Рейнира не желает просто-напросто использовать ее тело, чтобы получить удовольствие. Она собственнически покусывает горло Алисенты, посасывает соски, пока та не начинает молить, и когда Алисента, наконец, просовывает ладонь Рейниры себе между ног, она целеустремленно берется за дело. Алисента едва сдерживается от стонов наслаждения, которые услышит весь Красный замок. Пальцы Рейниры каким-то немыслимым образом находят те самые точки, с удивительной точностью удовлетворяя постыдные потребности Алисенты. Именно это она искала в отношениях с Колем и так и не нашла в полной мере — что-то, хотя бы на время позволяющее позабыть о том, в какую катастрофу превратилась ее жизнь; пылкую страсть, затмевающую все совершенные ею ошибки. Разумеется, обрести это возможно только с Рейнирой. Их тела движутся в одном ритме, словно у каких-то отчаянных любовников в грязном переулке Королевской Гавани. Серебристые волосы рассыпаются по груди Алисенты; на ее коже проступают капельки пота, она сильнее насаживается на пальцы Рейниры, когда к трем добавляется и четвертый. Семиконечная звезда на цепочке, кажется, обжигает, но Алисента не молится. Она не откидывает назад голову, не закрывает глаза и не глядит в потолок. Она не сводит взора с Рейниры, восхищенно запечатлевая в памяти каждый миг. Конец приближается чересчур быстро. — Рейнира, — выдыхает Алисента. — Прошу… Она еще шире раздвигает ноги и подается бедрами навстречу ладони Рейниры, будто бы балансируя на лезвии ножа, и надвигающаяся потеря контроля пугает ее больше, чем она ожидала. Во снах она никогда не заходит так далеко — как правило, она просыпается прежде, чем достигает оргазма, и либо притупляет боль вином, либо зовет Кристона в попытке ее заглушить. Иногда ему удается, но удовольствие никогда не бывает таким неимоверным. Она не может остановиться. Она не желает останавливаться. Рейнира не сбавляет темпа движений. Напротив, удерживая ее взгляд, она ускоряется, толкаясь в Алисенту пальцами под таким углом, от которого кипит кровь. — Алисента, — шепчет Рейнира, свободной рукой хватает ее за руку, переплетает их пальцы и крепко сжимает. Ее голос срывается от захлестывающих эмоций. — Я так соскучилась по тебе… Именно это, прежде всего, и помогает ей переступить грань. Эти слова напоминают о том, что в другом мире все могло бы случиться иначе, что это могла быть ее брачная ночь, обручись она не с королем, а с принцессой. И тогда Рейнира бы точно взошла на престол, и важна бы была только юношеская любовь, а не проблемы наследия. Если бы только боги не осуждали, а благословляли брак между женщинами… В том, другом мире, они могли бы быть вместе каждую ночь, а не в единственный светлый миг перед наступлением темноты. Алисента кончает, сжимая плечо Рейниры до побелевших костяшек пальцев. Сила оргазма ошеломляет — он захлестывает Алисенту волнами, словно религиозный экстаз, о котором иногда говорят септы, глубокий и всеобъемлющий, такой, какого она всегда считала себя недостойной. И каждая мысль о том, что причиной всему Рейнира, кажется, продлевает блаженство. Алисента цепляется за нее, дрожа всем телом и, несмотря на физическое удовлетворение, ощущая себя откровенно несчастной. Ей хочется большего. Хочется всего. Она — человек нечестивый и мерзкий, движимый лишь одним вожделением, и только в эту ночь ей позволено вырваться из своей клетки. Алисента извивается под врагом, настойчиво впиваясь ногтями в спину Рейниры. Рейнира приятно вздрагивает. — Я хочу прикоснуться к тебе, — шепчет Алисента, надавливая на плечо Рейниры, пока та не соглашается поменяться местами. Она проводит пальцами по ярко-красной отметине, оставшейся от зубов. — Я хочу… Попробовать тебя на вкус… Желудок Рейниры сжимается под прикосновениями Алисенты. Каштановые пряди волос смешиваются с серебристыми, прежде чем Алисента медленно опускается ниже — у Рейниры тоже растяжки на животе и груди, и Алисента проводит по ним губами и языком. Она никогда не испытывала желания угодить и ублажить. Она стискивала зубы, когда приходилось прислуживать, и чувствовала силу, когда прислуживали ей самой; теперь же, в первый раз в жизни, Алисенте хочется преклонить колено. Ничего подобного она раньше не делала, но усилия Кристона наталкивают ее на одну мысль. Короткие влажные от возбуждения волосы между ног Рейниры такие же светлые, как и на других частях тела. Когда Кристон делал это для Алисенты, она велела ему опускаться на колени на твердые камни, а сама усаживалась перед ним; сейчас она просто пододвигается к краю кровати, раздвигает ноги Рейниры и устраивается между ними. Две королевы на равных. Она почти ожидает, что Рейнира на вкус окажется как огонь, что языки пламени проникнут ей в рот и сожгут изнутри. Однако вкус у нее такой же, как и у самой Алисенты: сладковатый, солоноватый, и оттого еще более притягательный. Рейнира вздыхает и зарывается пальцами в ее волосы, когда Алисента проводит по ее щелочке языком. В приступе жестокого самобичевания Алисента задается вопросом, сколько раз кто-то делал такое для Рейниры, сколько раз она получала наслаждение, пока Алисента страдала? Способен ли угождать Деймон, или он эгоистичен в постели? Нравится ли эта ласка Рейнире? Алисента безмолвно клянется затмить всех, кто был до нее. Раз уж ей позволено сделать это лишь один раз, она позаботится о том, чтобы Рейнира вспоминала об этой ночи всю дорогу до Драконьего Камня, а может быть, и еще дольше. Рейнира раздвигает ноги так широко, что этого окзывается почти достаточно, чтобы довести Алисенту до оргазма еще раз. Она жадно прижимается к губам Алисенты, вздрагивая и задыхаясь при каждом движении ее языка, и ни на секунду не отрывая от нее горящего взгляда. Покачивая бедрами, она несильно тянет Алисенту за волосы, и Алисента прикрывает глаза от чистого, декадентского удовольствия. Она не позволяет векам надолго сомкнуться; желание впитать в себя каждый миг перевешивает все остальное. Рейнира больше никогда не посмотрит на нее с таким вожделением. — Жаль, что ты не можешь увидеть себя, — выдыхает Рейнира, сильнее стискивая пальцами волосы Алисенты, словно желая, чтобы они не загораживали ей обзор. — Ты такая красивая. Алисента стонет, уткнувшись ей между ног. Это ничуть не похоже на те жестокие обличающие слова и невыразимые истины, которые говорит Рейнира из ее сновидений, которые нашептывает Алисенте собственный разум. Рейнира видит ее такой и считает, что она красива. Это низко и очень вульгарно, но Алисента испытывает неподдельный восторг. Она поклоняется Рейнире с большим благоговением, чем молится в септе. — Войди в меня пальцами, — просит Рейнира. Алисента делает это без колебаний. Ее два, а затем и три пальца без труда проскальзывают в Рейниру, и, услышав стон удовольствия, Алисента начинает двигаться в плавном, почти что медитативном ритме. Она посасывает и ласкает клитор Рейниры, слегка сгибает внутри нее пальцы и внимательно следит за реакцией, пока Рейнира не начинает дрожать, напрягаясь каждым мускулом своего тела. Алисента сидела в кресле короля на заседаниях Малого совета и принимала решения вместо него. Она спорила с лордами и добивалась своего всеми силами. Она вырастила мальчика, который теперь восседает на Железном троне. Но никогда до этой минуты она не чувствовала истинной силы. Удовольствие Рейниры ощутимо физически, она безмолвно просит о большем, и Алисента решает ей не отказывать. Рейнира достигает пика со вскриком облегчения, до того громким, что он эхом отражается от каменных стен. Это опасно и неразумно, но Алисенте все равно — она завороженно следит за хаотичными движениями бедер Рейниры, скользит внутри нее пальцами и ласкает до тех самых пор, пока вспотевшая и обессиленная Рейнира, наконец, не падает навзничь. Алисента прокладывает дорожку из поцелуев на внутренней стороне бедра Рейниры. Та бесстыдно лежит перед ней, раскрасневшаяся и влажная, и все еще сжимает ее пальцы мышцами. Алисента выходит из нее только тогда, когда Рейнира сама просит об этом. На несколько коротких мгновений Алисента притворяется, что все не так, как на самом деле. По просьбе Рейниры они устраиваются на кровати: Алисента усаживается, прислонившись спиной к изголовью, а Рейнира кладет голову ей на колени. Серебристые пряди рассыпаются по бедрам Алисенты. Алисента перебирает их пальцами, едва слышно напевая песню о королеве Нимерии. Когда-то Рейнира эту мелодию очень любила. — Знаешь, если бы я могла выбирать, — произносит Рейнира, проводя рукой по светлым растяжкам на своем животе. — Я бы, наверное, никогда не рожала. Алисента смеется. Она не помнит, когда смеялась в последний раз. Кажется, смеяться ей не положено, но в эту ночь она нарушает все правила. Рейнира улыбается ей, словно в безопасности своих прежних покоев тоже забыла о разделяющих их годах. Она хватает Алисенту за руку и невесомо целует ладонь: — По-моему, я задержалась. — Еще пара минут не помешают, — с улыбкой отвечает ей Алисента, но веселье длится недолго. В холле раздается лязг тяжелых доспехов и приближающиеся шаги. Алисента выпрямляется. Рейнира приподнимается на локте, когда закованная в сталь рука трижды стучит в дверь. — Королева Алисента? Мы слышали крик, — произносит приглушенный голос. Это не рыцарь Королевской гвардии — простой стражник на патрулировании. — Вы в беде? Рейнира встречается взглядом с Алисентой. На ее лице оправданная паника — не будь дверь заперта на задвижку, случись что-то в замке, из-за чего в покои королевы мог бы войти охранник… — Дурной сон, — кричит Алисента. Ее голос заметно дрожит. — Я в порядке. Продолжайте обход. — Как пожелаете, Ваша Светлость. Шаги затихают, и Рейнира глубоко вздыхает. — Они пройдут, и менее через три минуты появятся другие, — тихо говорит Алисента, и прежняя легкость бесследно покидает ее. — Они обходят сперва королевские покои, а затем детское крыло, в котором спит Хелейна. Сейчас — лучший момент для того, чтобы скрыться. Рейнира кивает и тянется за одеждой: — В таком случае, мне стоит спешить. — А если кто-нибудь увидит тебя? — спрашивает Алисента, поднимаясь и натягивая через голову ночную рубашку. — Что тогда? Рейнира пожимает плечами, снова надевая капюшон септы и пряча под ним серебристые волосы. — До сих пор моя маскировка не подводила. В Алисенте впервые за долгие годы просыпается забытая нежность. Такую Рейниру она любила и ненавидела. Дерзкую, безрассудную и храбрую. Они вновь замирают в противоположных концах зала, и пропасть между ними кажется непреодолимой. Капюшон септы скрывает отметину, которую Алисента оставила на плече Рейниры. В глубине души она хочет, чтобы этот след от укуса не исчез никогда — чтобы, если Рейнира падет в одной из грядущих битв, ее тело нашли со следами иррациональной, греховной любви Алисенты, оставшейся с ней навсегда. — Значит, это конец, — шепчет Алисента. В комнате становится так тихо, что она слышит, как слезы падают на ночную рубашку. — Да. — И ты вспомнила все причины, по которым меня презираешь. Рейнира сглатывает и молчит. — Тебе следует уходить, — произносит Алисента, поспешно вытирая мокрые щеки. — Не думаю, что тебе суждено погибнуть этой ночью. — А я могла бы, — на грани слышимости отвечает Рейнира. — Сегодня у тебя было много возможностей закончить этот конфликт. Нож Алисенты до сих пор лежит на каменных плитах пола, и по случайности, которая ощущается почти как предательство, острым концом указывает на Рейниру. — Он не закончится, — признает Алисента. — Теперь в него вовлечено все королевство. То, что мы начали, переживет нас обеих. — Тогда на войну, — кивает Рейнира. Алисента больше не в силах говорить. В горле у нее пересохло, на языке вертятся сотни невысказанных слов. — Прощай, Алисента, — шепчет Рейнира. А после уходит. Ошеломленная, Алисента подходит к туалетному столику, открывает шкатулку с драгоценностями и отодвигает в сторону браслеты и ожерелья, чтобы добраться до самого нижнего отделения; на дне, в обитой бархатом выемке, она находит кольцо. Золотое, инкрустированное крупным рубином в окружении двух маленьких изумрудов. Точь-в-точь как то, что до сих пор носит Рейнира. Когда-то принцесса подарила его своей дорогой подруге. У Алисенты не раз возникало искушение расплавить его, бросив в камин, но вместо этого она прятала его здесь. Прерывисто дыша, она надевает колечко на палец. — На войну, — шепотом говорит Алисента.